Глава 3. Как я красила стену (Глава 3)

Когда я проснулась, почему-то почувствовала себя разбитой. Голова тяжёлая, тело ватное и шея поворачивалась с трудом.
— Доброе утро, госпожа, — в будуар вошла Настя и раздвинула шторы.
Небо затянуто свинцовыми тучами, из которых в любой момент мог пойти дождь.
— Доброе, — вяло откликнулась я. – Настя, позови Тадао.
— Хорошо, госпожа, — Настя бесшумно выскользнула за дверь, и через пару минут в комнату вошёл Тадао. Как всегда свеж и невозмутим.
— Госпожа? – он подошёл к кровати и нахмурился, вглядываясь в моё лицо.
— Шея… — простонала я, — не повернуть головы.
— Массаж, — бросил Тадао, помогая мне подняться и дойти до ванной.
Пока я приводила себя в порядок, он успел закатать рукава рубашки, достать масло для массажа и застелить кушетку свежей простынёй. А ещё я напряглась, увидев его любимый набор с иглами. Лет пятнадцать назад Тадао увлёкся иглоукалыванием, и я специально для него заказала из Китая набор игл и несколько древних книг. Тадао ради этого даже выучил основы китайского языка. Я, конечно, люблю экзотику, но китайский не осилила. А к иглам до сих пор отношусь с опаской. В конце концов – я гедонистка, а не мазохистка.
Тадао помог мне забраться на кушетку. По коже пробежали мурашки от самых пяток до головы. И не от холода – в комнате работал отопительный артефакт. Скорее от боли и предвкушения игл в своём теле.
— А может, просто массаж? – жалобно я спросила у Тадао. – Может, без игл обойдёмся?
— Массаж, потом иглы, го… Матильда, — в последний момент поправился Тадао.
Я почувствовала, как он успокаивается, и мне стало спокойнее. «Иглы – так иглы», — обречённо подумала я, хотя мысленно содрогнулась.
Тадао с сосредоточенным лицом отвинтил крышку флакона с маслом. Он вылил масло на ладони, растёр, и комнату заполнил густой, тёплый запах: что-то древесное, с горьковатой ноткой, похожее на сандал. Он накрыл мои плечи ладонями, и я вздрогнула: руки у него были горячие, почти обжигающие.
— Дышите… — сказал он тихо. На мгновение замялся и почти шёпотом продолжил:
— Матильда.
Невзирая на моё плачевное состояние, я отметила, что мальчик старается выполнить мою просьбу. Он всегда был очень исполнительным. То ли это черта всех японцев, то ли это характер Тадао, я так и не поняла. Из него должен получиться отличный барон-гедонист.
Тадао начал с основания шеи — там, где позвонки уходят под череп. Большие пальцы легли по обе стороны позвоночника и медленно, с нажимом, повели вверх, к затылку. Я зашипела сквозь зубы: под пальцами обнаружились каменные бугры, о существовании которых я до этого утра даже не подозревала.
— Вчера долго работали… — пробормотал Тадао, не прекращая движений.
— Я всегда долго сижу над бумагами, — проворчала я.
Он не ответил. Пальцы спустились ниже, к лопаткам, и начали разминать — глубоко, медленно, круговыми движениями. Боль была тупая, тянущая, но под ней уже проступало что-то другое, похожее на облегчение. Как будто внутри натянутую струну отпустили на пол-оборота.
Тадао работал молча, методично, переходя от одной стороны к другой. Он находил узел, вдавливал в него — я ойкала. Держал, пока мышца не сдавалась, не расползалась под пальцами, как размятый пластилин. Потом он прошёлся по плечам, разминая их широкими движениями ладоней, и я почувствовала, как тяжесть, сидевшая в затылке с самого утра, начинает отступать.
— Дыши… — повторил он, увидев, что я задерживаю дыхание от боли.
Я послушалась. Вдох — его пальцы прошлись вдоль шеи, от ушей к плечам, и там что-то щёлкнуло, отпустило, и я выдохнула так, будто держала воздух с самого утра.
— Легче? — спросил Тадао.
— Немного, — призналась я. — Но голова всё равно тяжёлая.
Он помолчал. Я услышала, как он открыл коробочку с иглами. Металлический, едва слышный звон.
— Массаж снял верхний слой, — сказал он. — Но там глубже.
Я повернула голову — всего на пару сантиметров, и то с трудом — и посмотрела на него.
— Ты уверен, что это поможет?
— Да, — просто и без колебаний сказал он.
Я вздохнула и уткнулась лицом в простыню.
— Ладно. Но если будет больно — я тебя покусаю.
Тадао тихо засмеялся.
— Договорились.
Он протёр мне шею чем-то холодным, пахнущим спиртом. Потом я почувствовала, как он нащупывает точку на затылке, чуть ниже линии роста волос. Нажал подушечкой пальца — сильно, до ноющей боли.
— Здесь, — сказал он. — Сейчас будет укол.
Я зажмурилась. Игла вошла почти незаметно — как комариный укус, только чуть глубже. Тадао подождал, потом нажал на точку у основания шеи, и я почувствовала, как по плечу разливается тепло.
— Это «фэн-чи», — сказал он, ставя вторую иглу. — Точка ветра. От неё голова тяжёлая.
— Ты мне рассказываешь китайские сказки, — пробормотала я, но голос уже был сонный, вязкий.
— Это не сказки, — он поставил третью иглу, где-то между лопатками, и я почувствовала, как между ними протягивается невидимая нить — от затылка вниз, к плечам, и на этой нити что-то начинает вибрировать, как струна, которую только что тронули. — Это анатомия.
— Анатомия по-китайски, — я вздохнула, и на этот раз вздох вышел глубоким, полным, какого у меня не было с самого утра. — Ладно. Продолжай. Кажется, я начинаю понимать, почему ты это любишь.
Он поставил ещё две иглы — у основания черепа, симметрично, — и накрыл мою спину тёплым полотенцем.
— Полежи минут пятнадцать, и ты почувствуешь себя человеком.
— А сейчас я кто? — сонно спросила я.
— Сейчас ты — женщина, у которой был трудный день, — ответил Тадао, и в его голосе я услышала улыбку. — Спи. Я рядом.
Я не заметила, как провалилась в сон. Когда я открыла глаза, я сразу же почувствовала в теле лёгкость, будто проспала целую ночь. Тадао сидел рядом, как обещал. Я аккуратно повернула шею и посмотрела на него. Он, казалось, погрузился в свои мысли, устремив взгляд куда-то в пространство перед собой. Я тихо тронула его за руку. Он вздрогнул и быстро посмотрел на меня:
— Как самочувствие?
— Всё отлично, — я улыбнулась, но не двинулась с места, помня о торчащих из меня иглах.
— Сейчас, — Тадао аккуратно снял с моей спины полотенце. Я почувствовала, как он поочерёдно, легко и почти безболезненно, вынимает иглы. Каждый раз, когда игла покидала тело, по коже пробегала лёгкая волна тепла. Закончив, он протёр места уколов ваткой со спиртом. — Всё.
— Ты просто волшебник, Тадао, — я наконец-то села на кушетке и с наслаждением потянулась.
