Матильда. Глава 4. Как я побывала в театре (Глава 4)

Утром я проснулась, но глаза открывать не хотелось. Мышцы приятно ныли после вчерашнего танго, и я с удовольствием потянулась, зацепившись руками за изголовье и вытянув носки. Прогнула спину, отчего мой пухлый животик стал ещё больше. Хмыкнула и, медленно перевернувшись на живот, выгнула спину. Я почувствовала себя большой пузатой кошкой и громко засмеялась, представив, как это должно выглядеть со стороны.
— Доброе утро, госпожа, — Настя шустро заменила полотенца в ванной, отдёрнула шторы и уже подавала мне халат.
— Скажи, Настя, Димитрис уже приехал? — я направилась в ванную.
— Уже час как здесь, госпожа Матильда, — Настя перестилала постель и рассказывала утренние новости. — Он привёз свои вещи. Потом пошёл завтракать вместе с Игнатом и Сергеем. Им скоро на смену заступать…
— И как Игнат принял нового главу охраны? — спросила я, споласкивая зубную щётку.
— Та нормально, вроде, — пожала плечами Настя, собирая в охапку бельё. — По крайности криков не слышно было.
— Ну, если без криков, тогда это хорошо, — усмехнулась я и пошла выбирать себе наряд.
Остановила свой выбор на просторном платье с завышенной талией цвета кофе с молоком. Сегодня Марио обещал что-то особенно вкусное. Так что я подготовилась — животу тесно не будет. Выйдя в коридор, сразу же наткнулась на Тадао. Возникло ощущение, что он стоял перед моей дверью, не решаясь зайти.
— Доброе утро, барон, — я улыбнулась, а Тадао дёрнулся, но потом тоже улыбнулся.
— Доброе утро, баронесса. Сегодня у тебя свободный стиль?
— Не в стиле дело, — я подхватила его под руку и направилась к лестнице. — Сегодня Марио обещал вкусное. Нужно побольше места…
Тадао тихонько хихикнул. Ну хоть немного развеселился. В столовой Рати уже накрыла на стол. Димитриса ожидаемо не было.
Марио вошёл с тележкой, на которой стояло блюдо с фриттатой — румяной, пышной, с золотистой корочкой по краям. Он любит готовить этот итальянский омлет с ярким вкусом. А мы любим его есть.
— Аморе миа, — Марио сейчас был похож на пирата. Смуглая кожа, чёрные глаза. Длинные чёрные с проседью волосы он убирал в хвост и сверху повязывал бандану. — Прекрасная фриттата для прекрасного утра.
— Спасибо, тезоро мио, — я поставила пустой стакан на стол. Тадао опять подсунул мне воду так незаметно, что я на автомате выпила. — Обожаю твои восхитительные омлеты. Они всегда такие разные, но такие вкусные. Просто белиссимо!
Марио поставил форму на стол и разрезал фриттату. Из середины вырвался пар — тёплый, с запахом жареного лука, перца и чего-то ещё, неуловимо пряного. Внутри она оказалась нежной, почти кремовой: яйца схватились, но не затвердели, а держали форму только за счёт сыра, который тянулся тонкими нитями от ломтя к ломтю. Между слоями виднелись кусочки вяленых томатов, бекон и зелень.
Я откусила первый кусок — и на секунду зажмурилась: горячо, солёно, сырно, и где-то на границе вкуса — острота, которая не жгла, а только напоминала о себе. Корочка хрустела, а внутри всё таяло, и я не удержалась от тихого «м-м-м». Тадао рядом ел молча, быстро и сосредоточенно, и после каждого куска едва заметно кивал, будто соглашался с чем-то.
— Тебя что-то беспокоит? — спросила я Тадао, а он незаметно вздрогнул. — Ты последнее время какой-то дёрганый.
— Мне надо съездить на тренировку, — не поднимая глаз, ответил Тадао. — Я действительно не могу успокоиться.
Тадао доел последний кусок и отставил тарелку — ровно, как всё, что он делал. Я откинулась на спинку стула, и в этот момент в столовую вошла Рати с подносом.
— Отлично, давай на все выходные вместе съездим к шифу Сюй Сянь. Мне тоже не помешает…
Рати кинула на меня быстрый любопытный взгляд, но ничего не сказала. Она поставила перед нами две чашки с дымящимся кофе и блюдо с профитролями. Маленькие, золотистые, с тонкой сеткой шоколада сверху, они пахли ванилью и сливками — совсем не так, как фриттата, и от этого запаха во рту само собой стало сладко.
Я взяла один. Профитроль был почти невесомым — казалось, держишь в пальцах пустоту, обёрнутую в тесто. Откусила — и корочка подалась легко, почти без хруста, а внутри оказалась нежная, прохладная начинка. Крем был не приторным, а каким-то лёгким, с ванилью и едва уловимой сливочной кислинкой, которая не давала сладости забить вкус. Шоколадная сетка таяла на языке медленно, как снежинка на ладони, оставляя горьковатое послевкусие.
Я доела второй профитроль и вытерла пальцы салфеткой.
— Пойдём, надо обзвонить поставщиков, — сказала я, поднимаясь. — Что-то последнее время слишком много брака идёт.
Тадао кивнул, отставляя пустую чашку, и встал. Мы вышли из столовой и направились в кабинет. Коридор обдал прохладой, и я поёжилась. В кабинете Степан возился с камином.
— Доброе утро, госпожа, — он неуклюже топтался возле камина.
— Доброе, — я подозрительно посмотрела на Степана. — А что, Степан, у нас камин сегодня выходной?
— Да какой там, — он махнул рукой и почесал бороду. — Дымоход забился. Похоже птица какая или что… Надо лезть, прочищать.
— Вот как… — я задумалась, постукивая пальцами по столу. — Ты, Степан, спроси у Димитриса. Пусть он какого парня своего подрядит, чтоб на крышу залез. Сам не вздумай лазать!
— Спасибо, госпожа, — Степан слегка поклонился и быстро покинул кабинет.
— Я принесу палантин, — Тадао быстро вышел вслед за Степаном, а я опять поёжилась и обхватила себя руками.
Вызвала Настю и, когда та пришла, я попыталась выяснить, что случилось с обогревающим артефактом.
— Так вчерась Айно возила их на перезарядку, ещё не успели поставить на место, — Настя похлопала глазами и тоже поёжилась.
— Нет, ну это уже ни в какие ворота! — я плюхнулась в холодное кресло. За ночь кабинет выхолодился, и температура приближалась к уличной. А ведь сейчас не лето!
— Ладно, иди, поторопи с артефактами. Нам работать надо, а тут мозг замерзает, — ворчала я.
Настя выскользнула за дверь и чуть не столкнулась с Тадао, возвращавшимся с моим палантином. Да и сам он накинул на себя вязаный жакет, который я ему подарила пару лет назад. Он закутал меня в палантин и сел напротив.
— Что-то день не задался, ты не находишь? — я посмотрела на Тадао.
— Не бывает всегда хорошо, — Тадао достал большую тетрадь со списком поставщиков и взял трубку радиотелефона. — Если не будет плохо, то как ты узнаешь, что тебе хорошо?
— Философ… — буркнула я и подвинула к себе папку с накладными за последний месяц.
Я открыла папку. Накладные лежали ровным слоем, но цифры не сходились, а на нескольких листах стояли подписи, которых я не узнавала. Брак шёл от поставщиков — и шёл слишком часто, чтобы быть случайным.
Тадао говорил по телефону — негромко, ровно.
