4. Полевая терапия (Глава 4)

— Ещё раз предлагаю, парниш — давай сюда культю. Сделаю красиво.

Стас, весь вымокший от пота, метнул злобный взгляд. Он перехватил ремень поудобнее, примерился, поправил палку. И замер.

Мнимая решимость покинула его, стоило лишь поднести руку к ноге. Из рваья штанины зловеще выглядывала кость. Ткань пропиталась кровью, прилипла к ране, будто приклеенная, — липкая, горячая, с металлическим запахом. Бросало в дрожь лишь от мысли прикосновения. Вспомнилась прошлая боль — острая, разрывающая, словно тысячи раскалённых игл одновременно впивались в плоть, а потом будто раскалённый клинок проворачивался внутри. Трогать не хотелось. Ни за что.

Так и замер, занеся руки. Время растянулось в тягучую смолу, каждый миг давил на плечи свинцовой тяжестью. В ушах стучало: тук-тук-тук — будто молот бил по наковальне.

Тварь цыкнула языком и театрально закатила глаза:

— Ну и ну… Неужели так сложно?

За всё время красный не поднялся с места. Лишь скептически смотрел на парня, подперев рукой голову. Иногда лениво почесывал рога, будто наблюдая за скучным представлением. От его кожи шёл едва уловимый запах гнили и чего‑то сладковатого, тошнотворного.

— Стасик, ну ё‑моё, что ты так‑то? — красный всплеснул руками от возмущения, его голос сочился наигранным сочувствием. — Взял, хрясь, хрясь, затянул — и готово. Нет, сидит. Как барышня на выданье. А время‑то идёт, парниша. Оно, знаешь, как песок — упустишь, не соберёшь.

На виске Стаса пульсировала вена, бешеная дробь отдавалась в ушах. Бешенство подкрадывалось к горлу, обжигало глотку, но парень осаждал себя, стискивая зубы до скрипа. В голове метались обрывки мыслей: «Не поддавайся. Не сейчас. Ещё шаг — и всё рухнет».

Существо, не видя действий, завопило, растягивая слова:

— Парниш, ускоряйся, солнце высоко! Я не хочу тут ещё ночь сидеть. Гусеницы кончились. Не обрекай на голодную смерть. У меня, между прочим, семья, дети… А ты тут разлёгся, как на курорте!

Злоба булькала внутри, вскипала, как кипяток в закрытом котле. Дыхание участилось, стало рваным, прерывистым. Вена на виске отбивала безумный ритм. Ремень полетел на землю, выпущенный из рук. Парень вцепился руками в злосчастную ногу и рванул к стопе со всей силы, будто пытаясь оторвать её одним рывком.

Тело, казалось, действовало само, вне разума, вне воли. И о последствиях не думало.

Хруст. Как выстрел.

Кость — на место.

Свет — выключен.

Боль — включена. На максимум.

Крик вырвался сам, разорвал гортань, выплеснулся в воздух хриплым, нечеловеческим воем. Воздуха не хватало. Стас судорожно втягивал его, но лишь хрипел, сжавшись в комок боли. Из глаз хлынули слёзы — горячие, солёные, они стекали по впалым щекам, оставляли липкие дорожки на подбородке, пахли железом и потом. Волна жара прокатилась по телу, будто на парня вылили расплавленный металл, который теперь медленно стекал по коже, прожигая до костей.

Каждое мгновение растягивалось в вечность. Боль пульсировала в такт ударам сердца, заполняла каждую клетку, каждую мышцу, каждый нерв. Стас чувствовал, как она растекается по венам, превращая кровь в расплавленную лаву. Он хотел закричать снова, но голос пропал — лишь беззвучный хрип вырывался из горла. В ушах стоял звон, будто тысячи колокольчиков били в набат.

Постепенно, почти незаметно, острота ощущений начала притупляться. Боль не ушла — она просто сменила характер. Из ослепительной вспышки превратилась в глухую, монотонную пульсацию, которая всё ещё терзала ногу, но уже не лишала рассудка.

