Виолетта

Я долго думал, как начать эту историю, но, увы. Ладно, ладно, дорогой слушатель, для начала нужно поверить, что прошлое и будущее взаимосвязаны.

Да шучу, я прекрасно знаю, что ты знаешь. А переселение разума? Да, тут уже тяжелее, и прошу просто поверить. Иначе объяснить это тяжело.

Наша история началась не в Славянске, две тысячи двадцать второго года, даже не в прошлом, а в будущем. Но для начала постараюсь, не начав, закончить историю одного персонажа.

После взрыва у нее все гудело в голове. Она ничего не видела, только слышала звуки колес и неизвестный ей язык.

Сказать, что происходит и где она, — не могла. Она не могла открыть рот, даже подвигаться. Все тело было связано, а во рту она чувствовала какой-то металлический шарик.

Так продолжалось до тех пор, пока с нее все не сняли и не кинули в стеклянную капсулу. Успев выдохнуть:

— Что происходит?

Она услышала лишь хлопок герметизирующейся крышки. Ответа не последовало. Оглядевшись, она увидела множество таких же капсул, а в них — людей разных возрастов.

Стражники рынка, проходя мимо, тыкали пальцем в табличку на ее капсуле и бросали ей кусок хлеба, обращаясь к ней не иначе как «Д-202». Это был не номер. Это была кличка, стиравшая в порошок все, что она знала о себе.

— Где я? Что происходит? — думая, что ее слышат, она кричала и била кулаками по стеклу, надеясь до кого-то достучаться. Но, взглянув на свои руки, она замерла. — Так, стоп. Это что, не мои руки?

Она в ужасе осмотрела себя. Это было тело подростка, девочки, лет пятнадцати. Худая, с мозолями на ладонях и синяками на бледной коже.

Дни сливались в одно долгое, беззвучное ожидание. Под давлением клетки ее разум начал медленно одичать. Чтобы не забыть, кто она такая, она, словно читая поврежденную мантру, цеплялась за единственное, что у нее осталось — свое имя.

— Меня зовут Василиса… — шептала она губами, не издавая звука. — Меня зовут Василиса… — повторяла она, засыпая на холодном полу.

Она пыталась вспомнить свою настоящую жизнь: одинокую квартиру, где жила; аромат своего цветочного магазина «Фиалка», который был ей и ребенком, и семьей, и главным делом жизни. Она вспоминала, как мечтала о любви, о семье, но все время откладывала это «на потом», пока не стало поздно. Эти воспоминания были полны тихой, щемящей грусти, но они были ее. Имя «Василиса» стало якорем, который удерживал ее от полного сползания в безумие, последним оплотом ее рушащейся личности.

Проходили дни, сливаясь в череду унижений и страха. Она уже начала верить, что так и сгниет в неволе, пока однажды, сквозь стекло, на нее не упал пристальный, изучающий взгляд.

Покупатель был молодым, лет двадцати пяти. Одет он был не в грубые холсты, как стража, а в темные, практичные одежды из добротной ткани. Его лицо было лишено привычной для этого места жестокости, но во взгляде читался холодный, расчетливый ум. Он не торговался, лишь кивнул надсмотрщику, обменялся парой слов и бросил на Василису короткий взгляд.

— Выводите.

Так она сменила стеклянную капсулу на каменные стены небольшого, но крепкого дома на самой окраине города, где улочки уже переходили в грязные проселочные дороги.

Ее новым хозяином оказался молодой волхв по имени Игорь Ким. Он купил ее, не подозревая, что в теле юной рабыни томится чужая, измученная душа. Для него она была всего лишь расходным материалом — дееспособным телом для выполнения черной работы.

В первый же день он очертил правила. Его голос был ровным и безразличным, словно он диктовал техническое задание.

— Ты будешь поддерживать чистоту в доме. Не входить в кабинет. Не прикасаться к книгам и инструментам на полках. Еду будешь принимать на кухне. По первому зову — являться. Не выполнишь — наказание. Попытаешься сбежать — смерть. Все ясно?