— Полпроцента? — Тадао повторил это ровно, без нажима. — У меня в накладной за прошлый месяц — восемь. И ещё три в позапрошлом. Вы уверены, что это те же полпроцента?
Он помолчал, слушая.
— Хорошо. Тогда пришлите мне акт сверки. И образцы из той партии, что шла в Петербург.
Тадао не спорил. Он просто ждал, когда собеседник выдохнется, и задавал следующий вопрос. Я захлопнула папку и поёжилась: холод заползал под палантин, пробирался к плечам. Камин за спиной молчал — пустой и холодный.
Дверь приоткрылась, и в кабинет вошла Айно — с двумя обогревающими артефактами в руках.
— Доброе утро, госпожа, — Айно сегодня была бледнее, чем обычно.
Небольшие, тяжёлые артефакты в виде каменных шишек, уже начали светиться изнутри тёплым оранжевым, и от них шло такое слабое, но отчётливое тепло, что я невольно подалась навстречу. Айно поставила один на стол, второй вставила в специальное крепление у камина, и в кабинете сразу стало легче дышать.
Я протянула к артефакту ладони. Тепло шло волнами, мягкими, ровными, и пальцы постепенно отходили, наливались жизнью.
— Айно, — я позвала экономку. — Ты заболела?
— Нет, госпожа, всё в порядке, — Айно смотрела в пол, сложив руки на животе.
— Айно, — я устало откинулась на спинку кресла. — Не надо мне врать, я же вижу, что ты не в порядке. Рассказывай…
Моё радужное настроение после фриттаты и профитролей начало стремительно таять.
Айно быстро взглянула на Тадао, только что закончившего разговор с очередным поставщиком, а потом посмотрела мне в глаза.
— Тадао, будь любезен, попроси Рати приготовить нам ещё горячего кофе.
— Хорошо, — Тадао понимающе посмотрел на меня, потом на Айно и вышел.
— Рассказывай, — я сжала кулаки и сразу разжала. — С момента смерти Бронислава я вижу, ты что-то скрываешь. Я ждала, пока ты сама расскажешь. Но уже хватит. Рассказывай.
— Я… — глаза Айно заметались по кабинету, будто она искала здесь поддержку, но не нашла и обречённо вздохнув, заговорила.
— За день до его смерти я шла по двору, а Бронислав курил у сарая с садовым инвентарём.
Голос Айно слегка охрип. Она прокашлялась и продолжила.
— Он говорил с кем-то по телефону. Как я поняла, у него кто-то требовал денег, потому что Бронислав сказал, что всё им отдал и больше у него нет.
— Продолжай, — я барабанила по столу пальцами какой-то рваный ритм.
— Я подумала, что Бронислав ввязался во что-то нехорошее.
— Почему ты не сказала мне? — настроение уже стало хуже некуда.
— Это же Бронислав, — Айно жалобно посмотрела на меня. — Мы с ним много лет вместе работали на господ… И он ничего против Вас не задумывал! Это было понятно, иначе бы Ваша аура…
Она осеклась, и одинокая слеза побежала по щеке.
— Я понимаю. Но, может, ему нужна была помощь? Я же не зверь какой. Неужели не помогла бы? — меня потихоньку отпускало.
— Так я его прямо и спросила тогда, — Айно смахнула слезу. — Мол, может, помощь нужна или что… А он просто отмахнулся, сказал: «Не твоё дело!»
— И всё равно, надо было мне рассказать, — я скинула палантин. В кабинете уже стало жарко. Или это меня просто в жар бросило от таких новостей?
— Но это же Бронислав…
Плечи Айно опустились, а взгляд стал пустым.
— Ладно, что сделано, то сделано, — я взяла карандаш и крутила его, чтобы чем-то занять руки. — Иди, Айно.
Айно посмотрела на меня, попыталась улыбнуться, но у неё не вышло. Она развернулась и вышла из кабинета. Куда тут же зашёл Тадао с подносом.
— Ты что, за дверью ждал? — я удивлённо на него посмотрела.
— Нет, только подошёл, — он поставил поднос на стол. — Что-то случилось?
— Бронислав влез в какие-то тёмные дела, а мне ничего не сказал, — я взяла в руки чашку с горячим напитком и отхлебнула. Тепло разлилось внутри и меня отпустило окончательно.
— Это не давало ему права нанимать убийц, — Тадао помрачнел.
— Видимо, у него не осталось выбора, — пожала я плечами. – Может, Димитрис сможет пролить свет на эти события. Ладно, что с поставщиками?
— Что-то непонятное, — Тадао отпил ещё кофе. — Они уверяют, что брак возможен в крайнем случае не более полпроцента, тогда как по нашим документам получается порядка восьми.
— Похоже, пора серьёзно поговорить с управляющим, — я поставила чашку на стол и взяла свой мобильный.
Тадао собрал чашки на поднос, вызвал Настю и с любопытством смотрел на меня. А я тем временем выдохнула и нажала кнопку вызова.
— Доброе утро, Матильда Владиславовна, — практически сразу раздалось в трубке.
— Доброе, Фёдор Аристархович, — я почувствовала, как сердце забилось сильнее, а ладони покрылись холодным потом. Не к добру моё тело так отреагировало на знакомый голос управляющего. — Хочу видеть Вас завтра утром у себя с полным отчётом по поставкам за последние полгода.
— Да как же это возможно? — возмутился управляющий. — Я же не успею подготовить.
— А ты постарайся успеть, Фёдор Аристархович. И учти, что завтра вечером я иду в оперу. Так что жду тебя утром.
Я отключилась и трясущейся рукой положила телефон на стол. Сердце всё ещё колотилось. Настя незаметно зашла, бросила настороженный взгляд на меня и так же бесшумно выскользнула с подносом. Тадао подошёл ко мне и принялся разминать плечи.
— Ты до сих пор не любишь телефон? — он говорил тихо. Его руки легли на плечи — тяжёлые, тёплые. Он нащупал комок у основания шеи и надавил. Я зашипела. Он держал, пока мышца не сдалась, потом размял шире, по плечам, и ещё раз — глубже. Плечи опустились сами.
— Спасибо, — я потёрла шею и посмотрела на Тадао, который пристраивал на вешалку свой жакет. В кабинете стало нестерпимо жарко, так что я выключила артефакт на столе. — Я люблю смотреть в глаза собеседнику. Можно много понять по выражению лица. А телефон — это просто звуки.
— Не скажи, по интонациям тоже можно многое понять, — возразил мне Тадао и взялся за телефон.
— Оставь, — я махнула рукой. — Завтра Забережный придёт с отчётом, тогда и будем что-то решать. А сейчас я пойду примерить наряд на завтра.
Тадао кивнул и открыл дверь, пропуская меня вперёд. В коридоре было зябко, но я не стала возвращаться за палантином, а быстрым шагом пошла к Даниловне. Тадао следовал за мной, погрузившись в свои мысли. Когда я уже открывала дверь в мастерскую, у Тадао зазвонил телефон, и он остался в коридоре.
— Даниловна, я пришла на примерку.
— Ох, барышня, Вы уверены? — Даниловна, с творческим беспорядком на голове, вылезла из-за стеллажа с коробкой, полной разноцветных ниток. — Аристо не оценят…
— Полагаю, это их проблемы. Показывай, что получилось.
— Вот, госпожа Матильда, — Даниловна с торжественным видом очень осторожно сняла с манекена моё новое платье из японского шёлка.