На его лице не отразилась ни одна эмоция, но я видела, как он доволен, что смог помочь. Он протянул мне руку, и я, ухватившись за неё, слезла с кушетки. Голова немного кружилась от непривычной лёгкости. Я покачнулась, но крепкие руки Тадао не дали мне упасть. Он довёл меня до кресла и усадил, прикрыв ноги пушистым пледом.
— Кофе? – спросил он улыбаясь.
— Давай вместе выпьем, прямо здесь, — я кивнула на столик между креслами. — И ты мне расскажешь, как дела с документами.
Тадао собрался идти на кухню, но я его остановила.
— Ты куда? У нас есть слуги. Незачем самому бегать.
Я нажала кнопку звонка, кивком указав Тадао на кресло напротив. Как только он уселся, в комнату вошла Настя.
— Настя, принеси завтрак нам с Тадао сюда, будь любезна.
— Хорошо, госпожа.
Настя убежала исполнять поручение, а я пристально посмотрела на Тадао.
— Что, сложно привыкать?
— Сложно, — Тадао слабо улыбнулся. — Но потомок самураев справится.
Мы вместе рассмеялись.
— А что с бумагами? Что ты выяснил? — отсмеявшись, я перешла на деловой тон.
— Я всё узнал, Матильда.
Я откинулась в кресле.
— Слушаю.
— Первое. Легализация. Когда я попал в Россию, я был «непомнящим родства». Тогда меня приписали к твоему домохозяйству как воспитанника. Это было двадцать один год назад. Бумаги сохранились. Могу принести…
Он приподнялся, но я жестом его остановила:
— Потом, расскажи главное.
— Второе. — Он вернулся в кресло.
Тут двери отворились, и Настя вкатила тележку с нашим завтраком. Быстро поставила перед нами две чашки с горячим кофе. Сегодня был капучино. Две тарелочки с пышными ароматными оладьями. На столике остались вазочки с мёдом, вареньем и сметаной.
— Спасибо, Настя, можешь идти, — я дождалась, когда за девушкой закроется дверь и посмотрела на Тадао, предлагая продолжать.
— Второе — усыновление, — Тадао густо полил свои оладьи вареньем, а сверху сметаной, перемешал и принялся есть.
Я посмотрела, и наконец-то решила попробовать также. Макнув оладью в смесь варенья и сметаны я осторожно откусила и прикрыла глаза, чтобы получше прочувствовать вкус. Это было… оригинально, но очень вкусно.
Тадао продолжал:
— По закону, усыновлять могут только те, у кого нет своих законных детей. Твой сын умер… — Тадао покосился на фото на каминной полке, потом на меня. — Формально это может стать препятствием. Возможно придётся подавать прошение лично императору.
— Могу попробовать через князя… — я задумалась, барабаня пальцами по подлокотнику кресла.
— Через князя, да… так, наверное, лучше. Но сначала — проверка. Полиция, жандармы. Я иностранец. Они будут проверять всё: откуда, чем занимался, не замешан ли в чём. У нас вроде с Японией хорошие отношения, но всё же…
— Сколько это займёт? — я отпила кофе.
— Если всё пойдёт хорошо — месяц. Если плохо — годы.
Мы помолчали, наслаждаясь оладушками от Марио.
— А что с фамилией? — спросила я, отодвинув пустую тарелку.
— Если император подпишет указ, я получу твою фамилию. Барон Вольский-Регало. И право наследования.
— А если не подпишет?
Тадао посмотрел на меня.
— Тогда я останусь Тадао Ито. Воспитанником. Без прав.
Я кивнула. Просто и сложно одновременно. Кто-то сказал, что беда России — это дураки и дороги. Не соглашусь. Сюда ещё надо прибавить бюрократию. Власть крючкотворцев поистине сильна.
— Хорошо. Что нужно, чтобы начать процесс?
— Матильда, тебе нужно подать прошение в Санкт-Петербургский окружной суд. Все бумаги я подготовил.
— Тогда нечего затягивать, сейчас и поедем, — я улыбнулась и поднялась с кресла. — Ты готов?
— Матильда, ты уверена? — Тадао нерешительно поднялся с кресла, одёргивая рукава рубашки.
— Иди, барон. Собирайся.
Тадао всё ещё в нерешительности стоял рядом с креслом. Я подошла к нему вплотную и, встав на цыпочки, погладила по голове. Первый раз вижу, чтобы взрослый мужчина так смущался. Но надо отдать должное моему самураю, он быстро взял себя в руки, улыбнулся и быстро вышел из моего будуара.
В Санкт-Петербургский окружной суд мы ехали молча. За окном моросил мелкий, противный дождь, и город казался серым и угрюмым. Я куталась в красное пальто — назло серой унылости. Тадао сидел напротив, с папкой на коленях, и смотрел в окно. Я тоже молчала: всё уже было сказано. Прошение составлено, бумаги собраны, оставалось только подать. В наушнике звучал Верди — что может быть лучше солнечной Италии в такую сырость?
За окном тянулись редкие особняки Дачного, потом хибары с заборами из горбыля, потом доходные дома и лавки. Дождь усиливался, размывая контуры, и город казался нарисованным акварелью, которую кто-то размыл мокрой кистью. Машина выехала на Московский — широкий, прямой, как линейка. Мелькнул Измайловский сад, потом потянулся Обводный канал — серый, с тёмной водой. Наконец свернули на Литейный.
Окружной суд размещался в старом здании Арсенала — массивном, с высокими окнами и колоннами, которые в такую погоду казались высеченными из мокрого камня. Мы вышли из машины. Дождь уже не моросил — он висел в воздухе мелкой водяной пылью, оседая на пальто и лице. Тадао поднялся по ступеням первым и открыл передо мной массивную дверь.
Внутри было шумно. Канцелярия гудела: писцы скрипели перьями, курьеры сновали с бумагами, кто-то быстро шёл по коридору, прижимая к груди папку, кто-то ругался в углу со столоначальником, у которого лицо напоминало морду чау-чау. Пахло чернилами, пылью и скверным кофе.
Я подошла к стойке, за которой сидел молодой человек с глазами, красными от бумаг.
— Баронесса Вольская-Регало, — сказала я. — По делу об усыновлении. Доложите председателю.
Молодой человек взглянул на меня, потом на Тадао, стоявшего за моей спиной, и молча кивнул. Поднялся и исчез в глубине коридора. Через минуту вернулся.
— Пройдите, ваше благородие. Второй кабинет направо.
Кабинет оказался тесным, с одним окном во двор. За столом, заваленным бумагами, сидел чиновник в мундире с потемневшими от времени пуговицами. Услышав шаги, он поднял голову — и на его лице немедленно расцвела та особая канцелярская любезность, которая бывает хуже откровенной грубости.
— Слушаю, — сказал он, приторно улыбаясь.
— Баронесса Вольская-Регало. Прошение об усыновлении.
Чиновник поднял глаза. Секунду смотрел на меня, потом на Тадао, стоявшего сзади. Взгляд его сделался внимательнее. Он привстал — ровно настолько, насколько требовала вежливость, — и указал на стул у стола:
— Присаживайтесь, ваше благородие. Коллежский секретарь Бродов, Прохор Лукич. Чем могу быть полезен?
— Благодарю, — я осторожно присела.
Стул был жёсткий, с прямой спинкой. Бродов сел не сразу. Выждал мгновение, будто давая мне понять, что делает одолжение. Убрал в ящик стола какие-то бумаги. Потом поднял глаза:
— Стало быть, усыновление. А кто усыновляемый?
