Книга «Жизнь Светланы Кульчицкой. Эпизод первый.»

Жизнь Светланы кульчицкой. Эпизод 1. Знакомство со столицей. Глава 3 (Глава 3)



Возрастные ограничения 18+



О дуэли
На следующий день, в воскресенье, завтрак в особняке на Пречистенке был поздним. Лишь к десяти утра мы собрались за длинным столом, накрытым к утреннему чаю. После вчерашнего тягостного театрального вечера мне хотелось побыстрее развеяться, обсудить предстоящую примерку бального платья и узнать, дошли ли у господина Яцека руки до выкупа заветной эльфийской книги у Пиотровски.
Я развернула накрахмаленную салфетку, оглядела присутствующих и спросила:
— А где же Генрих? Он не выйдет к завтраку?
Воцарившееся за столом тяжелое молчание насторожило меня. Даже серебряные ложечки перестали звякать о фарфоровые блюдца.
— В чем дело? — тихо спросила я и медленно окинула взглядом сотрапезников, примечая выражения их лиц.
У Яси глаза были припухшие и красные — она либо плохо спала этой ночью, либо долго плакала. Госпожа Владилена сидела прямая как струна, с совершенно похоронным видом, сжав губы. Господин Яцек хмурился, был явно глубоко раздражен и недоволен, нервно постукивая пальцами по краю скатерти. И только Вахтанг, стоявший у дубового буфета, почему-то смущенно улыбался в густую бороду.
Вахтанг смущен?! Чтобы невозмутимый, суровый горец из рода Кантария выглядел смущенным — для этого должно было произойти нечто из ряда вон выходящее!
— Вахтанг, что случилось? — требовательно обратилась я прямо к нему.
— Э, не волнуйтесь, паненка Светлана, — поспешно загудел он, чуть разведя широкими руками. — Генрих жив, все обошлось, он сейчас в больнице.
У меня в груди все оборвалось, и в голове возникло сразу множество тревожных вопросов, но я сделала над собой усилие и постаралась задать самый существенный:
— В больнице?! По какой причине?
— Генрих вызвал на дуэль баронета Манищенко, — спокойно, будто докладывал о погоде, сообщил Вахтанг. — Дуэль состоялась сегодня в семь утра за заставой. Баронет убит на месте, Генрих ранен и доставлен в больницу.
Я замерла с чашкой в руке, не в силах сразу поверить в услышанное. Тихий, робкий Генрих, который еще вчера бледнел от каждого взгляда, вызвал на смертный поединок знатного столичного баронета — из тех самых приятелей Лео, что глумились над ним и Ясей в театральном фойе — и убил его!

Я встала. Мой стул с грохотом обрушился на паркетный пол, но мне было все равно.
— Машину. Охрану. Вахтанг — со мной, доложишь обо всем по дороге. Госпожа Владилена, Вы можете сопровождать меня, — резко и четко скомандовала я, впервые не прося, а отдавая приказы как хозяйка Дома, и тут же добавила, с трудом выговаривая словами то, что в моей голове буквально кричало: — Вы мне ничего не сказали! Почему мне не сказали раньше?!
Господин Яцек тоже поднялся со своего места, побледнев, но сохраняя безупречную выправку:
— Паненка Светлана, я приношу глубочайшие извинения за поступок моего сына.
Я не поняла, за что именно он просит извинения — ведь это его сын сейчас лежит в больнице с ранением! — но разбираться в тонкостях служебного этикета было некогда: позже, все позже…