Пока одевалась, я поймала себя на мысли, что этот шёлк помню кожей. Он лёг на плечи прохладной тяжестью — не давил, а будто обнимал, скользя по телу так гладко, что хотелось провести ладонью ещё раз. Ткань струилась, переливалась, ловила свет каждой складкой и мягко шуршала при каждом движении, будто шептала что-то своё. В зеркале я видела не просто платье, а воду — тёмную, текучую, живую. И вспомнила, как путешествовала по Японии.
Тогда познакомилась с одним чудны́м старичком, который держал лавку самых дорогих тканей во всём Киото. Мне так понравился этот шёлк, что я не удержалась и купила себе отрез. Стоил он по тем временам целого состояния. Зато на новогоднем императорском балу я произвела фурор. Мужчины оценили моё состояние, а женщины завидовали мне и шипели на своих мужей, что не могли позволить себе такую бесполезную роскошь.
Полгода назад я написала старичку, и он прислал мне два отреза. Я хотела опять сделать что-то невообразимое к новогоднему балу, но ситуация вынудила использовать эту ткань раньше. Вам не нравится, что я усыновляю японца? Так я всему миру продемонстрирую свои намерения.
— Ну как? — я покрутилась перед зеркалом и осталась довольна.
— По мне так слишком, но это выглядит шикарно, — Даниловна прислонилась к стеллажу и, склонив голову, оценивала свою работу.
— Ничего не слишком, Даниловна. Завтра сделаем пару фото на фоне театра в нашу коллекцию.
Я подмигнула Даниловне, переоделась и погладила урчащий живот. Время обеда! Тадао уже ждал меня в столовой, рассеянно крутя в руках салфетку.
— Что-то случилось? — я села на своё место и взяла стакан с водой.
— Звонили уточнить бронь на завтра, — он слабо улыбнулся и взял ложку.
Настя уже разливала душистый грибной суп по тарелкам. Не иначе Степан снова ходил за грибами. Я зачерпнула ложкой и вдохнула пар. Пахло лесом: землёй, грибами, лавровым листом. Суп был густой, почти как похлёбка, и каждый кусок гриба держал на себе вкус — крепкий, чуть сладковатый, с тем самым землистым оттенком, который бывает только у настоящих лесных грибов.
На второе Марио вынес мясо по-французски. Первый кусок обжёг язык — но так, что остановиться было невозможно. Телятина оказалась мягкой, почти тающей, сок её смешивался с растопленным сыром и маслом, и получался вкус густой, сливочный, с солоноватой ноткой. Грибы под корочкой были нежными, чуть сладковатыми, и от них шёл тот самый запах — тёплый, домашний. Я жевала медленно, чтобы растянуть удовольствие, но рука сама тянулась за следующим куском.
Доев, я откинулась на спинку стула и выдохнула. Перед Тадао стояла тарелка с телятиной, но он всё ещё крутил салфетку и не притронулся к блюду.
— Ты не голоден?
— Голоден, — он отложил салфетку и взялся за вилку. — Просто задумался.
Я не стала допытываться. Встала из-за стола и вдруг поняла: в кабинет не хочу. Ни накладных, ни поставщиков, ни Забережного с его отчётом. А хочу — в оранжерею. В Таврический сад, где стеклянный купол, пальмы и тишина.
— Тадао, доедай и одевайся. Поедем гулять.
— В оранжерею? — он поднял глаза.
— Именно. Сытой гедонистке вредно сидеть над бумагами.
Тимер довёз нас за полчаса. У входа в Таврический сад я вышла первой, вдохнула сырой осенний воздух — и сразу стало легче. За чугунной решёткой тянулись голые аллеи, а в глубине, за деревьями, светился стеклянный купол оранжереи.
Внутри — тепло, влажно, пахло землёй и чем-то сладким, тропическим. Стеклянный купол уходил высоко вверх, и сквозь него сочился серый петербургский свет. Но здесь, внизу, он казался золотистым, сливаясь со светом артефактных светильников. Пальмы стояли в кадках, широко раскинув листья. Между ними вились дорожки из красного кирпича, ещё влажного от поливки. Где-то журчала вода — маленький фонтанчик в мраморной чаше.
Мы оставили пальто в гардеробе и вошли внутрь. Тут царило настоящее тропическое лето. Зная это, я оделась в лёгкий брючный костюм, никакой шерсти. А вот Тадао в своём строгом костюме, казалось, не замечал жары вовсе.
Птицы, живущие здесь, создавали атмосферу беззаботности. Волнистые попугайчики — зелёные, жёлтые, голубые — перелетали с жёрдочки на жёрдочку под самым куполом и переговаривались тихо, будто вполголоса. Канарейки заливались, и их трели звенели в тёплом воздухе. Где-то в глубине, за пальмами, важно расхаживала пара фазанов — медные, с длинными хвостами, и поглядывала на нас свысока. А в маленьком пруду у скамьи плавали утки-мандаринки, разноцветные, как китайские фонарики.
Мы медленно прогуливались по дорожкам. Тадао, как всегда, на полшага позади. Нам навстречу попадались редкие в этот час посетители. Вот барон Кривов со своей новой любовницей. Сделал вид, что не знает меня. А вот графиня Ярикова, увидев нас, подхватила своих дочек и увела вглубь оранжереи. Вот граф Бургомистров, катит коляску со своей престарелой бабушкой, графиней Токмаковой. О, а вот и Ольга Венедиктовна с гувернанткой. Княжна сделала книксен, поспешно, будто боялась, что не успеет. Я кивнула. Мы сделали пару кругов по дорожкам, периодически кивая знакомым. И все, абсолютно все, косились на мои брюки.
— Пойдём наверх, — сказала я, кивнув на винтовую лестницу. — Там кафе.
Мы сели у перил. Тадао заказал чай, я — кофе-глясе. Есть не хотелось, мы просто сидели, смотрели на прогуливающихся внизу аристократов и пили свои напитки.
Внезапно внизу что-то изменилось. От входа, между пальмами, шла группа людей. Впереди — двое. Один мужчина лет тридцати, невысокий, очень прямой, в тёмном костюме. Азиатские черты, гладкие чёрные волосы заплетены в небольшую косу, лицо спокойное. Второй — молодой, лет двадцати, светловолосый, в сером костюме, шёл чуть размашисто, как ходят те, кому ещё не приходилось ждать. По сторонам — охрана, сбоку — гид-переводчик с папкой. Люди внизу оборачивались, кланялись.
— Кто это? — спросила я.
— Третий принц, Такахито, — тихо сказал Тадао. — Прибыл на днях с визитом.
— С ним Павел Даниилович? — я прищурилась. — Тот, что будущий дипломат?
— Он самый.
Принцы остановились у пруда с мандаринками. Гид что-то объяснял, показывая на птиц. Такахито слушал, глядя на воду. Павел Даниилович слушал вполуха — поглядывал по сторонам, на публику, на купол. Его взгляд скользнул по балкону и на секунду задержался на нас с Тадао. Царевич нахмурился, будто пытался вспомнить, откуда он может нас знать, но его о чём-то спросил Такахито, и Павел Даниилович забыл о нас.
— А наш Даниил Андреевич скинул японского принца на своего младшенького. Вроде оба не наследные, так пусть и развлекают друг друга? — я поставила пустую чашку на стол. Как ни странно, кофе, хоть и не лучших сортов, мне понравился.
— Интересно, а если бы принц был наследным, его бы сюда прислали? — Тадао спрятал ухмылку за чашкой.