— Мой воспитанник, — я кивнула в сторону Тадао. — Тадао Ито. Японец. В подданстве империи двадцать один год, — я подвинула к нему папку с документами.
Прохор Лукич посмотрел на Тадао поверх очков. Потом снова на меня.
— Иностранцы — это особая статья, — сказал он, вытирая платком вспотевший лоб и открывая папку. — Так, посмотрим. Форма двадцать шесть — есть. Форма сорок один — есть. Свидетельство о вероисповедании — приложено. — Он перелистнул страницу, потом другую. — Заявление на имя начальника участка…
— Всё здесь. Или Вы думаете, господин Бродов, что я не знаю законов Российской Империи? — ох, не понравился мне этот чинуша. Но пока я терпеливо отвечала на его дурацкие вопросы…
— Стало быть, японец, — сказал он и подозрительно посмотрел на Тадао.
— А Вы, сударь, по-русски понимаете? — спросил он с преувеличенной вежливостью.
— Понимаю, — спокойно ответил Тадао на чистом русском, без малейшего акцента. — Я закончил Санкт-Петербургский коммерческий институт по специальности экономика и Императорское училище правоведения. Заочно. Заверенные копии дипломов в папке.
Бродов замер. Потом медленно перевёл взгляд с Тадао на меня, с меня — обратно на Тадао. Хмыкнул.
— Надо же, — сказал он, и в голосе его впервые за всё время прозвучало что-то похожее на уважение. — А я, признаться, думал, что Вы только кланяться умеете.
— И это умею, — всё так же спокойно ответил Тадао. — Но предпочитаю разговаривать.
Я с трудом сдержала улыбку. Чиновник же, кажется, впервые за всё время почувствовал себя неловко и снова уткнулся в бумаги. Наткнувшись на заверенные копии дипломов, Бродов хмыкнул. Потом ещё минут пять шелестел страницами, перекладывая их с места на место, недовольно хмурясь. В помещении было душно, пахло пылью, старыми чернилами и то ли квашеной капустой, то ли кислым супом из соседней комнаты. В этом кабинете я ещё раз остро почувствовала, почему я сваливаю всю бюрократическую чепуху на Тадао.
Бродов внезапно покраснел и закашлялся, дёрнул рукой — и его смартфон соскользнул со стола. Экран треснул. Я смотрела на это с тихим удовлетворением. Прохор Лукич ещё с минуту прокашливался, вытирая платком выступившие на глазах слёзы. Потом отдышался, поправил воротник и только тогда поднял на меня глаза. А мне уже надоел этот спектакль, и я прямо спросила:
— Так что, господин Бродов, моё прошение примете? Может, Вы, Прохор Лукич, ждёте взятку или пинок от начальства? — улыбка расползалась на моём лице.
Он прокашлялся ещё раз, уже спокойнее, и захлопнул папку. Дежурная улыбка вернулась на его лицо.
— Прошение примем, ваше благородие, — сказал он, сделав вид, что не расслышал моей последней реплики. — Но сразу говорю, ваше благородие: без полицейского свидетельства о благонадёжности усыновляемого дело не сдвинется. Иностранцы — это особая статья. Мы его запросим, а там уж как получится… Проверка будет тщательная.
— Сколько это займёт?
— Если всё в порядке — месяц. Если нет — год, а то и больше. — Он сделал пометку в журнале. — Документы оставьте. Мы непременно известим, ваше благородие, непременно, — закивал чиновник. — Как только, так сразу. Вы уж не сомневайтесь.
Я кивнула и поднялась со стула. Тадао отступил на шаг.
— Всего доброго, — сказал чиновник, уже не глядя на нас.
Мы вышли на улицу. Осенний воздух ударил в лицо — сырой, холодный, с запахом мокрого камня. Я постояла на крыльце, кутаясь в пальто.
— Домой? — я посмотрела на Тадао. — Или в кафе-мороженое на Лиговском?
Тадао улыбнулся и кивнул. Мы быстро добрались до Империала и забрались в уютный салон. Запах ванили невесть откуда взявшийся дразнил ноздри.
— Тимер, айда в кафе на Лиговском.
— Айда, госпожа, — улыбнулся мой шофёр и вырулил с парковки.
Не прошло и пяти минут, как мы с Тадао заходили в зеркальные двери уютного кафе в Лиговском переулке. Чем мне нравилось это кафе — оно находилось вдали от суетных улиц. Из окон виден небольшой Банковский сквер, где гувернантки выгуливали маленьких детей и собачек. Столиков в кафе было не много, как и посетителей. Мы заняли свободный у самого окна.
— Сливочное мороженое с орешками и сиропом, кофе, чёрный, будьте любезны, и пирожные, — сказала я, как только официантка, молоденькая девушка, подошла к нам. Я посмотрела на Тадао. — Ему тоже самое.
— Сию минуту, госпожа, — девушка сделала неуклюжий книксен и убежала, зацепив рукавом стул.
— Ну, Тадао, теперь нужно набраться терпения. Но и подгонять этих неуклюжих чиновников тоже придётся.
— Хай, — почему-то перешёл на японский Тадао.
Я удивлённо приподняла бровь и хотела было спросить, что с ним случилось, но тут официантка принесла наш заказ, а у Тадао зазвонил телефон. Мой телефон, между прочим. Гимн Российской Империи, по-моему, только у меня стоит как рингтон. Тадао ответил на звонок, а я поблагодарила официантку и приготовилась наслаждаться моментом. Сочетание сладкого и горького, холодного и горячего… Это незабываемое наслаждение. Жаль, часто такое есть вредно.
— Зачем Вы звоните? — спокойно спрашивал Тадао. — Я просил Вас больше не беспокоить баронессу по этому вопросу… И тем не менее, баронесса ясно дала понять, что не заинтересована. Всего хорошего.
— Кто там? — я наконец-то взяла в рот первую ложечку мороженого и сразу запила глотком кофе. Феерично! Зубы правда недовольно заныли, но ничего, потерпят.
— Опять саратовская мануфактура предлагает свои обивочные ткани для вагонов.
— А… Даже не разговаривай с ними больше. Нельзя работать с ненадёжными партнёрами.
— Хорошо, — Тадао тоже принялся за мороженое. Правда, он предпочитал не смешивать вкусы и температуры.
— Матильда Владиславовна, какими судьбами в такую рань да в центре?
Я обернулась и увидела мою заклятую «подруг» по императорским приёмам Воеводину, вдову генерала.
— Дарья Павловна, какая встреча. А мы как раз после деловой встречи решили перекусить. А Вас что сподвигло ехать с утра пораньше в такую даль?
— У меня тоже дела были, — Воеводина поджала губы и подозрительно рассматривала Тадао.
— Ну что ж, тогда удачно Вам добраться до дома, — я вернулась к мороженому, но Дарья Павловна, видимо решила, что разговор не закончен и подсела к нам за столик.
— А что, Матильда Владиславовна, собираетесь ли Вы в этом году на Новогодний бал в императорском дворце?
— Да, вроде, рановато пока думать об этом, Дарья Павловна, не находите?
— С чего-бы рановато, Матильда Владиславовна? А наряд надо заказать, материю выбрать, пока весь Петербург не спохватился, — она подсела за наш столик, цапнула пирожное с моей тарелки и туже откусила добрую половину. — Не возражаете?