Правила были просты и звучали как приговор. Когда он ушел, запер дверь, Василиса осталась стоять на холодном каменном полу. Ее новый дом — не княжеские палаты, но и не лачуга. Дом волхва-прагматика. Она слышала о таких: не потомственные аристократы от магии, вроде служивших князю Медведеву, а выскочки из низов. Алхимики, создатели артефактов, маги-одиночки, продающие свои услуги тому, кто больше заплатит. Их презирали старые кланы, но боялись, ибо их магия была лишена условностей. Она была прикладной, грубой и безжалостно эффективной. Таким был и Игорь Ким. Таким был ее новый тюремщик.

Василиса молча кивнула, опустив взгляд. Внутри все сжалось. Дом Кима был не похож на тюрьму, но правила очерчивали новую, невидимую клетку.

Ее обязанности не были тяжелы, но однообразны: подметать полы, вытирать пыль, готовить простую пищу. Игорь почти не обращал на нее внимания, погруженный в свои исследования в запертом кабинете. Иногда из-под двери доносились странные запахи паленых трав и озона, виднелся призрачный свет, а по ночам слышалось бормотание заклинаний.

Именно там, она чувствовала это кожей. Что-то было в этом доме, в этом самом городе: смутное эхо, похожее на зов, или на щемящее чувство потери, будто она забыла здесь что-то очень важное давным-давно. Ощущение было смутным и неуловимым, как забытая мелодия, которую никак не можешь вспомнить, но которая постоянно звучит на грани слуха, не давая покоя.

Однажды, протирая пыль с полок в гостиной, ее взгляд упал на старую, потрепанную книгу, которую Игорь, видимо, счел недостаточно ценной, чтобы убрать ее в кабинет. На обложке, стертой временем, угадывались очертания стилизованного вихря.

Дни в доме волхва текли, сливаясь в однообразную рутину. Василиса убиралась, готовила, каждый миг помня о своем положении. Игорь Ким оставался холодным и недосягаемым, лишь изредка бросая короткие приказы. Его кабинет был запретной зоной, но именно оттуда исходило то, что не давало Василисе покоя — смутный зов, щемящее чувство утраты, эхо былой силы.

Когда Игорь принимал гостя, весь дом замирал в напряженном ожидании. Василиса, не поднимая глаз и стараясь дышать как можно тише, сновала между кухней и кабинетом, выполняя свою работу. Она подносила на позолоченном подносе закуски: икру в ледяной хрустальной вазе, тончайшие ломтики копченого угря, пирожки с мясом, пахнущие дорогими специями. Потом сменила графин с водой, собрав с мраморного стола уже пустую посуду. Ее пальцы скользнули по холодному серебру кувшина, когда из-за двери донеслись обрывки фраз. Пытаясь заглушить тревогу монотонным движением, она принялась протирать пыль с полки старинных фолиантов, но в конце концов замерла у самой двери, тряпка в руке повисла неподвижно. Голос гостя, молодой и властный, прорезал гнетущую тишину, и она невольно подслушала разговор.

— И вы уверены в его подлинности, Ким?

— Абсолютно, господин Окулов. Артефакт прошел все тесты, энергетическая сигнатура чиста.

— Камень Воздуха, — продолжил Игорь, и у Василисы перехватило дыхание, — как и договорились. Последний из известных осколков.

Сердце Василисы екнуло, а затем забилось с такой силой, что звоном отозвалось в висках. Она замерла, затаив дыхание, белые пальцы судорожно впились в прохладное горло хрустального графина. В глазах потемнело, и сквозь этот мутный туман прорвались образы — яркие, стремительные и давно забытые. Не детальная картина, а обрывки ощущений: шум ветра в высоких горных соснах, запах озона после магического разряда, тепло в ладонях от… от этого самого камня. Камень Воздуха. Не просто имя из подслушанного разговора, а реальность ее собственного прошлого. Она видела его — не на картинке, не в рассказе, а держала в руках, чувствуя, как его энергия поет в крови. И вместе с этим воспоминанием нахлынуло другое: леденящий ужас, предупреждение старого наставника, крик отчаяния. Этот артефакт не должен был попасть в чужие руки. Никогда.