— Наследных не отправляют туда, где может быть скучно, я откинулась на спинку стула. — Наследный должен скучать в своём дворце, чтобы все видели, с каким достоинством он это делает.
Мы посидели ещё немного. Принцы уже двинулись дальше — к пальмам, к фазанам. Павел Даниилович что-то рассказывал, гид переводил, Такахито кивал, но взгляд его был где-то далеко.
— Ладно, — я поднялась. — Пойдём.
Тадао встал следом. Мы спустились по винтовой лестнице и медленно пошли по дорожкам, удаляясь от пруда. Пальмы расступались, выпуская нас к дальнему концу оранжереи, где было тише. Там, за пальмами, я заметила розовые звёзды на тонких стеблях. Нерина — я узнала её по звёздчатым лепесткам и едва уловимому запаху. Я наклонилась, вдохнула и не торопилась разгибаться. Стебли тонкие, почти невесомые, а звёзды на них — розовые, с чуть загнутыми лепестками, будто кто-то вырезал их из шёлка. Запах шёл снизу, от самых чашечек: сладкий, густой, с горьковатой ноткой — как у тёмного шоколада, который тает во рту.
Я вдохнула ещё раз — медленно, до самого дна, и почувствовала, как ноздри щекочет, а в горле становится тепло. Мышцы на шее, которые весь день держали голову ровно, вдруг отпустили.
За спиной журчала вода в мраморной чаше. Где-то под куполом перекликались канарейки, и этот звук тоже был частью запаха: он вплетался в него, делал его объёмнее. Я выпрямилась не сразу. Потом открыла глаза. Розовые звёзды стояли передо мной, влажные от поливки, и каждая была как маленькая чаша, полная света.
— Шоколад, — сказала я вслух, ни к кому не обращаясь. — Точно шоколад. Только с горчинкой.
— Карамель, — послышалось за спиной.
Я обернулась и посмотрела на Тадао. Он стоял в двух шагах, в своём строгом костюме, и по его лицу было видно: он тоже чувствует. Только по-своему. Может, и правда карамель. Может, у каждого свой запах — и это тоже правильно.
— Пусть будет карамель, — улыбнулась я. — Главное, что пахнет.
Я провела ладонью по воздуху над цветами — не касаясь, просто чтобы почувствовать, как тепло от них поднимается к руке. И правда: воздух над нериной был на градус теплее, чем вокруг. Как будто цветы дышали.
Из оранжереи мы вышли в начале восьмого. Дверь открылась — и ноябрь ударил в лицо: сырой, тёмный, с ветром, который забирался под пальто и лез за воротник. Темнота стояла плотная, городская, хоть фонари уже зажглись. Мокрый асфальт отражал огни.
Я поёжилась, подняла воротник и на секунду застыла на крыльце. Контраст был такой резкий, что тело не сразу поняло, что происходит: только что было лето — влажное, тёплое, с птицами и шоколадным запахом, — и вот уже поздняя осень не обещает ничего, кроме серости.
— Ох, — выдохнула я, и пар повис в воздухе. — Вот это разница.
Тадао уже спускался по ступеням, держа в руке зонт, чёрный, с деревянной ручкой. Он раскрыл его над нами, и я услышала, как первые капли застучали по зонту: тук, тук, тук. Мелкий дождь, почти пыль, но холодный, осенний.
— Домой, Тимер, — попросила я шофёра, забравшись в тёплый салон.
— Айда, госпожа, — невозмутимый Тимер завёл машину и выехал на улицу с парковки.
Я устроилась поудобнее, включила в наушнике музыку. Это был сборник всех моих самых любимых мелодий, от классики до современной танцевальной. Прикрыла глаза и слушала под аккомпанемент капель дождя, стучащих по крыше, и монотонное шуршание шин по мокрому асфальту. Тадао задумчиво смотрел в окно, за которым проплывали тёмные дома, редкие огни, лужи, в которых отражались фонари. Моё тело всё ещё помнило оранжерею: пальцы — гладкий камень перил, плечи — тепло купола, нос — шоколад. И это тепло никуда не уходило, оно было внутри.
Успели как раз к ужину. В прихожей было тепло и пахло домом. Я скинула пальто прямо на руки Насте.
— Добрый вечер, госпожа, — Настя приняла моё пальто, потом пальто Тадао и нырнула в гардеробную.
— Настя, Димитрис с нами ужинает?
— Да, госпожа Матильда, он уже в столовой, Вас дожидается.
Мы с Тадао переглянулись и вместе пошли в столовую.
Там уже пахло так, что я остановилась на пороге. Чахохбили — я поняла это сразу, ещё из коридора, по тому, как остро и пряно щекотало в носу. Томаты, лук, чеснок, кинза. И под всем этим густой, сытый дух тушёной курицы.
Димитрис уже сидел за столом. Услышав шаги, он поднялся.
— Добрый вечер, госпожа Матильда, мы сегодня ещё не виделись.
— Добрый, Димитрис, — я прошла к столу и села. — Вы давно ждёте?
— Нет. Марио сказал, что блюдо должно настояться, а Айно сказала, что вы скоро вернётесь, вот я и ждал.
Настя уже суетилась у стола — разливала чахохбили по тарелкам. Чахохбили было густым, тёмно-красным, с кусками курицы, которые выглядывали из соуса, как камни из воды. Пар стоял над тарелкой столбом. Я взяла ложку и зачерпнула. Первая ложка обожгла — так, что я зашипела и прикрыла рот рукой. Но соус был такой, что остановиться было невозможно: томатная кислинка, сладость лука, острота, которая не жгла, а грела изнутри, и курица — мягкая, расслаивающаяся на волокна, пропитанная этим соусом до самого центра.
Я обмакнула хлеб в соус и откусила. Хлеб был ещё тёплый, и соус впитался в него, как в губку. Я потянулась за следующей ложкой не потому, что было голодно, а потому, что было вкусно.
— Марио превзошёл себя, — сказала я, откладывая ложку. — Это же грузинская кухня.
— Да, — отозвался Димитрис. Он ел медленно, смакуя, и по его лицу было видно, что он тоже чувствует это тепло. — Я знал, что чахохбили будет кстати.
— Вы его надоумили?
— Я сказал, что в Петербурге ноябрь — это проверка на прочность. И что после оранжереи вам нужно что-то, что держит тепло дольше, чем суп.
Я усмехнулась и взяла ещё ложку. Какое-то время мы молча ели. Я искоса посмотрела на Тадао. Он не очень любил чахохбили, и теперь я с интересом смотрела, как он справится с задачей — стать гедонистом. Он ел молча с невозмутимым лицом. А сам иногда бросал быстрый взгляд на блюдо с онигири. Да, есть куда расти…
— Димитрис, — я перевела взгляд на главу охраны. — Телефон Бронислава. Есть что-то?
Он покачал головой, не переставая есть.
— Пока работаю.
Во рту приятно жгло. Я взяла стакан, сделала глоток воды — и жжение отступило, стало мягче. Я выдохнула, подождала секунду — и снова потянулась к тарелке, чтобы почувствовать неповторимое сочетание кислинки, сладости и остроты ещё раз.
— А с Игнатом Вы поладили? Всё-таки он много лет был заместителем Бронислава.
— Скажем так, — Димитрис отпил из бокала, — конфликтов не будет.
— Хорошо. Не люблю конфликты.