Стас приоткрыл глаза. Мир вокруг был размыт, будто сквозь пелену дождя. Он глубоко, судорожно вдохнул. Воздух, прохладный и влажный, с запахом мха и древней пыли, наполнил лёгкие, вернул частицу ясности. Ещё один вдох — и ещё. Ритм дыхания выравнивался, как и биение сердца. В голове понемногу рассеивался туман.

— Да не прошло и года! Воскрес! А я уж думал: сейчас цветы приносить надо, — тварь хохотнула, её голос звучал где‑то на грани реальности, сквозь пелену боли. Она довольно фыркнула, явно наслаждаясь зрелищем.

Приливы боли становились слабее, волны — реже. Стас, как раненая креветка, лежал на земле, едва шевеля пальцами. В голове прояснилось, будто туман медленно рассеивался. Воспоминания о боли казались далёкими и ненастоящими, словно это происходило не с ним, а с кем‑то другим. Он сжал кулак, чувствуя, как ногти впиваются в ладонь: «Поднимусь. Обязательно».

Головой он почувствовал вибрацию по земле — тяжёлые шаги, от которых дрожала почва. Красные когтистые лапы подошли ближе. Существо легло напротив, подперев рукой рогатую голову, его жёлтые глаза блестели в полумраке. От него тянуло сыростью и чем‑то звериным.

— Конечно, ещё проще было бы согласиться на моё предложение, — проговорило оно, растягивая слова. Голос звучал вкрадчиво, почти ласково, но в нём таилась угроза. — Время‑то идёт, Стасик. А ты всё медлишь.

Тварь внимательно вглядывалась в его лицо, пытаясь высмотреть тень сомнения, щель, куда можно запустить свою когтистую лапу. Её взгляд скользил по бледному лицу Стаса, по сжатым губам, по глазам, ещё полным боли. В этом взгляде было что‑то хищное, будто зверь примеривался к добыче.

Стас, стиснув зубы, поднялся. Ремень сиротливо лежал на земле, где он его и бросил, — липкий от крови и пота, скользкий. Парень медленно потянулся к нему, пальцы дрожали, но хватка была твёрдой.

— Предложение? — прохрипел он, едва ворочая языком. — И чтобы я за это «предложение» отдал? Душу? Мне не нравится обменный курс.

— Не, ну ты тоже давай, не эт самое. Для души мелковато. Ну максимум пару лет жизни, я ж не чертила какой, — тварь ухмыльнулась, обнажив острые зубы. — Да и кто сказал, что тебе эти годы нужны? Глянь на себя — еле дышишь. А время, оно как паутина: зацепишься — не вырвешься.

Парень пристроил палку возле ноги, стараясь не смотреть на окровавленную штанину, на трещину в скале, повторявшую линию его сломанной кости. Принялся стягивать ремнём, затягивая узел. Боль вновь сверкнула в глазах, яркая, ослепительная. Стас взвыл, но не остановился — руки действовали механически, будто жили отдельно от тела. Каждый узел — как удар молота, каждый затяг — как глоток огня.

— Могу, кстати, избавить от боли. Не навсегда, конечно, но до больнички дотянешь. Так даже подешевше выйдет, чем за ногу. Назовём это разовой акцией, по старой дружбе, — красный сделал финт руками, словно шоумен на сцене. Подмигнул жёлтым глазом, и в этом подмигивании было что‑то мерзкое, противоестественное. Его тень растягивалась по земле, будто пыталась обхватить Стаса.

— Какой же ты торгаш, — выдохнул Стас, с трудом выпрямляясь. Его голос звучал глухо, но в нём сквозила сталь. Он посмотрел вперёд, где ущелье сужалось, превращаясь в каменный коридор. «Выход там. Надо идти».

— Не я такой, жизнь такая. Так чё, брать будешь? — тварь наклонилась ближе, её дыхание пахло гнилью и чем‑то сладким, тошнотворным. В глазах мелькнул азарт, будто она уже видела, как Стас ломается.

Стас и головы не повернул.

— Ой, да не очень‑то и хотелось… — тварь фыркнула, отступая на шаг. В её голосе звучало притворное разочарование, но в глазах мелькнуло что‑то тёмное, злое. Она почесала рог, будто стряхивая невидимую паутину.