Мысли неслись вихрем, опережая разум. Никакой логики, никакого страха перед хозяином — лишь слепой, животный порыв, сметающий все барьеры рабской покорности. Прежде чем она успела осечь себя, прежде чем в сознании успели всплыть последствия, ее тело уже двинулось вперед. Дверной проем. Два повернувшихся к ней лица. И голос, ее собственный голос, сорвавшийся с губ помимо ее воли, хриплый от давнего молчания и нового ужаса:

— Его нельзя продавать! — вырвалось у нее, и это был уже не голос служанки, а эхо той, другой Василисы. — Он… он опасен в чужих руках!

Графин, наконец, выскользнул из ослабевших пальцев и разбился о каменный пол с оглушительным, обвиняющим звоном. Но на этот звук она уже не обратила внимания. Весь мир сузился до холодных глаз Игоря.

— Как ты смеешь?! — его голос прозвучал тише шепота, но был страшнее любого крика.

Щелчок пальцев — и тело Василисы сковала невидимая сила. Она не могла пошевелиться, не могла издать ни звука, лишь смотрела, как Окулов с усмешкой закрывает футляр с Камнем.

— Воспитанная у тебя прислуга, Ким, — язвительно заметил он. — Позволяет себе вставлять слово в разговор господ.

— Выйдите, — бросил ему Игорь, не отрывая взгляда от Василисы. — Мы закончили.

Как только дверь закрылась за гостем, чары, сковывавшие Василису, сменились жгучей болью. Невидимый кнут ударил ее по спине, заставив согнуться с беззвучным стоном.

— Я устанавливал правила, — голос Игоря был спокоен и ужасен. — Ты нарушила их. Вмешалась не в свое дело. Выставила меня дураком перед клиентом.

Еще один удар, еще более сильный. Она упала на колени, мир поплыл перед глазами.

— Пожалуйста… — она попыталась найти хоть какие-то слова, чтобы объяснить. — Вы не понимаете… этот Камень… я знаю о нем…

— Молчать!

Третий удар бросил ее на каменный пол. Боль была огненной, унизительной. Слезы текли по ее лицу сами собой, смешиваясь с пылью.

— Ты — рабыня. Твое дело — слушаться и молчать. Никаких «объяснений» я слушать не намерен.

Он подошел ближе, и его тень накрыла ее.

— За неповиновение — три дня в чулане. Без еды. Без воды. Чтобы запомнила свое место.

Ее грубо подняли за шиворот и потащили по коридору. Прежде чем дверь в темное, тесное помещение захлопнулась, она услышала его последние слова:

— И если ты когда-нибудь снова посмеешь открыть рот в присутствии гостей, я вырву тебе язык и выброшу на улицу умирать. Поняла?

Дверь захлопнулась. Абсолютная тьма. Тишина, нарушаемая лишь ее прерывистым дыханием и щемящим чувством полного поражения. Она попыталась помочь, попыталась предупредить… и чем это обернулось? Болью, унижением и голодной темницей.

Она свернулась калачиком на холодном полу, сжимая в кулаке оборванные нити своей былой жизни. Никто не слушал рабыню. Никто не хотел знать правду. Мечты о свободе, о справедливости… все это казалось теперь несбыточной, безумной фантазией, разбившейся о суровую реальность этого жестокого мира.

В горле встал ком. Не только от боли и страха, но и от горького осознания своего полного бессилия. Она была никем. Всего лишь телом, которое можно было выбросить, когда оно станет не нужно.