Тадао не стал доедать, а просто отодвинул тарелку, которую тут же подхватила и унесла Настя. С лёгкой улыбкой, которую замечала только я, он пододвинул к себе блюдо с онигири. Я прямо чувствовала, как заурчал у него внутри молодой гедонист. Я тронула его за руку и одобрительно улыбнулась. Он слегка кивнул и принялся наслаждаться едой, которая ему действительно нравилась.
— Кстати, — я посмотрела на Димитриса. — Мы с Тадао в оранжерее наткнулись на третьего японского принца Такахито с нашим Павлом Данииловичем.
— Тем, что учится на дипломата? — уточнил глава охраны.
— Именно так. Правда я не понимаю, почему наш дорогой Георгий Дмитриевич не сопровождал принца Такахито лично.
— Видимо, визит неофициальный, — сказал Димитрис. — Если бы был официальный, принца Такахито Георгиос принимал бы во дворце.
— Вот и я так подумала, — я поставила на стол пустой бокал. — Если вы закончили, господа, предлагаю выпить кофе в малой гостиной.
Я поднялась из-за стола и направилась к двери. Тадао молча последовал за мной, а Димитрис меня остановил.
— Госпожа Матильда, если Вы не возражаете, я пойду разбираться с телефоном Бронислава.
— Конечно, Димитрис.
В малой гостиной было тепло и тихо. Рати принесла две чашки кофе и поставила между креслами. Я села в своё, Тадао — напротив.
Какое-то время мы молчали. Просто пили кофе, и это была хорошая тишина.
— Я смотрю, ты весь день погружён в себя, — я смотрела на молодого мужчину, с чашкой кофе в руке и отсутствующим взглядом, устремлённым в огонь.
— А? — Тадао посмотрел на меня и поставил чашку с остывшим кофе на столик. — Я пытаюсь найти слова… Вчера, в танце…
— Ой, только пожалуйста без пошлостей и банальностей, — я поморщилась и поставила пустую чашку.
— Ну, как ты могла такое подумать, Матильда? — японец возмутился, лицо его пошло пятнами. — Я пытаюсь описать словами это ощущение… в какой-то момент моё сознание куда-то улетело, и я увидел нас как бы с высоты…
— Вот это ты подметил точно, — я подалась вперёд. — Ты же помнишь — мы читали про адвайта-веданту? Там было что-то про единое сознание и про маленьких нас, как проводников… или окна в этот мир, не помню…
— Хочешь сказать, что мы могли прикоснуться к Единому Сознанию? — Тадао задумался.
— А почему нет? — я пожала плечами и откинулась на спинку кресла. — Мы, гедонисты — люди, которые научились тонко чувствовать не только телесное, но и более высокие материи…
— Пожалуй… Спрошу у шифу Сюй Сяня. Ты точно хочешь поехать со мной?
— А ты что-то имеешь против моей компании?
— Нет, я рад, — Тадао тепло улыбнулся и налил нам ещё горячего кофе.
Мы посидели ещё какое-то время, болтая о всякой ерунде. О новом детективе госпожи Бортняковой, о котором гудела вся столица. О том, как барон Кривов после смерти своей жены меняет любовниц и всех обязательно водит в оранжерею. Об истинных причинах прибытия принца Такахито в Российскую Империю. О погоде и новогодних праздниках. Наконец я почувствовала усталость и, встав с кресла, потянулась и сладко зевнула.
— Всё, я хочу спать. Завтра неоднозначный день, хорошо бы отдохнуть.
— Согласен. Хочешь расслабляющий массаж?
Я ненадолго застыла, прислушиваясь к своему телу. Зажим в пояснице, напряжённые икры, окаменевшая шея — тело вопило о помощи.
— С удовольствием, — я улыбнулась и, взяв Тадао под руку, пошла к лестнице.
Мы забежали в свои комнаты, чтобы переодеться и подготовиться. Через пять минут я уже таяла под горячими ладонями Тадао, ловко разминающими зажимы и разглаживающими уставшие мышцы. Тело благодарно расплывалось на кушетке, а меня начало клонить в сон. После массажа я быстро ополоснулась под тёплым душем и нырнула под тёплое одеяло. Сладко потянулась и, не успев ни о чём подумать, уснула.
Утром я проснулась раньше обычного. За окном было серо, но дождь кончился, и в воздухе висела та особенная петербургская сырость, которая не моросит, а просто есть. Я потянулась в постели, чувствуя, как тело после вчерашнего массажа всё ещё помнит тепло, и вызвала Настю.
Настя пришла почти сразу.
— Доброе утро, госпожа. Завтрак накрывать?
— Да, Настя, доброе. Минут через десять спущусь.
Я умылась прохладной водой, и от этого лицо стало свежим, а глаза открылись сами. Надела домашнее платье — простое, терракотового цвета, но из мягкой шерсти, которая греет и не колется. И только потом вышла. В столовой у камина я застала Димитриса с газетой в руках и загадочной улыбкой. Тадао отодвинул мне стул и сам сел рядом.
— Доброе утро, господа, — я взяла стакан с водой, вздохнула и принялась пить по глоточку под пристальным взглядом Тадао.
— Сегодня действительно доброе утро, — Димитрис сложил газету и занял своё место за столом. — Я смог взломать телефон Бронислава.
Рати вкатила тележку с различной выпечкой и большим кофейником. Запах свежей сдобы перемешался с ароматами кофе. Марио сегодня сварил Эфиопский Йиргачефф. Этот сложный, узнаваемый букет: цветочные ноты, цитрусы, специи, лёгкий винный оттенок. Он определённо знает, как раскрасить серое ноябрьское утро.
Я налила себе чашку, но не стала пить сразу. Сначала просто подержала её в ладонях, вдыхая пар.
— И что Вы там нашли? — прежде чем сделать первый глоток, я вполне насладилась ароматом.
— Всего один номер телефона в записной книжке и список с датами и суммами.
Следом пошли воздушные булочки шу с заварным кремом. Крем был холодный, а булочка тёплая, и от этого контраста стало весело. Тадао настороженно посмотрел на Димитриса, но, как всегда, промолчал.
— И что всё это значит, как Вы думаете, Димитрис?
— Пока не уверен, но попробую сегодня разузнать, чей это номер.
Я взяла вторую булочку и откусила.
Настя быстро заглянула в столовую и затараторила:
— Госпожа, Матильда, господин Забережный приехал, на такси, между прочим. Стоит перед воротами. Прикажете впустить?
— Проводи его в кабинет, мы сейчас подойдём, — я поставила чашку на стол. — Димитрис, попрошу Вас присоединиться к разговору. Так, на всякий случай…
— С удовольствием познакомлюсь с Вашим управляющим, — Димитрис одним глотком допил кофе и поднялся.
Зайдя в кабинет, я увидела Фёдора Аристарховича, устроившегося в кресле у камина с папкой на коленях. Я прошла на своё место за столом. Тадао сел на своё, а Димитрис встал у двери, прислонившись к косяку и скрестив руки на груди. Он пристально смотрел на пожилого полного мужчину, с зарождающейся лысиной.
— Доброе утро, Фёдор Аристархович, Вам удобно?
— Д… — Фёдор Аристархович подскочил из кресла и закашлялся.
Тадао налил стакан воды и протянул управляющему. Тот жадно выпил, поставил стакан на столик у камина. Кашель прошёл, но лицо осталось красным, и на лбу выступила испарина.
— Хххххх….шшшшшш…… — он попытался снова что-то произнести, но схватился за горло, не понимая, что с ним происходит.