Тадао закашлялся, подавившись кофе, но ничего не сказал.
— Что, Дарья Павловна, пенсии на сладкое не хватает? — я ухмыльнулась.
— Зато у Вас, Матильда Владиславовна, я смотрю всего в избытке, — она зло посмотрела на Тадао. — Молодых любовников уже не стесняетесь водить по кафе!
— А на Вас, уважаемая Дарья Павловна, даже старички уже не смотрят? Может хоть на новогоднем балу повезёт, — засмеялась я, утирая слёзы.
Тадао молча ел и никак не реагировал.
— Слышала, Ваш начальник охраны умер, Матильда Владиславовна, — запихнув в рот остатки пирожного, она зло смотрела на меня своими бесцветными глазками. — Небось не без Вашего участия.
— Вы чертовски правы, Дарья Павловна, — я перестала веселиться и строго посмотрела в глаза Воеводиной. — Дар у меня такой. А Вы не боитесь?
Воеводина застыла на месте, потом побледнела. С трудом проглотив недожёванное пирожное, она молча подхватила свои юбки и рванула на выход из кафе.
Домой мы вернулись около часа. Я переоделась в домашний уютный костюм и пошла в музыкальный салон. На столике в углу лежала стопка нот. Я отобрала их ещё несколько дней назад, да всё недосуг было поиграть. Сверху лежал сборник ноктюрны и вальсы Шопена. Я отложила — не сегодня. Далее шли сонаты Скарлатти, тоже не то. Гайдн, Моцарт, Бетховен… Вот, сборник арии из опер Верди, переложение для фортепиано. Недавно мне его прислали из магазина, надо будет попробовать. Но не сегодня. Что же душа просит? А, вот оно! Бах. Я села за фортепиано, открыла крышку. Поставила сборник на пюпитр и пролистнула ноты до страницы девять. Вот она — Партита № 2 до минор BWV 826.
Симфония открылась тяжёлым, медленным аккордом. Я взяла его не сразу — дала рукам полежать на клавишах, почувствовать прохладу. Потом нажала. Звук поднялся, густой и плотный, и поплыл по комнате. Я держала педаль, пока он не начал таять, и только тогда отпустила.
Второй аккорд — чуть тише. Третий — ещё тише, как шаги, удаляющиеся в темноту. Я играла медленно, не торопясь, давая каждому звуку время родиться и умереть. Мурашки пробежали по затылку. Каждая клеточка моего тела подстраивалась под тонкие вибрации звуков. Предвкушение фуги разливалось теплом.
И вот наконец — темп сдвинулся, и полилась фуга. Быстрая, строгая, с темой, которая переходила из голоса в голос. Я наслаждалась дуэтом этих голосов, этих мелодий, переходящих из одной руки в другую. Ведь только вместе они создавали тот неповторимый узор, который всегда меня завораживали в музыке Баха. Пальцы двигались быстро, уверенно. В какой-то момент я перестала смотреть в ноты и прикрыла глаза.
Вот тема прошла в верхнем голосе, вот отозвалась в нижнем, вот снова вернулась — и я поймала себя на том, что улыбаюсь. Не мечтательно, как под Шопена, а уверенно. Как человек, который знает, что делает, и делает это хорошо.
Фуга закончилась твёрдым аккордом. Я сняла руки с клавиш и выдохнула. Пальцы ещё дрожали — приятной, лёгкой дрожью, какая бывает после хорошей работы. Я посмотрела на ноты. Дальше шла аллеманда — медленная, текучая, совсем другое. Но я не стала переворачивать страницу. Посидела ещё немного, наслаждаясь послевкусием. Бах, кажется, вымыл из души весь осадок, оставшийся после окружного суда.
Где-то за окном каркнула ворона. Я закрыла крышку и поднялась.
— Обед, — сказала я вслух и улыбнулась.
Выйдя в коридор, я почувствовала дурманящие запахи чего-то вкусного и поторопилась в столовую. Тадао уже сидел на своём месте, а у дверей я столкнулась с Димитрисом.
— Добрый день, госпожа Матильда, — грек шутливо поклонился и пропустил меня внутрь.
Что-то меня царапнуло. Я не приглашала Димитриса присутствовать на каждой трапезе со мной и Тадао. Он опять проявил неуместную инициативу.
— Вас тоже привлёк божественный аромат, Димитрис? — я присела на своё место и жестом пригласила за стол грека.
— О да. Я с самого утра разбирался с вещами покойного Бронислава, немного проголодался, а тут такие ароматы… — надо отдать ему должное, Димитрис переоделся к обеду.
— Обычно, мы с Тадао обедаем одни, — я положила салфетку на колени, а Настя уже разливала по тарелкам сырный суп с гренками.
— Я могу составить вам компанию, — хмыкнул Димитрис.
— Я не об этом. Я о том, что Вас не приглашали за наш стол. Но сегодня ладно…
— Ради бога извините, госпожа Матильда, я ещё не со всеми правилами Вашего дома знаком, — виновато улыбнулся Димитрис, а в его глазах блеснула смешинка.
У меня сложилось ощущение, что он со мной играет. Ну да ладно, я тоже умею играть. Посмотрим кто кого.
— Как продвигаются дела с ремонтом? — спросила я, покончив с супом и принимаясь за бефстроганов.
— Думаю, завтра я уже смогу заселиться и приступить к своим непосредственным обязанностям, — Димитрис посмотрел на меня серьёзно. Стены я уже перекрасил, осталось только нарисовать панно, если Вы не возражаете.
Тадао покосился на грека, но ничего не сказал.
— Панно? — я удивлённо посмотрела на Димитриса. — Что за панно?
— Хочу нарисовать пейзаж со своей родины, чтобы немного скрасить уныние от северной погоды.
— Вы пишете картины? — спросила я, отпивая лимонад из бокала.
— Что Вы, я просто любитель, — Димитрис украдкой бросил взгляд на Тадао. — Так Вы не против панно?
— Это Ваша комната, — я пристально посмотрела в тёмные глаза грека, — можете делать с ней всё что угодно. В конце концов, перекрасить всегда можно будет…
Тадао поперхнулся, но сделал вид, что просто неудачно глотнул лимонада.
— Скажите, Димитрис, думаете это реально узнать кто надоумил нашего Бронислава?
— Почему Вы решили, что его кто-то надоумил? — Димитрис выжидающе смотрел на меня.
— В противном случае он получал бы отдачу от моей ауры постоянно. Но до этого момента всё было нормально.
— Вы уверены?
— Я не слепая, — я резко поставила бокал на стол. — Я прекрасно вижу, что происходит в моём доме.
— Понял, понял. Значит, действительно, что-то произошло, что он решился нанять головорезов. Причём произошло это недавно, — Димитрис задумался и автоматически начал крутить нож в пальцах.
Мы с Тадао не сговариваясь уставились на вращающийся нож. На лице моего помощника, как всегда, не отразилось ни одной эмоции, но я почувствовала, как он напрягся, готовый сорваться в любую минуту. Я же ненадолго увидела Димитриса без маски. Димитрис явно личность неординарная. Но вот на чьей стороне он играет…
— От привычек, особенно дурных, избавиться крайне сложно, не находите? — я ухмыльнулась, а Димитрис очнулся, быстро положил нож на стол и мельком взглянул на Тадао.