И в этой давящей темноте, впервые за долгое время, она позволила себе тихо, беззвучно заплакать. Отчаяние было густым и липким, как смола. Оно заполнило каждый уголок темного чулана, каждый вздох Василисы. Голод и жажда сливались в одно тупое, ноющее чувство, а боль от ударов пульсировала на спине горячими волнами. Она лежала на холодном камне, не в силах даже шевельнуться, и мысленно прощалась со всем. С надеждой. С самой собой.

«Я не могу, — шептало ее сознание, погружаясь в пучину. — Я всего лишь рабыня. Я ничего не могу...»

И тогда, в самой глубине отчаяния, родилась мысль. Тихая, ясная и оттого вдвойне ужасная. Она вспомнила его кабинет: склянки, порошки, сушеные травы. Он был волхвом, его защита сильна против грубых чар. Но что, если ударить иначе? Не по его магии, а по его человеческой природе.

«Яд...» — прошелестело в ее сознании.

Не тот, что убивает. Нет. Тот, что меняет. Тот, что размягчает волю, туманит разум, заставляет видеть врага — союзником, а рабыню — желанной. Она слышала бабушкины сказки о таких зельях, читала смутные намеки в старых книгах в его же гостиной. Это был грязный, недостойный путь. Мысль о такой лжи казалась ей отвратительной.

«Это… грязно», — попыталась она отогнать искушение.

Но тут же ее мысль наткнулась на ледяную, неумолимую правду. А что ее ждет здесь, в чулане? Достойная смерть от голода и жажды? Или ее выбросят на улицу, как отработанный материал, когда она окончательно сломается? Мир, в который она попала, не играл по ее правилам приличий. Здесь выживал тот, кто использовал любое оружие.

«А любовь… — ее мысли пронеслись дальше, — любовь — одно из самых разрушительных оружий».

Он будет пить этот яд добровольно и называть его нектаром. Он примет свою навязанную страсть за нечто настоящее. И через эту слабость она получит всё: доступ, знания, доверие. Власть над тем, кто сейчас имеет власть над ней.

«Что будет со мной? — тихо спросила она саму себя. — Сможет ли моя душа остаться чистой после этого?»

Ответ пришел мгновенно, горький и четкий: её душа уже была в грязи, выживая в этом аду. Не время было бояться испачкаться. Она либо выживет, либо сохранит призрачную «чистоту» и сгинет здесь, в темноте, никому не нужная и забытая.

В чулане воцарилась тишина — давящая, полная тяжелого выбора.

«Хорошо», — наконец, мысленно выдохнула она, и в её душе что-то сломалось, уступая место холодной, безжалостной решимости.

Она не знала, как именно это сделать. Но она знала, что будет искать. Искать рецепт того особого яда, который поражает не тело, а душу. И когда дверь откроется, она выйдет оттуда другой: не сломленной рабыней, а тихим, терпеливым мстителем. Ее оружием должна была стать любовь того, кто сейчас видел в ней лишь пыль под ногами.

Прошли недели, а затем и месяцы. Василиса, действуя с ледяным терпением, подмешивала в еду Игоря собственноручно приготовленное зелье — горьковатый отвар из подобранных с риском для жизни трав, что должен был поразить не тело, а душу. Сначала ничего не менялось. Он по-прежнему был холоден, отстранен, бросал короткие приказы. Но Василиса ждала, словно паук в засаде, веря в силу древних рецептов и в ядовитую природу искусственно взращённой страсти.

И постепенно лёд начал таять. Сперва это были мелочи: взгляд, задержавшийся на ней на секунду дольше обычного. Затем — смягчение интонации. Однажды он, не глядя, протянул ей книгу, которую сам только что дочитал: «Возможно, тебе будет интересно». Это было так непохоже на него, что Василиса онемела от изумления.

Яд делал своё дело медленно и неумолимо. Игорь начал видеть в ней не безликую рабыню, а девушку: хрупкую, молчаливую, со странной глубиной в глазах. Ему захотелось стереть с неё клеймо неволи, дать ей что-то новое.

