Нур

Чернотопье полно ящерами и их видами. В одной из таверн я сидел с одним Аргонинанином, жирным, склизким и наглым. Из его рта даже эль просачивался каплями, мерзко падая на игровую доску. В этих краях соревнуются в «хнефтал», чернотопский аналог северной нордской игры. Расстановка фишек, кости и азарт, как и во многих других играх, но аргониане признают только свою версию, считая ее исконной, хотя это, конечно, не так.

Мой компаньон провожал меня к пустыне Нур когда мы оказались в его родных землях, и путешествие заметно затормозилось. Зир’зарцги, так его звали, хотел подольше задержаться и подкреплял это тем, что «нам нужно получше снарядится, иначе в пустыне мы подохнем как мыши». Зир’зарцги вообще много говорил не по делу, был совершенно чудным, но именно этого провожатого мне посоветовали как единственного, кто знает путь между чернотопьем и землями Нур. Потому терпеть его приходилось уже много месяцев.

Вечная самоуверенность на фоне его абсолютной рассеянности смотрелась странно. Ему всегда казалось что он «рулевой», и никто не может понять ход его мыслей, тогда как на самом деле, им двигало лишь хаотичное ощущение «нужного пути» и известный только ему самому, строящийся по ходу событий, план. Он бесспорно знал направление, так или иначе выводил меня к нужному месту, но «неправильные знаки» или «деревни с одинаковыми названиями» нам встречались часто.

Другого провожатого у меня не было, Аргониане славятся своим преступным нравом, потому выбирать не пришлось. И вот в таком подавленном настроении я смотрел на Зир’зарцги, с азартом бросающего кости на грязную доску, ему сегодня везло. Жарко и влажно, что норма для черных топей, но не для меня. В липкой таверне мошки витают вокруг, у кого-то под столом квакает лягушка. Аргониане любят держать их при себе как питомцев, их не нужно кормить, и всегда наслаждаешься превосходством над низшим созданием, к тому же ее можно просто выбросить, когда надоест. Зар’зарцги не уважал этой традиции, для него она была «бесполезным занятием».

Когда в очередной раз Зир’зарцги выпал хороший камень, к нему рядом сел аргонианин в рваных тряпках

-Давно не виделись! — улыбка была очевидно приторной, — не пугайся, играй, играй.

Зир’зарцги занервничал, неуверенно переставил фишку и сложил дрожащие руки.

-Вот ты везде ходишь, а ко мне не заходишь, почему? Я не в обиде, потому приглашаю тебя к себе. Этот человек с тобой? Твой друг? Идемте с нами, не оставаться же вам в диких диких местах совсем одним.

Выбора у нас не было, аргонианин хоть и казался бродягой, но его голос, движение, улыбка и глаза, — угроза, мы не могли отказаться.

Нас вели в самый дальний угол деревни, среди тряпичных домиков и лачуг, вокруг глаза, все смотрят на нас, как мы спускаемся в нору. На входе никого, только лаз, ведущий вниз, в темноту. Ящер отвел Зир’зарцги в одну из комнат и запер дверь. У меня отобрали все вещи и одежду, выдали платье из местной лозы и заперли в сырой земляной камере. Свет сюда не проникал, глаза потихоньку привыкли, кроме шороха мышей я не слышал ничего.

Время шло, иногда мне приносили лягушек, немного зеленоватой воды, тянулись месяцы, и никто не приходил. Начал слышать голоса, иногда разные, где-то я их уже слышал, иногда говорил один человек, и мне казалось, что этот голос где-то рядом, хотя все так перемешалось, что отличить голос в голове от настоящего я уже не мог. Когда я постучал в стену, то услышал, как звякнули цепи, кто-то повернулся и стал невнятно хрипеть. Он стал издавать звуки, раньше я их не замечал, хотел с ним поговорить, но так давно этого не делал, что уже сам мог только хрипеть. Незнакомец стал разговаривать, тихо и медленно, он разговаривал не сам с собой, он знал, что я его слышу, он говорил иногда, но в одно и то же время. Его внутренние часы звенели в этот момент и он говорил, потом его голос слаб, цепи переставали звенеть, и он засыпал. Его история, мне казалось, что я и сам в бесконечной дороге.