В столовую впорхнула Настя и принялась собирать тарелки. Рати в это время вкатила столик с чаем и десертами.
— Да, простите… — стушевался Димитрис. – Когда часами сидишь в засаде…
— Настя, с этого момента накрывай обед и ужин на троих, если, конечно, господин Димитрис не против, — я внимательно наблюдала за реакцией моего нового главы охраны.
— Хорошо, госпожа, — Настя с любопытством посмотрела на грека.
— Ценю Ваше доверие, — чуть наклонил голову Димитрис.
В его глазах на мгновение я заметила удивление. Значит он либо слишком поверхностно прочитал меня, либо не хочет этого делать в принципе. Тадао вопросительно посмотрел на меня.
— Я намерена разобраться в этом деле до конца, так что у нас будет повод обсуждать новости за едой, — ответила я обоим.
Настя уже убрала посуду, а Рати накрыла чай. Мы опять остались втроём.
— В таком случае, я хочу сообщить одну деталь, — Димитрис откинулся на спинку стула. — Я нашёл в комнате Бронислава тайник. Там был только телефон. Сразу скажу — он заблокирован, так что посмотреть содержимое пока не получится.
— Даже так… — я барабанила по столу пальцами. — Надо обязательно посмотреть, что в нём. Вы сможете это организовать, Димитрис, или обратимся к князю?
— Не стоит дёргать князя по пустякам, — нахмурился грек. – Я сам разберусь. Правда это может занять какое-то время.
— Хорошо, держите меня в курсе.
— Обязательно.
А дальше наступила умиротворённая тишина. К чаю подали конфеты — продукт совместного творчества Марио и Рати. Начинка из кураги, внутри которой был грецкий орешек, всё это покрыто нежным молочным шоколадом. Тадао больше нравился другой вариант. Чернослив с фундуком и сверху белый шоколад. Я закинула в рот конфету и на секунду замерла. Шоколад хрустнул. Под ним курага: мягкая, с кислинкой, которая так хорошо оттеняет сладкое. А внутри — грецкий орех, и его горчинка держится дольше всех, оставляет послевкусие. Я жевала не спеша, с закрытыми глазами. Маленькая конфета, а удовольствия — на целую горсть. Тадао рядом хрустнул своей, с черносливом и белым шоколадом. Я взяла вторую. Димитрис тоже потянулся к вазочке — выбрал с черносливом, как Тадао. Откусил, прожевал, кивнул сам себе, будто ставя оценку.
— Хорошо, — сказал он. — Не ожидал, что в Петербурге так умеют.
— Марио умеет, — отозвалась я. — А Рати придумала начинку. Они давно работают вместе. Димитрис посмотрел на конфету в руке, потом на меня.
— Ужин у нас обычно в восемь, — сказала я Димитрису, встав из-за стола. — Тадао, полагаю, нам надо поработать. Утро выдалось несколько сумбурное…
— А я, с Вашего позволения, пойду доделывать ремонт, — Димитрис вышел из столовой, а мы с Тадао направились в кабинет.
Там уже горели дрова в камине. За окном виднелись серые тучки. Ветер подхватывал их, трепал, но они не расходились, держались вместе, плотные и тяжёлые. Сквозь них едва пробивался свет — не солнце, а какое-то мутное, водянистое свечение. В этом мутном свечении мелькнула снежинка — маленькая, почти прозрачная. Потом вторая, третья. Они не падали, их несло ветром почти горизонтально, и были они такими мелкими, что походили на белую пыль.
Я не стала занавешивать окно. Мы с Тадао сели за стол. Он сверял поставки и расходы материалов для Имперского вагоностроительного завода, а я взяла письмо от управляющего «Casa Regalo». Попыталась вникнуть в текст, но сейчас смысл испанских слов ускользал от меня. Я задумчиво смотрела на огонь.
— Как думаешь, Тадао, может нет смысла разбираться кто надоумил Бронислава?
— Думаю… — Тадао оторвался от бумаг и потёр подбородок, — оставь это Димитрису. Он сам разберётся.
— Ты абсолютно прав, — я стряхнула с себя сонливость, подхватила волосы резинкой и снова взяла в руки письмо от старого дона Габриэля. — У меня и так дел хватает.
Мы погрузились в работу, только тиканье часов да треск поленьев нарушали тишину.
— Матильда, — Тадао подошёл ко мне сзади и размял плечи, — сегодня тайцзи.
Я потянулась и посмотрела в окно. На улице уже стемнело, тучи смело ветром и на небе замерцали первые звёзды.
— Да, к чёрту работу, пошли разомнёмся, — я убрала бумаги в ящик и вылезла из-за стола. — Встречаемся в зале через десять минут.
В будуаре я сбросила домашний костюм и надела свободные хлопковые штаны на резинке и мягкую тунику цвета мокрого песка. Ткань скользнула по телу прохладой — приятно, как глоток воды. Волосы я собрала в низкий хвост, чтобы не лезли в лицо. Мягкие спортивные тапочки — на босу ногу, чтобы чувствовать пол.
В танцевальном зале было прохладно. Приглушённый свет и тихая медитативная музыка настраивала на тайцзи. Не музыка даже, а звук — низкий, тягучий, как будто где-то далеко за стеной кто-то медленно ведёт смычком по струне. Она не заполняла зал, а висела в воздухе, едва слышная.
Тадао уже был там — в тёмном, почти чёрном костюме для тайцзи. Я невольно залюбовалась: ещё молодой мужчина, а в нём уже что-то от древнего мастера. Не поза, не лицо — то, как он просто стоял и ждал, будто время для него шло иначе, растягиваясь в длинные, спокойные волны.
Первое движение началось почти незаметно — с едва уловимого сдвига внутри. Не столько тело решило двигаться, сколько пространство вокруг подсказало, что пора. Руки поднялись сами, будто потянулись за чем-то невидимым, дыхание стало глубже, но не усилием, а как будто зал сам наполнил лёгкие этим прохладным воздухом. И с этого момента всё внешнее перестало иметь значение.
Движения были плавными, без рывков, без пауз. Одно перетекало в другое, и не было момента, где можно было бы сказать: «вот здесь форма закончилась, а здесь началась следующая». Просто поток, в котором не нужно было ничего решать. Руки описывали круги, корпус мягко поворачивался, вес переходил с ноги на ногу — и всё это в одном ритме, который задавало не тело, а само ощущение правильности происходящего. Вдох — руки вверх, выдох — вниз. Вдох — шаг, выдох — поворот.
Я перестала следить за формами, перестала думать, куда поставить ногу. Не потому, что устала, а потому, что вдруг стало совершенно неинтересно контролировать. Тело знало само, и в этом знании было какое-то особенное удовольствие — как от первого глотка чего-то очень чистого и настоящего.
И в какой-то момент я почувствовала, что Тадао движется со мной в одном ритме. Мы дышали синхронно. Руки поднимались одновременно, повороты заканчивались в одну секунду. Это было как два инструмента, играющих одну мелодию: каждый ведёт свою партию, но звучат они как один.
От этого совпадения что-то начало меняться внутри. Сначала ушёл звук — музыка ещё играла, но она стала фоном, неважным шумом, который не требовал внимания. Потом ушло ощущение пола — не как потеря опоры, а как растворение границ: я больше не стояла на чём-то твёрдом, я была частью этого движения, этого воздуха, этой тишины.
