Мама мыла раму

Мама мыла раму. Мыла не тряпкой, не щеткой, не газетой. Мыла руками. Она проводила ладошкой по стеклу раз, другой, третий, и оно начинало переливаться, как бензин в луже. ОН сидел в крутящемся кресле и нежился в радужных бликах, с каждым мгновением становясь насыщеннее, объемнее, реальнее. Почему так, никто не знал.
На следующий день все повторялось. Смог, висевший над городом, делал окна глухими.
Руки мамы истончались. Несколько месяцев такой работы, и руки стирались. Исчезали. Много их, женщин с истлевшими руками, просили у нас милостыню. Им редко подавали. Их считали предателями. Но мама говорила, что один дивный день на свободе лучше ста безрадостных в поле. И лучше вообще без рук, чем язвы на ногах за горсть риса.
Я любил мамину работу и маму за работу. Утром, дребезжа на ухабах фанерными окнами, за нами приезжал автобус. Нас провожали презрением, а вечером самые голодные приходили меня послушать. Я выбалтываю не все. Когда мы с мамой пришли в первый раз, ОН дал мне стакан.
— Пей, — сказал ОН. – Люди пьют.
А чего там пить, если стакан пуст. Потом я понял, что там вода. Прозрачная, как стакан. Ребятам я не стал говорить. Побьют еще за выдумки.
Мама мыла рамы, а я мог есть не переставая. Поэтому мама не торопилась. Она рассказывала ЕМУ истории, ОН впитывал их, как будто тоже ел, и просил добавки. Называл ее лучшей.
Я с НИМ согласен. Мама лучшая, пока работает. А потом… Ее даже съесть нельзя будет. Тела мойщиц разлагаются прежде, чем они умирают.
Швед обещал ей место с видом на Цветную реку. Пластиковые бутылки, под которыми течет вода, меняются местами, как в танце. Иногда вылезает та, что касалась воды. Масленая и черная. Это редкость, потому что она тяжелая. Поэтому река цветная. Черного почти нет. Река будет напоминать маме о чудесной еде, которую я ел, а Швед никому не даст ее в обиду. Мы уже выкупили пай.
Вечером, засыпая, я решил загадать желание, когда буду пробовать новую еду. Быть Шведом. Оно непременно сбудется. Так говорит мама, когда моет рамы.