Я откинулась в кресле и посмотрела на него внимательнее. Фёдор Аристархович был не просто испуган — он был растерян. Как человек, который утром проснулся и обнаружил, что мир перестал его слышать.
Я почувствовала слабый всплеск моей ауры и удивлённо приподняла бровь. Бросила взгляд на Тадао, он переглянулся с Димитрисом. А грек, недолго думая, достал небольшой простенький телефон и нажал кнопку вызова.
По кабинету полилась какая-то модная мелодия. Забережный положил папку на край стола и полез в карман за своим телефоном. Когда он посмотрел на номер звонившего, он побледнел и попятился было к двери, но Димитрис тут же его остановил, просто положил руку на плечо и надавил. Управляющий сел на стул. Тяжело, будто ноги его не держали.
— Вот мы и выяснили, кому принадлежит этот номер, — Димитрис подошёл ко мне и показал телефон Фёдора Аристарховича, который сразу же конфисковал у Забережного.
— Ххррррр… шшшшмммм… — пытался что-то сказать управляющий, всё больше поддаваясь панике. Он смотрел то на меня, то на Димитриса, то на Тадао, и в глазах у него металась мысль, которую он не мог высказать.
Я смотрела на него и ждала. Иногда молчание действует лучше слов. В кабинете было тихо, только часы тикали, и этот звук вдруг стал очень громким.
— Тадао, будь любезен, посмотри отчёты, которые нам так любезно принёс Фёдор Аристархович, — я смотрела в глаза этому человеку и пыталась понять, чего ему не хватало?
Пока Тадао изучал бумаги, мы сидели молча. Каждый думал о своём. Забережный достал из кармана платок и обтирал пот со лба. Димитрис продолжал подпирать косяк, а я слушала тиканье часов и смотрела в окно. Налетел порывистый ветер, разгоняя осеннюю хмарь. На небе появились голубые просветы.
— Как я и предполагал, по отчётам выходит увеличение процента брака по поставкам лакокрасочной продукции. А также текстильной и фурнитуры. Самый большой процент, восемь, приходится на стекло. А вот эти накладные, посмотрите, баронесса, Вы подписывали?
Я пролистнула пачку накладных и поняла, что меня давно и успешно водили за нос.
— Вот эти, — я отобрала несколько накладных, — подпись не моя, но печать? Как он до неё мог добраться?
Мы все посмотрели на взмокшего Фёдора Аристарховича, а тот только махал руками и испуганно смотрел то на меня, то на Тадао.
— Пишите, Фёдор Аристархович, — я пододвинула к нему несколько листов бумаги.
Он взял ручку и вопросительно посмотрел на нас.
— Пиши, господин Забережный. Схема, участники и чем шантажировали Бронислава, — вмешался Димитрис. — А также сколько удалось украсть.
«У вас нет доказательств!» — он быстро написал на листе и протянул Димитрису.
— Дорогой Фёдор Аристархович, — я поднялась с кресла, нависая над ним. — Мне достаточно, что Вы лишились голоса. Мой дар говорит, что это Вы надоумили Бронислава нанять убийц. Все участники покушения получили то, что заслужили. Исполнители лишились рук, Бронислав мёртв. А Вы останетесь без голоса на всю оставшуюся жизнь…
Последние слова я прошипела ему в лицо. Он отпрянул, но Димитрис не дал ему свалиться со стула, а просто пододвинул бумагу и постучал пальцем по столу, мол, пиши.
Я не стала дожидаться развязки, а просто встала и пошла к двери. Димитрис посмотрел мне вслед и тихо сказал:
— Госпожа Матильда, я разберусь.
Я кивнула и пошла в свой зимний садик. Села в кресло, завернулась в плед. Меня колотило — то ли нервы, то ли холод. Я попросила Рати заварить кофе с корицей и кардамоном. И через десять минут я уже погружалась в блаженство, согреваясь изнутри. К кофе Рати принесла ладду. Она молодец, всегда знает, когда мне нужны ладду. Когда часы пробили двенадцать, я уже была в полном порядке и направлялась к себе, чтобы переодеться к тайцзи. Заглянула в кабинет. Там всё ещё Димитрис с Тадао допрашивали нашего «немого».
— Тадао, — тихонько позвала я. — Тайцзи?
Он с сожалением покачал головой, и я пошла заниматься одна.
В зале было тихо. Я включила музыку, встала в стойку и закрыла глаза. Первое движение далось тяжело — тело ещё помнило кабинет, часы, испуганное лицо Забережного. Но постепенно, вдох за выдохом, это ушло. Осталось только дыхание и движение.
Я не заметила, как пролетел час. Тайцзи всегда так — сначала думаешь, что не справишься, что мысли не отпустят, а потом руки сами находят форму, и ты просто течёшь. Последнее движение — руки опускаются, ладони к бёдрам, вдох, выдох. Я открыла глаза. В зале стало светлее: тучи за окном разошлись, и бледное ноябрьское солнце заливало паркет косыми полосами.
Я вышла из зала, тело гудело приятной усталостью. Быстро приняла тёплый душ и одела тёмно-зелёное платье из мягкой шерсти, что держит, как объятие, но не мешает дышать. Я вышла в коридор и столкнулась с Айно. Та шла с тетрадью в руках, и что-то бормотала себе под нос.
— Айно, сегодня после обеда все свободны до утра. Кроме охраны, конечно.
— Госпожа? — Айно удивлённо посмотрела на меня, как будто не ожидала здесь увидеть. — Я хотела обсудить перерасход…
— Айно, — я приобняла женщину за плечи, разворачивая к лестнице, — давай в понедельник, хорошо? Прямо с утра приходи в кабинет, всё обсудим.
— Как скажете, госпожа, — Айно поджала губы и с демонстративно прямой спиной отправилась в комнату, которую называла своим кабинетом.
А я направилась прямо в столовую, где Рати уже накрывала на стол. Димитрис сидел в кресле у камина и смотрел в окно, Тадао же сидел за столом и листал какие-то бумаги.
— Чем закончилось? — спросила я напрямик, усаживаясь за стол.
— Забережный во всём признался, и мы сдали его с рук на руки полиции, вместе с признанием, — Димитрис присоединился к нам.
— И чем Вы его так напугали, что он признался?
— Просто сказал, что либо тюрьма, либо без голоса на всю жизнь. Голос оказался дороже свободы, — хмыкнул Димитрис.
Рати поставила передо мной тарелку с куриными кнелями и картофельным пюре. Я взяла вилку.
— Значит, голос дороже свободы, — сказала я, положив фрикадельку в рот. — Логично. В тюрьме можно молчать, а без голоса и на свободе делать нечего. А печать?
— Бронислав, — коротко ответил Димитрис.
Дальше ели молча. Я наслаждалась простой и сытной пищей. Марио всегда готовит что-то простое перед театром, чтобы я не пропахла специями или не заболел живот от чего-то непривычного.
Я отодвинула тарелку, вытерла пальцы салфеткой и почувствовала, как тело налилось сытой тяжестью — той самой, после которой хорошо бы полежать, а не работать. Но до театра ещё было время, и дела ждать не могли.
— Тадао, нам надо с тобой подумать, кого поставить управляющим, хотя бы временно, — я поднялась из-за стола. — Не против пару часов поработать?
— Пожалуй, я тоже пойду работать, — сказал Димитрис и вышел.
— Может лучше отдохнёшь? — Тадао положил мне руку на плечо, останавливая.
— Я выгляжу настолько плохо? — возмутилась я.
Мы какое-то время смотрели друг на друга, а потом засмеялись.