Глаза оставались открытыми, но фокус ушёл куда-то внутрь, туда, где не было ни деталей, ни углов, ни зеркал. Перед взглядом стояла мягкая пелена, сквозь которую проступали только самые главные вещи — ритм, направление, лёгкое напряжение в плечах, которое тут же отпускалось, стоило ему появиться. Мысли приходили и уходили, не цепляясь, как лёгкие тени на воде.
И в этом ритме рождалась тишина — глубокая, тёплая, почти осязаемая. Она не была пустотой; наоборот, она была полна — полна тем самым ощущением, ради которого хочется жить: когда всё наконец совпадает, когда не нужно ничего доказывать или торопиться, когда достаточно просто двигаться и дышать. Тело становилось невесомым из-за того, что тяжесть ненужных мыслей просто исчезла. Движения шли сами, как дыхание, как сердцебиение.
Первым вернулось дыхание. Оно само стало глубже, будто тело вспомнило, что дышать нужно не только для того, чтобы двигаться. Я почувствовала, как воздух проходит через горло, наполняет грудь, опускается ниже — и на выдохе что-то внутри мягко осело, как пыль после долгого танца.
Руки замедлились сами. Ещё один круг, ещё один — и вот ладони опустились и замерли. Я стояла неподвижно, и тишина в зале больше не была той глубокой, полной тишиной транса. Она стала другой — просто тишиной комнаты, в которой играет тихая музыка и дышат два человека.
Пелена перед глазами рассеялась. Мир вернулся в деталях: тёмный силуэт Тадао в двух шагах, блеск лакированного пола, свет из-под потолка ровными пятнами на стенах. Музыка всё ещё играла — та же тягучая струна, но теперь она звучала просто как музыка, а не как голос пространства.
Тадао стоял, опустив руки. Его лицо было спокойным, но глаза — обычные, живые, не те, что смотрят сквозь тебя вглубь. Он чуть заметно кивнул — и этого было достаточно.
Я надавила стопами на пол. Почувствовала, как паркет отзывается каждой точкой опоры — пятка, подушечка, пальцы. Тяжесть тела вернулась приятной, обычной тяжестью. Я потянулась — просто вверх, как после сна, — и позволила себе зевнуть, не прикрывая рот. Это было почти смешно: только что растворялась в воздухе, а теперь зеваю, как кошка на подоконнике.
Мы вышли из зала. В коридоре было светлее. Пахло пылью, старым деревом и тёплой штукатуркой — тем самым запахом дома, который я знала наизусть. Я провела рукой по волосам, поправила хвост, одёрнула тунику. Простые жесты, возвращающие тело в привычные границы.
Малая гостиная была ближе всего к лестнице, так что я присела в кресло и Тадао налил мне стакан воды из графина, всегда стоявшего на столике в углу. Я взяла стакан обеими руками, почувствовала прохладу стекла, сделала глоток. Вода была удивительно вкусной — как будто за время практики я забыла, что такое вкус. Я просто сидела так минуту или две, чувствуя, как прохлада расходится внутри, как возвращается вес, как мысли снова становятся словами. Тадао сидел напротив и тоже пил воду.
Мимо гостиной кто-то прошёл, тень скользнула по стене. На кухне звякнула посуда — Марио готовит ужин. Обычная жизнь напоминала о себе тихо, без нажима, будто ждала, когда я сама буду готова. И тут меня посетила мысль: «Панно!»
Я допила воду, поставила стакан и поднялась с кресла.
— Тадао, не хочешь посмотреть, что творит Димитрис?
— Почему нет? — ответил он и пропустил меня вперёд.
Мы вышли в коридор, ведущий в правое крыло и очень быстро оказались у двери главы охраны особняка Регало. Дверь была приоткрыта, и я услышала, как приятный баритон напевает какую-то мелодию. Мне даже показалось, что я когда-то давно слышала эту песенку, когда путешествовала по Греции. Я тихо зашла внутрь и осмотрелась. Тадао зашёл вслед за мной и прислонился к косяку.
Комната была уже почти жилой: кровать с простым тёмным покрывалом, платяной шкаф и секретер с книгами, у окна кресло и небольшой столик, на котором стояла чашка из-под кофе. Я огляделась ещё раз и по тому, что я увидела, уже можно было понять, что за человек тут будет жить. Димитрис явно любит комфорт, но не страдает без роскоши. И это солнечное яркое панно – первое, что он будет видеть, просыпаясь… Он скучает по родине, но принимает изменившиеся обстоятельства своей жизни. И опять возникает вопрос: зачем такому человеку должность главы охраны скандально известной баронессы?
Но всё это отходило на второй план, потому что взгляд сразу цеплялся за стену напротив кровати. Там Димитрис и рисовал своё панно. Не во всю стену, а как большая картина — метра полтора в ширину. И на ней было то, чего в Петербурге не бывает неделями. Солнце стояло высоко, заливая берег ярким золотистым светом — таким, что даже белые стены казались чуть теплее, а тени ложились короткими и резкими. Под ним — море прозрачное, с зелёными и синими прожилками, будто сквозь воду просвечивали камни. А над морем — белые домики, прижавшиеся к склону, и кипарисы, тёмные, как стрелы. Цвета были не масляные, а скорее пастельные — мягкие, но при этом живые. Димитрис как раз накладывал мазок на небо — лёгкое золотистое пятно, будто отсвет солнца, заливающего море и берег ровным, ярким светом, а потом обернулся.
— Вы полны сюрпризов, Димитрис, — я стояла у кровати, скрестив руки на груди и склонив голову на бок.
— Как и все мы, — он пожал плечами и вытер тряпкой кисть.
Я поймала его взгляд на моём костюме.
— Тайцзицюань.
— Я так и понял, — он посмотрел на Тадао, потом снова на меня.
— Ну, мы-то с Тадао ладно, а вот у вас странный выбор занятия для главы охраны. Панно?
— Ремонт, — поправил он. — Панно — это так, к слову пришлось.
— Конечно, — я усмехнулась. — Каждый глава охраны, заступая на службу, первым делом рисует море.
— Не каждый, — согласился он. — Только те, кто вырос у моря.
— И как, помогает?
— В какой-то степени.
Я помолчала. Он тоже. Тадао переводил взгляд с меня на Димитриса и обратно.
— А вы, Матильда Владиславовна, — вдруг спросил он, — от чего лечитесь танцами?
— От жизни. Вот, например, хожу-хожу по дому, а тут то труп, то панно.
Он хмыкнул.
— В принципе, и то и другое в моей компетенции…
— Не сомневаюсь, — я направилась к двери. — Ладно, Димитрис, рисуйте своё море. А я пойду рисовать своё.
— У вас тоже есть море?
— У меня есть стена, — сказала я и вышла в коридор.
Тадао вышел следом, но у лестницы остановился.
— Я проверю бумаги по заводу, — сказал он тихо. — Если понадоблюсь — я в кабинете.
Я кивнула.
Моя мастерская была в левом крыле, за танцевальным залом. Стены увешаны портретами в простых рамах — я рисовала их сама и вешала сюда, когда заканчивала. Мигель. Глаза — его, насмешливые, чуть прищуренные. Рядом — Андрей. Мальчик, каким он остался в моей голове: растрёпанный, с той самой улыбкой, от которой у меня до сих пор сжимается горло. Дальше — все домочадцы. И Тадао — юноша с горящими глазами и дипломом в руке. Правая стена была пустая, просто белая краска. Давно собиралась что-нибудь нарисовать на ней.