«Нур»

Когда темнота спускается, на небе остается звезда. Ее свет, высота, точность и яркость. Луна отражается, песок окрашен голубым, тени скрывают барханы. Нур держался на своем верблюде, тот шел вперед. В пустыне нет указателей, не к кому обратиться, кроме неба.

Сейчас Нур жалел, что никогда не был в море, потому что сейчас, единственная, самая яркая звезда, значила для него столько же, сколько и для верблюда, что упрямо шел вперед. Вспоминались свежие леса, где воздух настолько легок, что возможным казалось все, в том числе и этот переход. Нур чувствовал, как по бархатному холодному песку позади, шествует что-то холодное, невидимое, но ощутимое. Оно двигалось ровно с той же скоростью, что и его верблюд, и когда тот делал свой неспешный шаг, легкий ветер позади немного поднимал белый песок.

Всю ночь не сомкнуть глаз, горизонт однообразно маячит в сухих уставших глазах, а сзади, все также идет холодный ветер. Наконец небо стало светлеть, а граница синего стесняться над восходящим солнцем, холод возле спины исчез. Лазурь океана заблестела ровной гладью. Между ней и белым песком возвышались высокие золотые шпили. Это был город Нур. Его стены были сделаны из того же песка, но они сияли вместе с бесчисленными куполами, а середина их была описана тонкой блестящей линией.

Когда верблюд остановился, Нур упал на землю. Над его головой склонился человек в сером одеянии. Его слова не значили ничего, только звуки гудели в голове.

-Ты гражданин? Живой? — удивленно спрашивал бедуин, но Нур ему ничего не отвечал, тогда торговец полил воды ему в рот и спросил еще раз

-Воды…. — прохрипел Нур

Купец взял верблюда под уздцы, положил сверху иссохшее тело путника и направился в город.

«Нур’кала»

В торговой лавке купец поучал сына. Безделие — вот что он хотел выбить из его головы. Мать отчаянно защищала сына, чье богатство, благодаря таланту отца, было дано с рождения. Жестокое непонимание, возникшее между мужчинами, — не может разрешиться любовью матери.

-Я бы мог найти здесь что-угодно, если бы только захотел! — кричал сын навзрыд

-Так захоти! Почему я должен велеть тебе!? Ты свободен, твоя судьба в твоих руках! Почему ты не понимаешь?! Кто хочет, тот всегда найдет!

В дверь постучались. Крик прекратился, на пороге показался брат хозяина дома.

-Брат, выйди со мной на двор

На дворе стоял верблюд, на нем висело бездыханное тело оборванного каджита.

-Зачем ты притащил мертвеца на мой порог!? Сбрось его в море, это ведь не наших рук дело, так ведь?

Брат устало покачал головой и взял Каса за плечо, глаза его выражали разочарование.

-Когда-то и ты жил за воротами, вспомни. Я знаю, нет никакой выгоды в том, чтобы держать этого кота у себя дома, но подумай сам, возможно нам воздастся позже? Кто знает, вдруг он вовсе не рванец, а гражданин?

Хозяин обратил внимание на оборванные серые тряпки каджита, раньше это было белое платье.

-Неси его в дом.

«Приют»

Мягкое темно-синее облако медленно расползалось по небу, снизу, на горизонте, золотым отблеском белого города отражалось солнце, сверху, над самой головой, лазурное чистое пространство легко несло на себе перистый воздух. В каменном доме Нур лежал без памяти, его тело трусилось в ознобе, бред сочился сквозь грязные желтые клыки и сухие губы.
Недели проходили незаметно, без памяти, в полусне, мимо бродили люди, маленькая каменная крепость служила домом для двух семей, бессвязный гул постоянно проносился мимо.

Жена хозяина ухаживала за гостем, дом для нее значил многое, здесь был ее храм, здесь была ее честь и гордость. Дети с интересом смотрели на незнакомца, его усы, клыки, шерсть, все это было удивительно и жутко, и они шли к нему, как мотыльки на огонь. Хозяин дома смотрел на Нура с презрением, было ошибкой занести его в дом, а теперь, когда жена приняла его как гостя, невозможно выгнать обратно.

Нур постепенно приходил в себя, через пару месяцев он уже неплохо говорил на местном диалекте, иногда вставал, опираясь детские плечики. Кас дал себе слово, что как только каджит выйдет за порог, дверь навсегда закроется.
В одно утро Нур вспомнил о своем верблюде

-Хозяин, мой верблюд жив?