Пока Степан Маркелыч гнал автомобиль по пустынным утренним улицам города, я, нервно комкая перчатки, выслушала краткий, четкий доклад Вахтанга.
Причина дуэли? Неуважительное высказывание баронета Манищенко обо мне там, в театральном фойе. Генрих не стерпел и бросил вызов прямо на месте. Дрались на шпагах на рассвете. Рана самого Генриха поначалу казалась совершенно незначительной — всего лишь скользящий удар в плечо, после которого он нанес ответный смертельный выпад, — но уже спустя несколько минут ему внезапно стало дурно, закружилась голова и подкосились ноги. Секунданты Генриха — неожиданно для меня ими оказались вчерашний знаменитый писатель господин Раевский и некий господин Шкловский — не мешкая уложили его в коляску и срочно доставили в ближайшую городскую больницу.
Я ворвалась в больницу как осенний шторм. Воскресным утром здесь было непривычно пустынно. Не стояли у краснокирпичного подъезда наемные кареты и коляски, в прохладной прихожей не толпились родственники и посетители. Никто не встретился мне на широкой каменной лестнице, пока я, звонко стуча каблучками, взбегала на второй этаж, в приемную, где за деревянным столом в полудреме скучала дежурная сестра.
— Я — дочь советника Кульчицкого, — твердо, не оставляя места для возражений, произнесла я, впервые за все время в столице открыто пользуясь именем отца. — Сегодня утром сюда доставили господина Генриха Зборовски. Что с ним? Я хочу немедленно видеть его лечащего врача.
Сестричка испуганно упорхнула по коридору, а я осталась ждать у окна. Через минуту следом поднялись непривычно серьезный, хмурый Вахтанг и совершенно потерянная, побледневшая госпожа Владилена. В длинном коридоре все звуки казались приглушенными, ватными. Лишь неожиданно громко и назойливо жужжала крупная осенняя муха, бившаяся в стекло пыльного окна, за которым серело утро. Эта сонная, густая тишина больницы давила на грудь ощущением затаившейся беды.
Вскоре ко мне вышел доктор — нестарый еще господин с усталым лицом, на ходу вытирая руки полотенцем:
— Госпожа Кульчицкая, я с ночной смены. Вы интересуетесь моим пациентом?
— Уважаемый! Я не просто интересуюсь, — шагнула я ему навстречу. — Я оплачу все, что только необходимо, чтобы господин Зборовски непременно выздоровел: отдельную палату, здесь же, у дверей, постоянно будет находиться наш охранник, лучшую сиделку, любые лекарства, Ваше особое внимание — словом, все, что потребуется!
Доктор рассеянно и как-то озабоченно поглядел на меня поверх очков:
— Понимаете ли… симптомы у молодого человека довольно странные. Для обычного колотого ранения они нехарактерны. Надо бы провести дополнительные анализы и понаблюдать.
— Все, что сочтете нужным, не считаясь со средствами. И Ваше личное вознаграждение. Сколько Вы хотите за то, чтобы остаться при нем?
Врач скептически приподнял бровь, прикидывая в уме:
— Пожалуй, за пару сотен я отработаю еще одну полную смену.
— Две тысячи, — не раздумывая отрезала я. — И я очень надеюсь на благоприятный исход.
Доктор на секунду замер, глядя на меня с невольным уважением, а затем коротко кивнул:
— Госпожа Кульчицкая, я сделаю все, что в моих силах.
— Именно об этом я и говорю. Я могу его сейчас увидеть?
Врач с явным сомнением глянул на меня, оценивая мое взволнованное лицо:
— Господин Зборовски в сознании, но я бы убедительно попросил Вас этого не делать. Сейчас ему противопоказаны любые душевные потрясения.
Я с трудом забила себе обратно в глотку рвавшийся наружу вопрос «Почему?» и смогла выдавить только:
— А госпожа Владилена?
Врач мягко кивнул, повернувшись к бледной женщине за моим плечом:
— Матери можно. Пройдемте, сударыня.

Сложные обстоятельства
Обратный путь из больницы на Пречистенку я проделала словно в густом тумане. За окном автомобиля накрапывал мелкий осенний дождь; по прозрачному стеклу медленно, кривыми дорожками ползли дождевые капли, размывая контуры домов и фонарей. Я смотрела в окно, но не видела ни мокрых улиц, ни блестящих булыжных мостовых.
В своих мыслях я продолжала мучительный, нескончаемый разговор сама с собой, отчаянно пытаясь понять, что же на самом деле произошло за эти сутки.
Вахтанг всю дорогу клялся и божился, что рана на плече у Генриха вообще не выглядела серьезной — так, пустяковый скользящий укол, после которого дворяне обычно обмениваются поклонами и разъезжаются по домам завтракать. Но выражение лица усталого доктора заставляло подозревать худшее.
Почему меня так настойчиво не пустили к Генриху, хотя он, по словам самого же врача, находится в полном сознании? Неужели Генрих умирает?!
За что? За что его злобно травили вчера в театральном фойе и фактически убили сегодня утром совершенно незнакомые ни ему, ни мне люди? Я с горечью представляла, как вчера, в те короткие минуты моего отсутствия у буфетной стойки, шакалы господина Лео наверняка окружили их с Ясей и наговорили унизительных гадостей, таких, что и к словам-то формально не придерешься, но стерпеть их честному человеку невозможно. Образец этого ядовитого, отточенного злоязычия я сама имела сомнительное удовольствие наблюдать от самого Лео!
Но за что такая лютая злоба?! Только за то, что Генрих посмел быть моим спутником и защитить меня от навязчивости знатного повесы? И вот это — хваленые столичные нравы аристократической молодежи Пятиградья?! Ну, ссора; ну, даже дуэль из-за горячности — но убивать-то зачем? Зачем применять на поединке чести какую-то подлую дрянь, от которой человек сгорает после легкой царапины?
О том же, что сам Генрих в этом поединке убил своего противника, я всю дорогу думала лишь мельком, вскользь — все мои мысли были прикованы к больничной палате. А вот подумать об этом следовало самым серьезным образом. Баронет Манищенко был не безродным уличным задирой, а представителем знатного столичного рода и приятелем племянника советника Оглы — и за его смерть на рассвете с нас еще непременно спросят.