Я включила магнитофон. Чарующие звуки полонезов Шопена заполнили пространство. Я накинула на себя рабочий халат и взяла кисть, развела краску — сначала тёмно-синюю, почти чёрную, потом добавила охры. Первая линия легла на стену. Потом вторая. Я не думала, что рисую. Просто вела руку.
Я работала молча, где-то около часа. Поняла это, потому что кассета с Шопеном закончилась.
На стене проступало что-то. Пока непонятное — пятна, линии, сгустки цвета. Синее переходило в серое, серое — в тёплое, почти золотистое. Где-то в глубине бился красный — маленький, упрямый. Я не знала, что это. Но оно было живое. Я отошла назад и пригляделась.
— Что ж, есть куда расти, — я хмыкнула и пошла переодеваться к ужину.
В столовую я спустилась ровно в восемь. Там уже пахло так, что я услышала урчание в животе: Марио приготовил гёдза — маленькие, аккуратно защипанные, с золотистой корочкой снизу. У каждой тарелки лежали палочки, и вилки. Тадао уже сидел на своём месте и наливал мне воду. Пока я, не торопясь пила, в столовую вошёл Димитрис. Он уже переоделся в тёмный костюм и светлую рубашку, правда без галстука.
— Вы уже закончили панно? — поинтересовалась я, поставив пустой стакан.
— Да, — просто сказал Димитрис и сел за стол, разглядывая большое блюдо с гёдза. — Сегодня ещё переночую у князя, а завтра с утра перевезу оставшиеся вещи и приступлю к работе.
— Отлично.
Димитрис посмотрел на палочки. Потом на Тадао, который уже подцепил первую гёдза и отправил в рот, не проронив ни слова. Потом снова на палочки.
— Хм, — сказал Димитрис и взял палочки. Держал он их неуверенно, как человек, который когда-то умел, но давно не использовал. Первая гёдза развалилась. Вторая удержалась.
Я тоже взяла палочки и одну гёдза положила в рот. Аккуратно, целиком, — и на секунду зажмурилась. Тесто тонкое, почти прозрачное, а под ним — сок, который всегда оказывается неожиданно горячим. И тут же — мясо, сочное, с луком и чем-то ещё, неуловимым. Марио никогда не говорил, что кладёт в фарш. Может, белый перец. Может, что-то ещё, что Марио держит в секрете.
— Давно не практиковались? — спросила я, посмотрев на Димитриса.
— Лет десять, — сказал он, прожевав. — В Константинополе один повар учил. Говорил, что без палочек гёдза — не гёдза, а просто пельмени.
— И как? Помогло?
— Помогло понять, что я не грек. Грек бы не стал есть гёдза палочками.
Тадао хмыкнул — коротко, почти незаметно. Я сделала вид, что не заметила.
— А где вы ещё работали? — спросила я, беря ещё одну гёдза. — До Константинополя. До Петербурга. До того, как стать главой охраны скандально известной баронессы.
— В Афинах. Потом в Александрии. Потом год в Одессе — там я впервые попробовал русскую кухню. Борщ. С тех пор прошло много времени, но я до сих пор помню, как он пахнет.
— А потом? — я не собиралась отступать.
— Потом была охрана. Сначала частная. Потом — в одном доме, где хозяин, турок, любил, чтобы всё было тихо. Я умею работать тихо. — Он пожал плечами. — Потом он умер. Не по моей вине, но это уже не имело значения. Там я встретил Георгиоса, и мы приехали сюда.
Тадао молчал. Он ел свои гёдза методично, одну за другой, и не смотрел на Димитриса. Но я видела, что слушает.
— Димитрис, — сказала я, — а почему вы согласились? Не на должность. На этот разговор. Вы ведь могли просто рисовать своё море и не отвечать на вопросы.
Он посмотрел на меня. В его тёмных глазах не было ни вызова, ни уклончивости — только усталость человека, который давно перестал удивляться вопросам.
— Потому что вы спросили, — сказал он. — А я давно не слышал, чтобы кто-то спрашивал. Все обычно приказывают.
Он взял последнюю гёдза. На этот раз палочки не дрогнули.
В этот момент в кармане Тадао ожил мобильник — гимн Российской Империи, тихо, но отчётливо. Он вынул его, посмотрел на экран — и я увидела, как у него едва заметно дёрнулась бровь.
— Князь Лиманский, — сказал он тихо и протянул трубку мне.
Я взяла. Димитрис отложил палочки и смотрел на нас обоих, не говоря ни слова.
— Георгий Дмитриевич. Добрый вечер. Что случилось?
— Добрый вечер, Матильда Владиславовна, — голос князя был ровным, но в нём чувствовалась та особая собранность, которая появляется у людей, когда они сообщают плохие новости. — Император узнал про усыновление. Не знаю от кого — бумаги ещё в суде, но кто-то донёс. Он вызвал меня сегодня вечером. Спрашивал, правда ли это.
— И что вы ответили?
— Что правда. Что вы имеете право. Что мальчик вырос в вашем доме и заслуживает имени.
Я молчала. За окном шёл дождь, стучал по стеклу, и этот звук вдруг стал очень громким. Димитрис смотрел на меня через стол, и по его лицу было видно, что он всё понял, хотя не слышал ни слова.
— И как он отреагировал?
— Сказал, что не подпишет. Что баронский титул не для инородца. Что вы и так слишком много себе позволяете.
— Он так и сказал?
— Почти дословно. — Князь помолчал. — Матильда Владиславовна, я могу попробовать поговорить с ним ещё раз. Но боюсь, это не тот случай, когда он передумает.
— Я поняла, Георгий Дмитриевич. Спасибо, что предупредили.
— Всегда рад помочь, Матильда Владиславовна. И… не делайте резких движений. Он сейчас злее, чем обычно.
— Георгий Дмитриевич, не забудьте, в следующую пятницу я Вас жду.
— Всё помню, дорогая Матильда Владиславовна, обязательно буду.
Я вернула трубку Тадао. Он убрал её в карман, не сводя с меня глаз.
— Не подпишет, — сказала я, устало проведя рукой по лицу.
Он кивнул. Медленно, как будто ждал этого.
— Проблемы? – Димитрис с интересом посмотрел на меня.
— Нет ничего, что нельзя решить, — я отпила из бокала. — Кроме смерти…
Оба мужчины посмотрели на меня, но ничего не сказали. Ужин закончился в полном молчании.

После ужина я поднялась к себе. В голове всё ещё крутилось: «не подпишет», «слишком много себе позволяете», «баронский титул не для японца». Я тряхнула головой, но слова не уходили. Я подошла к зеркалу и скорчила смешную рожицу, как в детстве. Представила себя на приёме у императора — брови Даниила Андреевича ползут на лоб, то ли от возмущения, то ли от удивления. А потом другую — для министра внутренних дел, князя Крупицына. Представила, как он хмурится и возмущённо жалуется княгине на падение нравов в современном обществе. Настроение улучшилось.
— Как говорил Мигель, движение — это жизнь, — сказала я своему отражению и открыла шкаф.
Через пятнадцать минут на мне уже было белое бальное платье с короткой пышной юбкой, которое я одевала на костюмированные вечеринки. Ещё через пять минут я стучала в дверь Тадао.