-Пойди на двор и посмотри сам — Кас сложил руки и стал провожать каджита взглядом, тот медленно хромал к двери
Наконец, когда Нур подошел к деннику, его верблюда там не оказалось, он обернулся к двери, только пронзительный взгляд Каса мелькнул в проеме. Он все понял, до главных ворот города оставалось несколько домов. Он проходил мимо внимательных глаз, но смотрел на белые ворота с золотой линией. Справа громко ругался Аликр’ец, он держал в руке неотесанный серебряный самородок. Нур стал щупать поясницу, сумочка была на месте, на тонкой веревке, размером с ладонь. Он подошел к торговцу и тот сразу переменился, приторно улыбаясь.

-Если несете последнее, то я точно дам вам лучшую цену, я уважаю старость, вам нужно достойно дожить ваши годы — Аликр’ец не переставал улыбаться и покорно складывая руки, кланялся.

Нур достал из сумочки один из десятков зеленых изумрудов, размером с ноготь большого пальца и положил перед торговцем

-Господин! Откуда этот сур’айн? Потрясающе чистый! Такой камень может украшать самую красивую гражданку Нур’полиса! Я дам вам 15 золотых нур’ов! Мало? Я дам 20! Нет… 30! Тридцать золотых нур’ов! Идет?

В голове Нура стал бродить чей-то голос, это был его родной язык, но явно не его собственные мысли. У некоторых каджитов с рождения особо острый слух, таких детенышей сразу видно, они постоянно кричат и закрывают уши. Тогда их накрывают огромным медным чаном и сильно бьют в него, чтобы ребенок оглох. Нура растил одинокий монах отшельник, в этом месте, среди зеленых лесов, возле каменистых гор, всегда была тишина, потому и Нур сохранил свой дар, со временем научившись отсекать все громкое и концентрироваться на тихом, особенно в моменты задумчивости.

-Не вздумай соглашаться, рваный кошак! Посмотри на меня! — слева от прилавка Аликр’ца стояла ветхая лачуга, из под тряпичного навеса выглядывал каджит, его лицо было скрыто куфией, но хвост лежал рядом и мерно бился о землю. Нур слышал шепот этого каджита. Тогда он взял обратно свой камень, оставив Аликр’ца в недоумении бренчать своим золотом и украшениями, ругаться и кричать. Нур подошел к каджиту, тот сидел на земле, кошачий взгляд угрюмо осматривал его снизу вверх, тогда каджит протянул лапу.

— Давай сюда — он осмотрел камень — у тебя ведь много таких верно? Удивительно, что ты прошел такую даль, до Сур’калы не менее года пути, если бы кто-то узнал за камни, тебя бы убили еще в топях. — каджит открыл ветхую шкатулку рядом с собой и положил туда камень — Иди за мной

Они зашли в лачугу, незнакомец снял рваный ковер с пола и достал оттуда сундук, окутанный в парусину, пропитанную маслом. Внутри лежало белое платье, оно сияло чистотой, шелковые рукава неспешно колыхались на сквозняке.

-Я дарю тебе жизнь в белом городе, а взамен беру у тебя камни, ты согласен?

Нур кивнул, они обменялись и он вышел из лачуги в белой кондоре и шемаге, скрывающем его лицо, по центру лба его сиял зеленый изумруд. Аликр’ец обернулся на него, еле просачиваясь сквозь свой прилавок он в спешке, разрывая свои золотые одежды, свалился на песок и стал кланяться белому призраку пустыни. Красные глаза Нура устало смотрели на торговца, каджит кивнул ему в ответ. Неспеша Нур подошел к воротам, огромные сияющие створы распахнулись перед ним, и он вступил в белый город.

«Белый город»

Первыми были голоса, но не те, что гогочут вокруг, а те, что беззвучно сияют, тысячи великих голосов отражаются от белокаменных стен и громогласно звучат, заставляя город дрожать. И единственный, кто слышал эти голоса, зашел мгновение назад, тогда как все те, кто ходят рядом, замечают лишь гогот.

Нур закрыл глаза и стал слушать. Одни жили здесь много веков назад, другие — несколько тысяч лет назад, но их голоса не погасли. Их слова невозможно разобрать, лишь полнокровное стремление ввысь Нур чувствовал каждым волоском своей густой шерсти.

Так встретил его белый город. Все, что было на земле — стало неважным, ведь в этот момент в небе летают бессмертные ангелы, что поют великие песни.