По возвращении в особняк мне сообщили, что в малой гостиной меня ожидает Александр Борисович Царев — присяжный поверенный и старший адвокат Дома Кульчицких в столице. Я даже не стала снимать влажное от дождя пальто, лишь откинула капюшон и немедленно прошла в гостиную.
Царева я знала с детства — он изредка заезжал по делам к отцу в Тавриду. Здесь же, в столице, он выглядел подчеркнуто официально: строгий черный костюм, белоснежная рубашка, аккуратно подстриженная клинышком борода с благородной сединой. Неизменными остались лишь его холодный, цепкий взгляд опытного законника при совершенно спокойном и безмятежном выражении лица. Увидев меня, Царев неторопливо поднялся с кресла, чтобы приветствовать — как всегда, вежливо и обстоятельно:
— Здравствуйте, паненка Светлана. Как здоровье молодого Генриха?
— Плохо, — коротко ответила я, останавливаясь посреди комнаты.
— Это Вам сказал лечащий врач?
— Нет, это мой собственный вывод из слов врача и того, как он на меня смотрел.
Царев тихо вздохнул и чуть наклонил голову набок:
— Может быть, оно и к лучшему…
— Что Вы подразумеваете?! — немедленно вскинулась я, чувствуя, как от возмущения перехватывает дыхание.
— Суд, — спокойно пожал плечами Царев. — Если Генрих выживет, его будут судить.
— Не может быть! Но за что?!
Адвокат снова сдержанно пожал плечами, словно объяснял простую вещь невежде:
— За убийство. И хуже того — за убийство родовитого дворянина простолюдином. Столичное дворянское общество такого не прощает. Его, скорее всего, признают виновным.
— И что тогда? — тупо спросила я.
— И повесят.
— Какой ужас! Подождите, так нельзя! — я в крайнем волнении прошлась по ковру, с силой терзая в пальцах влажный носовой платок. — Но ведь это же была настоящая дуэль! По всем правилам, с оружием и секундантами!
Царев ответил обстоятельно, чеканя каждое слово:
— Генрих не имел никакого права вызывать господина Манищенко на дуэль. А господин Манищенко имел полное законное право не только принять вызов, но и, например, пристрелить Генриха сразу после вызова, прямо на месте. Или же обратиться в Дом Кульчицких с официальной либо неофициальной жалобой. По нашим законам челядин, угрожающий дворянину оружием, — это преступник. В первом случае нам пришлось бы самим выдать Генриха властям, во втором — мы, вероятно, могли бы откупиться большими деньгами. Если же Генрих сейчас умрет от раны, то никакого суда попросту не будет.
— Нет, только не это! — вырвалось у меня против воли.
Царев помолчал немного, внимательно изучая мое лицо, и негромко продолжил:
— Ваш отец будет весьма недоволен, узнав о тех проблемах, которые создал ему молодой Зборовски. Прежде чем шифровкой докладывать обо всем пану советнику, я счел своим долгом побеседовать с Вами лично. Итак, подумайте еще раз, трезво. Эта утренняя дуэль и без того вызовет громкую газетную шумиху. Если Генрих выживет, наша столичная пресса пройдется своими грязными башмаками и по семье Зборовских, и по самому Дому Кульчицких. Неизбежно пострадает Ваша добрая репутация, паненка Светлана. Ваш отец, скорее всего, категорически не захочет этого допустить.
— Генриха оскорбили в фойе театра, но дрался он потому, что защищал мою честь! — твердо возразила я.
— Оскорбление простолюдина суд нисколько не волнует, — сухо отрезал Царев. — А вот второе… — при этих словах адвокат остановился и задумчиво поцокал языком. — Здесь, пожалуй, есть шанс. Если в публичном месте оскорбили лично Вас, то Ваш слуга не только мог, но и обязан был Вас защищать.
— Так все и было! — твердо сказала я. В кромешном ужасе последних часов вдруг сверкнул первый лучик надежды.
— Но учтите, паненка: в этом случае Вам самой придется открыто выступать в суде под присягой и надолго стать главным объектом столичных сплетен…
Я остановилась напротив него, расправила плечи и сказала, глядя ему прямо в глаза:
— Немедленно доложите обо всем моему отцу, Александр Борисович. Генрих из-за меня рисковал своей жизнью. И теперь мой прямой долг — защищать его.