— Тадао, пошли танцевать, — улыбнулась я, как только дверь открылась.
Тадао уже снял пиджак и оставался в рубашке с закатанными рукавами и домашних брюках. В руке у него была книга, что-то по юриспруденции. Но, как только до него дошёл смысл моих слов, он хлопнул себя рукой по лбу, потом выдохнул и улыбнулся:
— Пять минут.
Я спустилась в танцевальный зал, зажгла обе люстры и все настенные светильники. Под первые звуки самого популярного и горячо любимого вальса Штрауса в зал вошёл Тадао в белом костюме. Он быстро подошёл ко мне и протянул руку, приглашая к танцу. Как и полагается в обществе, сделав книксен, я приняла его приглашение, и мы закружились под радостную и неприхотливую мелодию. Все мысли покинули мою голову под действием центробежной силы. Голова немного кружилась, но я чувствовала крепкие руки Тадао, которые не дадут мне упасть. И в борьбе с этой имперской бюрократией я не одна. У меня есть Тадао, есть князь Лиманский и есть моя аура. Сама не заметила, как уверенная улыбка вернулась на моё лицо. Вальс кончился, и мы сразу продолжили мазуркой. В зале было прохладно, но я потела, как от занятий спортом. Ведь на балах никто не танцует подряд все танцы. А мы уже час не останавливались, пройдя по всем известным танцам и вот наконец дошли до настоящего аргентинского танго. Того, что мы танцевали с Мигелем.
Тадао на секунду замер. Я почувствовала, как его рука на моей спине чуть напряглась — он знал. Знал про Мигеля, знал про танго, знал, что это не просто танец.
— Ты уверена? — спросил он тихо, почти неслышно под первые аккорды.
Я не ответила. Просто положила ладонь ему на плечо и почувствовала, как он принимает решение.
Мы стояли неподвижно, и зал будто затаился — ни шороха, ни скрипа, только первые такты, которые ещё не стали движением. Потом Тадао сделал шаг — не вперёд, а в сторону, — и я пошла за ним, потому что иначе было нельзя. Не потому, что он вёл, а потому, что моё тело само знало, куда идти.
Тадао вёл твёрдо, без суеты, и я чувствовала каждое его движение через ладонь, через плечо, через то, как он держал спину. Он вёл — и я перестала понимать, где кончается моё движение и начинается его. Не тяжесть, не давление — а что-то, что шло сквозь, как сквозняк сквозь открытую дверь: невидимое, но отчётливое. Оно поднималось от ступней и уходило вверх, и в этом не было ни верха, ни низа, только поток, в котором мы были одним целым, не сливаясь.
Когда он прижимал меня к себе, я теряла ощущение границы — не тела, а привычного контроля. Как будто стена, которая всегда отделяла меня от мира, становилась тонкой, и сквозь неё проступало само движение — чистое, без мыслей и оценок. Когда отпускал — внутри обрывалось, и это было не страшно, а как вдох, который слишком долго держали. А когда притягивал снова — я слышала не звук, а ритм, и мой собственный ритм ломался и подстраивался, и в этом не было ни мысли, ни выбора, только тихое, слепое согласие.
Я не знала, где я. Я не знала, кто я. Было только это — тянущее, звенящее, живое, — и в нём не было ни прошлого, ни будущего. И от этого что-то во мне замирало и отпускало — как дыхание, которое на секунду остановилось, чтобы в следующий миг стать глубже.
А потом музыка кончилась — и всё вернулось: пол под ногами, воздух в лёгких, он напротив. И я стояла, не отпуская его плеча, и понимала, что что-то в этом танце было не так, как всегда, но не могла бы сказать, что именно.
Может быть, дело в том, что впервые за долгое время я перестала быть одна. Или в том, что танец был слишком близким для матери и сына, что он был чересчур настоящим. Как будто мы на секунду перестали играть роли — хозяйки и помощника, матери и сына — и стали просто двумя людьми, которые идеально слышат друг друга в едином ритме. И это оказалось слишком. Или слишком мало. Или просто — не тем, к чему я привыкла. А может быть, дело в том, что я не хотела понимать, что не так. Потому что, если пойму — придётся что-то менять. А я не готова.
Я шагнула назад, убрав руку с его плеча.
— Ты знаешь, мой мальчик, дам тебе совет. Дари танго только той, с кем захочешь соединить свою жизнь.
— Почему? — Тадао тяжело дышал, в глазах его смешались восторг и интерес.
— Этот танец обнажает душу. Ты почувствовал? — я выключила магнитофон и подошла к столику, где стоял графин с водой, пытаясь отдышаться.
— Да… это было… не знаю… я такого никогда не чувствовал, даже когда практиковал ушу.
— В ушу ты один на один с собой и миром, а тут два человека в своей истинной сути, это другое, — я протянула стакан с водой Тадао, и сама выпила залпом. — Ладно, будет день — будет решение. А сейчас пора отдыхать.
— Да, пойдём, — Тадао поставил пустой стакан на столик и направился к выходу.
Дверь была приоткрыта, а за дверью притаились Даниловна, Настя и Рати, тихонько перешёптываясь.
— А вы что здесь делаете? — строго спросила я, приглаживая волосы.
— Вы, барышня, не ругайте нас, — вышла вперёд Даниловна. — Мы услышали музыку и решили посмотреть, как Вы танцуете.
— Я вас не приглашала, и это не концерт, — ещё строже посмотрела я на своих домочадцев.
— Ой, госпожа, — Настя прижала руки к груди и восторженно смотрела на нас с Тадао. — Вы с господином Тадао так танцевали, ажно красота, как в театре.
— Я больше скажу, — встряла Даниловна, — этим из Мариинки ещё у вас поучиться надо.
Тадао стоял рядом со мной и с умилением смотрел на женщин. А я не знала, что и сказать.
— Госпожа Матильда, — заговорила Рати, — я тут подумала, Вы устраиваете вечера итальянской музыки, индийского танца…
— И что? — я нахмурилась.
— Может можно будет устроить вечер аргентинского танца? — она осторожно подняла на меня глаза, ожидая моей реакции.
— А почему бы и нет, — я пожала плечами. — Как-нибудь организуем, если Тадао мне поможет…
— Помогу, конечно.
— Рати ванна готова? Как видишь после танцев я благоухаю далеко не цветами.
— Да, госпожа, всё готово, — Рати улыбнулась и пошла наверх.
Мы с Тадао брели к лестнице, уставшие, но довольные. По крайней мере я успокоилась. После танцев ноги гудели приятно и тяжело. У двери будуара мы остановились. Он задумчиво посмотрел на меня.
— Спокойной ночи, мой мальчик, — сказала я. — И спасибо.
Он кивнул. И пошёл к себе, а я — к себе.
В будуаре уже горела лампа у кресла, и ванная была полна — пар поднимался над водой, пахло цитрусом и чем-то ещё.
Я сбросила платье, с наслаждением вытянулась в горячей воде и закрыла глаза. Мысли не шли — они просто кружились где-то рядом. Я позволила себе просто сидеть. Вода держала меня, ничего не требовала. Когда тело совсем обмякло и я поняла, что засыпаю, усилием воли выдернула себя из ванны. Растёрлась полотенцем и, сказав себе «хватит!», рухнула в кровать.