Он шел по улице, мимо него проходили люди в белых одеждах и неспеша пригибали пред ним головы. Они покорно опускали глаза, некоторые останавливались, расступались и провожали его низким поклоном. Белые каменные плиты вели по центральной дороге, всюду сияли стены и ткани навесов. Золотая нить прошивала город где-то высоко, там где высились башни. Яркий свет и отблеск слепили глаза.

Большая арка в одной из стен вела в постоялый двор. Внутри все изменилось, ветхие деревянные балки должны были обрушиться на голову, старые стулья и протертые столы беспорядочно разбросаны, на них сидят оборванные посетители, пьющие желтую воду. Нур обратился к хозяину, низкому тощему человеку без волос и бороды. Тот испугался своего гостя, упал в ноги и стал что-то громко и быстро говорить, Нур показал рукой, чтобы тот поднялся, хозяин выполнил его просьбу. Тогда Нур еще раз попросил его о ночлеге, маленький человек просил не оставаться здесь, ведь его постоялый двор служит убежищем для бедняков, которым нельзя выходить на белые улицы. Нур снял зеленый изумруд со лба и протянул вперед. Хозяин отказался и в слезах, кланяясь, повел своего гостя в покои.

Грязные тряпки огораживали одно место от другого, тусклый свет единственной лампы и жуткий вязкий запах. Здесь Нур расположился на ночь. Белые ткани, в которых он был быстро стали серыми, царящая здесь тишина напоминала ему о доме.
Зеленые заросли густых лесов и густой туман над бескрайними горами Сур’дзинцы. Здесь он стирал ноги в поисках зеленых вод, стирающих тонкой струйкой из трещин, там находились залежи изумрудных камней. И тогда, радостно перепрыгивая через коренья огромных деревьев, он бежал к своему отцу, что приютил его в младенчестве.

-Послушай меня, Нур. Ты уже здесь, не нужны нам зеленые камни, оставь их в воде. Я прожил много жизней и видел, как изумруд разрушает судьбы…. Как жаль, что ты не поймешь этого, пока сам не разрушишь свою.

Нур проснулся, глубокой ночью его взяли под руки и потащили куда-то. На голову надели мешок, так что теперь он чувствовал только как гладкие мраморные плиты сменились сначала на песок, а затем на мелкий острый камень. Затем его подняли на ступени и он снова ощутил шлифованный камень. Когда с него сняли мешок, он оказался в просторной библиотеке, забитой свитками на несколько этажей вверх. К нему подошел мужчина в белом одеянии, на его лбу горел красный изумруд.

-Кто ты такой и откуда у тебя это?

Незнакомец протянул руку, на которой лежал зеленый камень, что Нур дал хозяину постоялого двора.

-Меня зовут Нур, я пришел из Сур’дзинцы

Незнакомец задумался и стал ходить кругами. Затем подозвал к себе работника библиотеки и приказал принести свиток.

-Если ты на самом деле Нур, то и отец твой был Нур, а значит о тебе есть запись. Но это не объясняет того, откуда у тебя одежда Нур и фамильный изумруд. Кто тебе дал все это?

Нур опустил голову, он не хотел предавать своего каджита, ведь почувствовал, что может навести на него беду.

-В любом случае, все сейчас станет понятно

Смотрителю библиотеки принесли стеклянный тубус, в нем лежал белый свиток, пронизанный золотыми нитями. Было сказано, что последний Нур ушел из белого города два сближения лун назад и более не возвращался.

-Пока мы не можем знать, кто ты на самом деле, потому тебе придется подумать о том, кто ты есть.

Нура вновь взяли под руки, надели мешок на голову и повели вниз, воздух становился сырым и душным, под ногами мокрые каменные ступени. С него сняли всю одежду и бросили во тьму.

Через время, на рассвете, сквозь тонкое отверстие вверху, в помещение начал поступать свет, он падал ровно на стену с барельефом, рядом с ней стоял низкий алтарь. На изображении легенда о Нур и Сур. Красная луна Нур, идущая к зеленой луне Сур. Раз в 15 лет на небе появляются 2 луны, мужское начало движется к женскому, но как только доходит, случается затмение. Нур на стене пожирает свою Сур. Ниже надпись на общем языке пустынных народов.

«Не плачь святая Сур, пройдут года, к тебе прийдет твой Нур»