Письма
После визита Александра Борисовича Царева меня внезапно пробила мелкая, неуемная дрожь. Пока адвокат сидел передо мной в гостиной, я еще держалась, расправив плечи и стараясь говорить твердо, как подобает наследнице Дома. Но стоило тяжелой двери за ним затвориться, как вся моя напускная решимость разом осыпалась.
Я поднялась к себе, и принялась метаться из угла в угол по спальне, чувствуя, что буквально всего боюсь.
Больше всего я боялась, что отец, получив шифровку Царева, из холодного расчета прикажет тихо убрать Генриха в больнице — и я ведь даже ничего не узнаю! Мне просто скажут со скорбным лицом, что столичный доктор, увы, не справился с осложнениями и молодой Зборовский скончался от раны. И для репутации Кульчицких это окажется так «удобно»!
Я боялась, что теперь за мной станут шпионить, и любой молодой человек, осмелившийся приблизиться ко мне на расстояние вытянутой руки, немедленно будет подвергнут грязным оскорблениям, затравлен и убит сворой Лео. Я боялась завтра показаться на пороге университета, с ужасом представляя, что могут написать столичные газеты про Светлану Кульчицкую, молодого Оглы и дуэль с челядином Генрихом. А ведь завтра —первое занятие!
Поль! Мысль обожгла меня. Я должна немедленно его предупредить, пока он не подошел ко мне при всех в коридоре и не навлек на себя беду!
Я бросилась к письменному столу, выхватила из ящика лист плотной бумаги, обмакнула перо в чернильницу и принялась лихорадочно выводить строки:

«Поль! Прости меня. Мне очень хотелось сохранить твою дружбу, и потому я скрыла от тебя, что я — дочь советника Кульчицкого. Теперь мое инкогнито разрушено, и к имени дочери советника прилагаются большие неприятности. Я была бы плохим другом, если бы честно не предупредила тебя об этом заранее.
Не далее как вчера моего спутника оскорбили, спровоцировали на дуэль, и сейчас врач в больнице борется за его жизнь. Мне меньше всего на свете хотелось бы стать причиной гибели своих друзей. Сомневаюсь, что в ближайшие дни мне вообще стоит показываться на занятиях, и уж точно я не вправе теперь выказывать дружеское расположение кому-либо по причине, указанной выше. Бог знает, что завтра напишут в газетах и какие грязные сплетни пойдут по городу. Все это ужасно неприятно и печально».
Я долго терзала бумагу, перечеркивая и переписывая последние слова: то хотелось смягчить тон, то добавить хоть словечко тепла, чтобы он не подумал, будто я отталкиваю его свысока.
— Хватит, Светлана, — глухо сказала я себе вслух. — Ты одновременно и Поля хочешь при себе оставить, и от смертельных неприятностей уберечь. Так не бывает. Никакого «с надеждой на дальнейшее дружеское расположение». Только простая подпись — Светлана Кульчицкая, и все.
Я запечатала лист в конверт, вызвала посыльного и велела немедленно отвезти письмо в университетский кампус.
Я отправила письмо, но нервная дрожь не проходила, а в горле застрял сухой, царапающий ком. Мне жизненно необходимо было выговориться кому-то близкому — выплеснуть все, что накипело, не взвешивая каждое слово. И, придвинув к себе новый лист бумаги, я принялась писать самое сумбурное из всех возможных писем, то и дело капая слезами прямо на чернила:

«Иосиф! Мне страшно, братик. Почему люди такие? Мы же не сделали ничего плохого — ни я, ни Генрих, ни Яся. Мы просто пришли в театр. А они, эти молодые дворяне, гордые, самодовольные — они издевались над Генрихом только потому, что он низкого происхождения и не имеет права им ответить. А он ответил! Да они все вместе мизинца Генриха не стоят!
И теперь Генриха угрожают повесить, когда — или если — он выздоровеет. Смешно, да? Подождать, пока человек залечит раны, чтобы потом его повесить! И я буду виновата в его смерти. Потому что я понравилась одному мерзавцу, и он посчитал, что для него все средства хороши. Господин решил позабавиться и спустил свою свору. И ведь они просто развлекались! Генриха даже соперником господина Лео назвать нельзя. Его травили ради забавы. Или чтобы показать мне, что они безнаказанно могут почти все. Что у меня нет другого выбора, кроме как согласиться на ухаживания господина Лео, потому что любого другого они затравят и убьют, если только он не сын советника во главе собственной армии.
Действительно ли в столице так живут, брат? Тогда уж лучше мне бежать обратно в Тавриду, чем сидеть здесь в особняке как в золотой тюрьме под надежной охраной.
Все. Извини. Забудь все это. Мне просто нужно было выплакаться. Отцу — не могу, маме — не хочу расстраивать, а домочадцам — нельзя. Я же — Кульчицкая, ты понимаешь.
Твоя Крошка».

Я запечатала это отчаянное, закапанное слезами письмо, вызвала Михаила и попросила его немедленно отвезти конверт в Кривоколенный переулок и передать лично в руки брату. Когда за ним затворилась дверь, я не стала зажигать лампу — так и осталась сидеть в сгущающихся сумерках, тупо глядя в серую стену напротив. В окно монотонной, неторопливой сыпью бился мелкий осенний дождь.
Тихий стук в дверь вывел меня из оцепенения. Вошедший слуга на серебряном подносе протянул небольшой плотный конверт с изящным гербовым оттиском. Я взглянула на размашистый, уверенный почерк и с отвращением поморщилась — от Лео Оглы!
Я меньше всего на свете хотела сейчас что-либо знать или слышать о Лео. Но вдруг в этом конверте скрываются угрозы или требования? Как наследница Дома я не имела права прятать голову в песок — придется ознакомиться.
Я вскрыла сургуч, развернула плотный кремовый листок и несколько минут неподвижно смотрела в три короткие строки, совершенно не понимая смысла написанного. Сожаления — о чем? О случившемся на дуэли? Признание подлости — чьей? И в чем он теперь хочет мне помочь?!

Едва я опустила листок от Оглы, как в дверь снова постучали. Вошел слуга и принес другой конверт — из городской больницы.
У меня в один миг пересохло в горле, а пальцы задрожали так предательски, что я побоялась сама вскрывать сургучную печать.
— Читай! — резко приказала я слуге, чтобы скрыть эту мелкую, противную дрожь в руках. Письмо от Лео само собой выпало из моих ослабевших пальцев и тихо упорхнуло под письменный стол.
Слуга поспешно вскрыл конверт, развернул плотный казенный бланк и ровным голосом зачитал заключение лечащего врача:
— «Сим удостоверяю, что при проведении дополнительных исследований установлено: господин Генрих Зборовски был отравлен змеиным ядом, попавшим в кровь через рану, нанесенную его противником. В настоящее время кризис благополучно преодолен, противоядие подействовало, и я считаю, что жизнь господина Генриха вне опасности».
— Это правда?! Дай мне! — я буквально выхватила листок из рук слуги и собственными глазами убедилась, что там действительно написано именно это: «вне опасности»!
Сердце мое радостно забилось. Я распахнула дверь в коридор и крикнула во весь голос:
— Яся! Господин Яцек! Идите скорее! Пойдемте к телефону в кабинет, я прямо в вашем присутствии буду звонить Цареву!
Спустя минуту, сжимая эбонитовую трубку, я сбивчиво изложила Александру Борисовичу содержание больничной записки. Стоявшая рядом Яся, услышав, что брат будет жить, немедленно разрыдалась от пережитого ужаса и внезапного облегчения — и я ее понимала.