Стас прохрамал мимо, каждый шаг отдавался в ноге пульсирующей болью — как ледяные иглы, как раскалённый гвоздь, вбитый в плоть. Но он шёл, стиснув зубы, глядя вперёд. Где‑то там, за горизонтом, была больничка. Была надежда. А остальное — лишь шум, лишь тени, лишь слова, которые не стоили ни гроша.

— Ну наконец-то! Хоть лапы разомну. Задолбался я тут с тобой сидеть.

Ущелье тянулось вперёд, словно бесконечный каменный коридор. Ветер шелестел между камнями, приносил запахи сырости, древней пыли и чего‑то звериного — будто где‑то впереди таилось логово.

Стас двигался медленно, опираясь на самодельную трость. Каждый шаг требовал усилий — нога горела, будто в неё вбили раскалённый гвоздь, а потом повернули на четверть. Но он не останавливался. Время от времени прислонялся к холодному камню, переводил дыхание. В такие моменты боль накатывала с новой силой — как прилив, как волна, что бьёт в грудь и выбивает воздух. Стас сжимал кулаки до хруста, закрывал глаза и считал до десяти. На «семь» всегда хотелось сдаться. На «десять» — делал следующий шаг.

Красный не отставал ни на шаг. Его когти тихо цокали по камню, будто отсчитывали секунды.

— Стасик, ты же понимаешь, что таким макаром ты далеко не дойдёшь, — голос существа звучал почти сочувственно, но в нём сквозила насмешка. — Ну что ты строишь из себя? Героя? А герой‑то уже еле дышит. Я всё кра…

— Обломись, — резко оборвал его Стас. Слова вылетели как удар клинка — коротко, жёстко.

Тварь обиженно засопела, но тут же ухмыльнулась, обнажив острые зубы:

— Грубиян.

Стас не ответил. Он всматривался в изгибы ущелья, искал хоть намёк на выход. По обе стороны — отвесные стены, серые, с прожилками мха, будто шрамы на теле земли. Впереди — извилистая тропа, теряющаяся в сумраке, где тени сливались в единое тёмное пятно.

— Есть идеи, как выбраться? — Стас обернулся на отставшее существо. Тот стоял позади, скрестив руки на груди, и разглядывал Стаса, как диковинную зверушку.

— Эй, чудище, с тобой говорю! — голос Стаса дрогнул от раздражения.

Тварь мотнула головой, зацепившись при этом рогами за сухие корни, торчавшие из стены обрыва. Корни были словно когти, вцепившиеся в камень.

— Парниша, у меня подписка платная, а у тебя оплата не прошла. Так что — звиняй, — проговорила она, дёргаясь и пытаясь высвободить рога. От этого запутывалась ещё сильнее. Корни хрустели, будто сухие кости.

Стас ждал, когда он освободится. Но не дождался. Парень прохромал пару шагов назад, стиснув зубы от боли, и с силой потянул за рог.

Треск сухого дерева смешался с воем красного. Посыпались комья земли, застучали по камням, как дробь барабана. Тварь моментально отпрыгнула от корней — будто боялась, что они схватят её вновь. Её жёлтые глаза расширились, в них мелькнул не то страх, не то удивление.

Бровь Стаса поползла вверх.

— С‑спасибо, — пробормотал красный, ощупывая рога, проверяя, все ли на месте. Переводил ошарашенный взгляд с корней на Стаса и обратно. Потом вдруг притупил взгляд и даже как‑то зашоркал ножкой, словно ребёнок, которого уличили в шалости.

— Я не «чудище», кстати. Яргар. Просто Яр можно, — он метнул быстрый взгляд на ошарашенного Стаса, потом встряхнулся, будто стряхивая с себя невидимую вуаль. В этом движении было что‑то театральное, нарочитое.

— Так, парниша, что опять стоим? Пошли выход искать, — он всплеснул руками и бодро направился вперёд, не оглядываясь. В его походке появилась новая пружинистость, будто инцидент с рогами придал ему энергии.

Стас лишь покачал головой, закатил глаза и похромал за ним следом. В голове крутилась мысль: «Он то ли дурак, то ли гений. А может, и то, и другое».

Выход был где‑то впереди. И они его найдут. Или не найдут. Но идти надо.