Oh my love

Джон сидел на золотой ветке старого финикового дерева в райском саду и мечтал:
— Как было бы хорошо, если бы я в тот ужасный день никуда не выходил из дома, — думал он, — просто, остался бы дома. сел за свой белый рояль Steinway и сочинил ещё одну прекрасную мелодию. Я бы придумал много прекрасных мелодий, и они бы все превратились в гениальные песни. Ведь у меня все песни были гениальными, так почему же и всем последующим не быть такими же гениальными.
Моя Йоко приготовила бы нам вкусную еду, и мы сидели бы с ней за большим семейным столом, пили красное вино, ели и мечтали. Мы так любили с ней мечтать! Мы превращали свои мечты в жизнь, а жизнь в искусство. А потом, когда бы уже день подошёл к концу и наступил тихий вечер, улеглись бы голыми в нашу огромную кровать, обнялись и стали бы смотреть какой-нибудь старый престарый фильм про любовь, но только чтобы в нём обязательно, звучала моя любимая OH MY LOVE, я её любил больше всех, в той прекрасной жизни.
Он не заметил, как к нему тихо подошёл Джордж, наклонился к его лицу и почти шёпотом сказал:
— Опять мечтаешь старина, брось, что было то было, мы прожили хорошие жизни, у нас было всё чего только не пожелаешь: слава, жёны, дети, деньги… У наших ног был весь огромный мир!

— Да, уже ничего не вернуть, да и надо ли, столько прошло времени. Надо быть там, где ты есть сейчас и научится радоваться другой, новой жизни, а ты всё грустишь. Знаешь, я здесь научился читать чужие мысли и ценить будущее. Наше будущее — это вечность в сердцах людей. А наши песни?! Песни- теперь живут своей жизнью. Они вроде бы и наши, но в то же время и всех. А помнишь, как мы записывали твою OH MY LOVE? Ты нам её наиграл, потом мы потихонечку начали подыгрывать, и так постепенно, раз за разом, что-то стало появляться, мелодия получила больше нежных красок, как всё это было славно. Мы много курили, думали и писали. Писали, писали, писали, проходили раз за разом, одни и те же такты, доводя её до совершенства. Помнишь, как к нам подошла твоя Йоко, что-то всем долго говорила, а её никто не слушал, а она говорила и говорила. Помнишь?

— Помню, конечно же помню! Эта Йоко умеет быть такой смешной и настойчивой! Да она такая! — ответил, расчувствовавшись Джон и приподнял пальцами левой руки свои круглые очки в верх, смахнув ладонью правой руки набежавшую на глаза едкую слезу, — конечно помню дорогой мой Джордж, -сядь рядом, друг, — сказал он и потянул его за красный широкий рукав его эдвардианского костюма и обнял за тонкую шею. Ты знаешь я очень переживаю за всех: за Йоко, за моих сыновей, за нашего бесшабашного Ринго, особенно переживаю за Пола, как он там без меня, мы с ним с самого детства вместе, он ведь на самом деле очень ранимый и совсем одинокий. Понимаешь, Джордж? Он, как взрослый ребёнок.

-Понимаю, Джон, я понимаю. Пол хороший, парень!
Джордж уронил голову на плечо Джона, и они вместе заплакали, изредка произнося понятные только им фразы. И где- то совсем далеко -далеко, едва касаясь воздуха звучала прекрасная мелодия OH MY LOVE, как бы говоря о том, что она здесь, с ними, а значит их уже трое и не так уж всё и плохо, на самом деле:

«I feel the life, oh I fell love» — вот наша жизнь, и наша любовь.

19.07.2026