…К вечеру в особняк на Пречистенке Александр Борисович Царев приехал лично. В доме все еще стояло тревожное ожидание. Впрочем, на душе уже было несравненно легче от одной только мысли, что Генрих не умрет от раны — но все остальное: суд, сословное неравенство, грядущий гнев отца…
— Я привез хорошие новости, — сразу успокоил меня адвокат, едва переступив порог малой гостиной, и в его глазах впервые мелькнуло одобрение.
Мы все собрались за столом — я, и заплаканная, но просветлевшая Яся, и бледный, напряженный как струна, господин Яцек. Адвокат обвел нас спокойным взглядом и, слегка рисуясь, торжественно объявил:
— Севастьян Георгиевич разрешил мне сообщить вам следующее важное обстоятельство. Ровно месяц назад пан советник официально подписал документы о пожаловании господину Генриху Зборовски потомственного дворянского звания, собираясь по протоколу огласить это решение во время предстоящей осенней сессии Совета. Однако, в связи с нынешними обстоятельствами, Севастьян Георгиевич сделает это завтра и лично.
Я охнула и подалась вперед, не веря своим ушам:
— Папа приезжает завтра?! А что же теперь будет с Генрихом?
Александр Борисович с неподдельным удовольствием ответил:
— Формально на момент утренней дуэли господин Генрих Зборовски уже являлся полноправным дворянином Пятиградья, и поэтому никаких уголовных обвинений в нарушении сословного права ему предъявлено не будет. Пан Кульчицкий высоко оценил верную службу и доблесть господина Генриха. Господа, давайте поднимем бокалы и выпьем за его скорейшее выздоровление!

Послесловие
…В тихой полутемной спальне Светланы на узорчатом ковре у письменного стола лежал оброненный листок плотной кремовой бумаги, на котором четким, решительным почерком господина Лео было набросано несколько строк: «…я не знал об этой подлости…» Ранним утром горничная, прибираясь в комнате, подберет этот смятый листок и, выбросит его в мусорное ведро.
…Через осеннюю ночь по столичным улицам к особняку на Пречистенке уже летело ответное письмо Поля: «Я надеюсь, ты не хотела меня оскорбить предположением, что я кого-то там могу испугаться, будь он трижды чьим-то там родственником…»
…В невысокой комнате дома в Кривоколенном переулке Иосиф долго хмурился, перечитывая испачканное слезами письмо сестры. Вскоре он молча поднялся, накинул бушлат и вышел из дома, коротко обронив обеспокоенной жене:
— Скоро вернусь. Надо поговорить кое с кем. Дело есть.
…Из письма Светланы к Генриху:
«Продолжая наш разговор о спектакле и пьесе… В спектакле наследник настолько вписан в клетку обстоятельств, что не может увидеть себя за ее пределами. Высокие слова не соответствуют мелочному существованию. Это, я считаю, прекрасной находкой постановщика, но, боюсь, случайной находкой. Пытаясь притянуть сюжет к современности, постановщик и сам не заметил, как его герои стали мелочны.
В спектакле сохранен событийный ряд пьесы, но смысл оказался другим. В пьесе принц пребывает в огромной растерянности, постепенно погружаясь в безумие от неразрешимости внутреннего конфликта. В спектакле те же действия кажутся происходящими от истеричности и распущенности молодого человека. Завершающая сцена дуэли и убийств показана как нагромождение нелепых случайностей. Если бы клинок не был отравлен, то молодые люди продолжали бы жить дальше. Если бы королева не умерла от яда, то ее супруг не был бы убит принцем.
Я полагаю, что главным недостатком идеи этого спектакля является отсутствие веры в высшие силы и провидение, которые опекают нас. Часто мы не понимаем их знаков…
То, что Вам пришлось пережить… Театр. Дуэль. Отравленный клинок. Провидение предупреждает нас, а мы выбираем. Наверное, покойный баронет, смазывая ядом свою шпагу, вспоминал спектакль. Если бы он читал пьесу, то он не сделал бы того, что сделал…»

Свидетельство о публикации (PSBN) 123505

Все права на произведение принадлежат автору. Опубликовано 19 Ноября 2026 года
Оксана Евгеньевна Кравченко
Автор
Образование биологическое (СПбГУ), экономическое (Инжэкон), экспедиции на Белое море, в Среднюю Азию, в Западную Сибирь, на Кавказ. Пишу, публикуюсь, занимаюсь..
0






Рецензии и комментарии 0



    Войдите или зарегистрируйтесь, чтобы оставлять комментарии.

    Войти Зарегистрироваться
    О королях и дорогах 0 +2
    Перед битвой 0 +2
    Время воронов 0 +2
    Часть 1 0 +2
    Часть 2 0 +2







    Добавить прозу
    Добавить стихи
    Запись в блог
    Добавить конкурс
    Добавить встречу
    Добавить курсы