— И сообщи совету директоров и акционеров. Думаю, встречу устроим в понедельник, — мы шли по коридору, а я перечисляла всё, что нужно сделать, чтобы не забыть.
В кабинете мы просидели до пяти часов. За окном уже начало темнеть, а Даниловна уже третий раз заглядывала в кабинет, напомнить, что пора собираться.
— Даниловна, я же всем велела отдыхать, что ты тут делаешь?
— Ну не могу же я отправить «приму», не убедившись, что костюм сидит идеально, — возмущалась Даниловна, следуя за мной в будуар.
Наряд действительно сел прямо по фигуре. Шёлк ласкал кожу, фасон обещал притянуть не один косой взгляд. Мягкие красные сапожки на платформе, что делали меня выше сантиметров на пять. И очаровательная небольшая сумочка кинтяку из чёрной плотной ткани с золотой вышивкой вместо традиционного клатча.
— Отлично! Теперь могу отдохнуть со спокойной совестью. Барышня, не забудьте фото, — Даниловна махнула рукой и скрылась в полумраке коридора.
Я накинула чёрный широкий плащ на меховой подкладке с капюшоном и спустилась вниз. Тадао уже ждал у дверей. Чёрный костюм из шерсти с тонким теснением вроде волн, белая рубашка со стоячим воротником, без галстука. Он поправил манжету — коротко, привычно, — и цепочка от пуговицы к карману блеснула серебром.
Я улыбнулась.
— Ты сегодня очень… сдержанно-японский.
Тадао чуть склонил голову.
— Это плохо? — он надел элегантное пальто цвета мокрого песка.
— Это идеально, — я взяла его под руку. — Идём. Нас ждёт опера.
На улице подморозило. Ветер окончательно разогнал облака, и на тёмном небе появились звёзды. Мы сели в машину.
— Здравствуй, Тимер, — я порылась в сумочке и достала тысячу рублей. — Держи. Пока мы будем в театре, ты сможешь поужинать в городе.
— Что Вы, госпожа, — побледнел Тимер, — на такие деньги можно неделю кушать.
— Бери, это компенсация. Все отдыхают, а ты вынужден работать.
— Благодарю, — Тимер спрятал купюру во внутренний карман. — Айда, госпожа.
— Айда, Тимер, — я улыбнулась и посмотрела на Тадао.
Мы подъехали к театру ровно за сорок минут до начала. Как раз хватит времени, чтобы взбесить аристократов своим видом. В гардеробе мы с Тадао отдали свою верхнюю одежду и шагнули в ярко освещённое фойе.
Народу было достаточно много, но перед нами образовался коридор, по которому мы с Тадао шли не торопясь. Шёлк шелестел при каждом движении, чёрный, прямой, в пол, с воротником-стойкой под самое горло. Сверху тёмно-красный кардиган без застёжки, стилизованный под кимоно, с рукавами почти до пола. И главное украшение — золотые журавли среди хризантем по подолу. Шёпот пошёл сбоку, от колонны: графиня в тёмно-синем платье наклонилась к старушке в чёрном.
— Баронесса совсем стыд потеряла.
— Вот в наше время, за такое…
Ответа старушки я уже не слышала: мы прошли дальше, и шёпот остался за спиной. Я держала Тадао под руку — сегодня он мой кавалер, а не телохранитель. И мы шли дальше.
Молодые девицы сворачивали шеи, пытаясь разглядеть Тадао получше. С его почти европейской внешностью, азиатским флёром и волосами, заплетёнными в небольшую косу — он выглядел не хуже третьего принца Такахито.
… — какой пример подаёт! Дочери смотрят, — долетело до меня, когда мы проходили мимо буфета.
Мы сделали ещё несколько шагов. Шёлк шелестел.
— …и кто кого содержит, вот вопрос, — сказал кто-то у лестницы, и второй, рядом, тихо одёрнул: — Тихо, услышит…
Ну да. Старуха в красном с молодым красавцем вышла в приличное общество.
— Ты довольна? — склонившись к моему уху, прошептал Тадао.
— Очень, — я расплылась в торжествующей улыбке, и мы зашли в нашу ложу.
Ложа была полупустой и прохладной. Я подошла к барьеру и посмотрела вниз. Зал ещё гудел, усаживаясь: дамы поправляли наряды, мужчины переговаривались через ряды. И тут же, как по команде, несколько биноклей поднялись в нашу сторону — и замерли, поймав мой взгляд. Я не отвела глаз. Пусть смотрят. Мы сели на свои места.
Свет погас, занавес пошёл, и первые такты увертюры смыли с меня фойе. Я откинулась в кресле, и тело само нашло удобное положение. А дальше я прикрыла глаза и погрузилась в божественные звуки живой музыки. И мне не важно, что там происходит на сцене. Главное — это вибрации, проходящие сквозь моё тело, вызывающие то ощущение полёта, то тяжести, то грусти. И я позволила себе качаться на этих эмоциональных качелях. Не заметила, как закончился первый акт. В зале зажёгся свет, я проморгалась и посмотрела на Тадао. Он же внимательно наблюдал за мной.
— Что? — я вытащила из кинтяку конфеты и одну протянула Тадао. — Хочешь конфету?
— Да вот, удивляюсь твоей манере слушать музыку, — Тадао взял у меня конфету и тут же закинул в рот.
— Пошли, пройдёмся, — я встала и потянулась, взмахнув рукавами, как большими красными крыльями. На меня опять смотрели любопытные глаза. Кто-то даже поднял бинокль, но тут же опустил, поймав мой взгляд.
— Конечно, — Тадао встал и подал мне руку.
Мы медленно брели по коридору до фойе второго этажа. Довольно большое помещение, освещённое двумя огромными люстрами, заполнили аристократы. Дамы сидели на креслах и диванчиках, расставленных вдоль стен, а мужчины собирались кучками и что-то важно обсуждали. Мы медленно прошли через весь зал, туда, где был устроен небольшой буфет. Я чувствовала, как взгляды липнут к нам.
— Мне жутко хочется пить после конфеты, — сказала я Тадао и направилась прямиком к столику с напитками.
— Согласен, я бы тоже воды выпил, — Тадао пошёл за мной.
Я взяла два бокала какого-то несладкого напитка, странного розового цвета, и мы с Тадао отошли к окну. Просто стояли и смотрели на ночной Петербург, пили розовое «недоразумение» и молчали.
— Ах, баронесса Вольская, какая встреча, — услышала я за спиной нарочито любезный женский голос. До боли знакомый голос.
— Графиня Перего́рова, рада Вас видеть в здравии, — я отпила из бокала и ждала продолжения.
— А ваш наряд, Матильда Владиславовна, позвольте поинтересоваться, это дань моде, протест против русской культуры или капризы богатой дурочки?
— Ах, уважаемая Таисия Олеговна, просто это красиво. Но не думаю, что Вы в состоянии оценить.
Графиня сглотнула, взгляд заметался по сторонам и упал на Тадао:
— Ваш воспитанник? Прелестно. Говорят, он и по-японски уже не совсем, и по-русски ещё не вполне. Между двух берегов, так сказать. Как это… трогательно.
Я смерила графиню взглядом и слегка наклонившись к Тадао, сказала нарочито громко на японском:
— Это моя бывшая соседка. Она носит парик, потому что абсолютно лысая.
Тадао ухмыльнулся и, смерив графиню взглядом с головы до ног, допил розовую жидкость.
Графиня растерялась и удивлённо смотрела на нас, не зная, что предпринять. Сейчас, прилюдно, у всех на глазах, про неё сказали что-то, а она не поняла ни слова. Открыла было рот, чтобы высказать недовольство, но… тут же закрыла. Прозвенел звонок ко второму акту. Мы поставили бокалы на стол и направились к своей ложе, оставив графиню переваривать.
На второй акт Тадао решил последовать моему примеру и тоже прикрыл глаза. Я иногда приоткрывала один глаз и смотрела, как у него получается. Странно было видеть эмоции на столь непроницаемом обычно лице. Когда включили свет и я проморгалась, то увидела, что количество биноклей, направленных на нашу ложу, заметно увеличилось. Преимущественно это были молодые барышни и пожилые мужчины. Я хмыкнула и встала с кресла.
— Пошли Тадао. Теперь та розовая дрянь просится наружу.
— Согласен, — Тадао тоже поднялся, еле сдерживая улыбку.
Мы направились сразу, что называется «припудрить носик». Познав радость бытия от опустевшего мочевого пузыря, мы с Тадао просто прогуливались по фойе. Пить уже не хотелось, и я, увидев на стенах плакаты с актёрами в гриме из разных спектаклей, принялась с интересом их разглядывать. Тадао не отставал от меня, периодически комментируя ту или иную фотографию.
— Кстати, ты не сделал фото моего наряда. Даниловна будет недовольна.
Я подошла к симпатичному вазону на фоне виньеток на стене и подняла руки, демонстрируя свои шикарные рукава. Тадао достал телефон и сразу же сделал снимок. Я сменила ещё пару поз, Тадао фотографировал, а аристократы продолжали кидать на меня осуждающие взгляды, но вслух ничего не высказывали. Я чувствовала, как мою ауру постоянно атакуют. Но то были мелкие уколы, ничего больше чесотки или прыща на неудобном месте «доброжелатели» не получат.
Тут по фойе прошелестели вздохи и восклицания, и моя аура перестала ощущать уколы. Я обернулась, посмотреть, кто же смог перетянуть внимание на себя, и увидела третьего японского принца Такахито в окружении свиты, пристально глядящего на меня и Тадао с другого конца фойе. Сюрприз!
Я поклонилась принцу по всем традициям Японии, Тадао тоже. И Такахито, оставив свою свиту, быстрым шагом направился к нам. Аристократы только и успевали отпрыгивать в стороны, чтобы, не дай бог, случайно не задеть принца, проявив неуважение.
— Принц сам идёт к ней, — сказала дама в соболях, сидевшая на диванчике рядом, и в голосе её было больше зависти, чем осуждения.
— Да не к ней, к любовнику её, — процедила бывшая соседка.
«Вот же, язва эта Таисия!» — подумала я и тут же выкинула её из головы.
— Здравствуйте, — принц улыбнулся. — Удивлён увидеть здесь в Российской Империи даму, знающую наши традиции…
Он посмотрел на Тадао, полагая, что он переведёт его слова эксцентричной даме.
— Добрый вечер, Ваше Высочество принц Такахито, — я улыбнулась и заговорила на чистом японском. — Моё имя баронесса Вольская-Регало Матильда Владиславовна. Очень рада, что Вы интересуетесь русской культурой. Хотя в оранжерее не было растений с нашей родины, а сегодня дают оперу, написанную итальянцем.
Принц на мгновение замер, а потом расплылся в улыбке.
— Матильда, — попытался он повторить моё имя. — Странное имя, но Вам идёт. Вы вчера тоже были в оранжерее?
— Да, мы с Тадао имели удовольствие лицезреть Вашу прогулку с Павлом Данииловичем.
В это время до принца наконец добралась его свита, во главе с младшим русским царевичем.
Принц поморщился, но тут же лицо его стало прежним, и он с интересом стал изучать моё псевдокимоно.
— Но Ваш наряд… Это же настоящий японский шёлк! Даже у нас во дворце не каждый имеет возможность приобрести такую ткань.
Переводчик быстро зашептал Павлу Данииловичу слова принца Такахито. А Павел Даниилович с интересом уставился на меня и Тадао.
— Ну… — я задумалась, что стоит говорить принцу, а что лучше умолчать. — Я неприлично богата, и не обязана ни перед кем отчитываться за покупки. А этот шёлк такой приятный на теле…
Принц сглотнул и перевёл взгляд на Тадао. Павел Даниилович за спиной принца закашлялся. Ему тут же поднесли бокал с водой. Он выпил залпом и с ещё большим интересом уставился на нас.
Слева от нас послышался баритон:
— Ей мало одного молодого, так она на принца глаз положила.
— Замуж ей надо, да за военного, да чтоб дурь эту выбил…
Тадао услышал и напрягся. Но ещё раз поклонился принцу и заговорил на японском:
— Ито Тадао, помощник и телохранитель госпожи Матильды.
— Японец? — заинтересовался принц. — Как ты сюда попал и как давно здесь живёшь?
— Меня подобрала госпожа Матильда, когда путешествовала по Японии. Я здесь уже двадцать один год.
Павел Даниилович ткнул в бок переводчика, чтобы переводил быстрее.
— А ты не хочешь вернуться на родину? — принц прищурился, оценивая собеседника.
— Нет, — Тадао не стал распространяться о причинах, так как уже прозвенело к третьему акту.
Принц склонил голову — коротко, почти незаметно, и повернулся к свите. Павел Даниилович ещё смотрел на нас, но переводчик уже что-то говорил ему в ухо, и царевич нехотя отвёл взгляд. Мы шли к ложе молча. Тадао — на полшага впереди, будто прокладывал дорогу. В коридоре было пусто, только где-то за поворотом шуршали платья и стучали каблуки — все спешили на места.
В ложе Тадао сел и сразу ушёл в себя. Я поняла, что расспрашивать бесполезно. Трагическая сцена прошла мимо него. Мне же ничто не помешало получить удовольствие от живой музыки. Даже странное знакомство с третьим принцем Такахито. Чувствую, что мы этого принца ещё увидим.
Третий акт кончился, и мы вышли из ложи последними. В гардеробе я долго застёгивала плащ, будто это было самое важное дело вечера. На улице подморозило. Тимер ждал у машины.
— Домой, — сказала я. — И не спеши.
Мы ехали по набережной, и я смотрела на огни. Тадао молчал рядом, и его молчание было тёплым. Я подумала, что день закончился хорошо. Хоть и начался с проблем.
Дом встретил тишиной. В комнатах стоял тот особый покой, который бывает только в доме, где никого нет. Первым делом поднялась к себе и сняла шёлк — осторожно, как снимают что-то, что стоит дороже меня. Повесила на плечики, провела ладонью по журавлям, будто прощаясь до следующего раза. Надела халат и спустилась на кухню. Тадао тоже переоделся и уже ставил чайник на плиту. Потом принялся доставать чашки — уверенно, будто делал это сотню раз. Я села на табурет и вытянула ноги.
— С молоком? — спросил Тадао, не оборачиваясь.
— С молоком, — сказала я.
Он заварил чай, и мы сидели на кухне вдвоём, в тишине, пили горячий чай с молоком, и я чувствовала, как тело отпускает вечер — по одному шёпоту, по одному взгляду, по одному такту. Тадао молчал, и я молчала, и это было лучше любого разговора.
— Хороший день, — сказала я наконец.
— Хороший, — согласился он.
Мы допили чай и разошлись по комнатам. Завтра тоже непростой день — мы едем в монастырь к старику Сюй Сяню.