Он не спросил, как ее зовут. Однажды вечером, глядя на нее, он задумчиво произнес:

— Твои глаза… цвета сумерек. С этого дня твое имя — Виолетта.

Кличка «рабыня» исчезла, растворилась в прошлом. Теперь она была Виолеттой. Игорь начал ухаживать за ней с той же методичностью, с какой вел свои исследования. Дарил ей тонкие шали, изящные безделушки, читал вслух отрывки из поэм. Он открывал ей мир с другой стороны — мира господина, где есть место красоте и изысканным удовольствиям.

И самое страшное произошло не с ним, а с ней.

Постепенно Виолетта стала забывать, кто она такая. Острая боль унижений притупилась, сменившись теплом неожиданной заботы. Смутные воспоминания о прошлой жизни, о другом мире и своих прежних мечтах стали казаться ей тревожным и нереальным сном. А вот тепло чая в тонкой фарфоровой чашке, которое подал ей Игорь, было настоящим. Ласковый взгляд, которым он одаривал ее, был настоящим.

Она позволила себе утонуть в этой иллюзии. Она была больше не Василисой, беглой душой с тяжелой ношей. Она была Виолеттой, избранницей могущественного волхва. Мысленно она благодарила ту темную гостью из своих снов за этот дар, забывая об истинной цене, которую за него придется заплатить.

Однажды ночью, глядя на свое отражение в темном окне — ухоженную девушку в красивом платье, — она с удивлением поймала себя на мысли: «А ведь я почти счастлива».

Слово «почти» было последним, слабеющим сигналом ее засыпающей совести. Она забыла о цели. Она предала саму себя, и это предательство было сладостным.

Где-то в глубине души, под толстым слоем ядовитого забвения, слабо трепетало что-то, напоминающее о долге. Но его уже почти не было слышно.

Иллюзия стала такой плотной, что начала вытеснять реальность. Имя «Василиса» теперь казалось Виолетте чужим, принадлежащим какой-то другой, незнакомой женщине из далекого кошмара. Ее мир сузился до уютных комнат дома Игоря, до шепота его ласковых слов, до блеска подаренных им безделушек. Она ловила себя на том, что с нетерпением ждала его возвращения из мастерской, что ее сердце учащенно билось от его прикосновений.

Однажды он подарил ей маленькое, изящное зеркальце в серебряной оправе.

— Смотри, — сказал он, стоя за ее спиной. — Смотри, какая ты прекрасная.

И Виолетта смотрела. Она видела отражение юной девушки с румяными щеками и блестящимиы глазами. Ничто в этом лице не напоминало о тридцатилетней женщине, сражавшейся за свою жизнь. Ничто не кричало о боли и страхе, которые она когда-то знала. Это лицо было лицом возлюбленной. И она поверила в него.

Девочка стала помогать Игорю в его исследованиях — не как рабыня, выполняющая приказ, а как помощница, чей совет ценят. Он показывал ей древние манускрипты, рассказывал о свойствах трав и минералов. И ни разу она не вспомнила, что когда-то сама была Хранительницей силы, перед которой бледнели все его ухищрения. Ее собственное знание, казалось, навсегда заперто в той же темнице, что и ее прошлое.

Лишь изредка, глубокой ночью, ее будили смутные тени снов. Во сне к ней приходила женщина в темном капюшоне и смотрела на нее бездонными, холодными глазами. Но даже во сне Виолетта отворачивалась от нее, прижимаясь к теплому и крепкому плечу Игоря, которое казалось ей единственной надежной опорой в мире.

Она стала его самым большим успехом и самым страшным провалом. Он, сам того не ведая, создал идеальную тюрьму для души, которую хотел изучать. Он получил ее доверие, ее привязанность, ее почти любовь. И в этом триумфе он потерял единственное, что в ней было ценного — ее истинное «я».

Однажды, разбирая его бумаги, Виолетта наткнулась на старый контракт о продаже. В графе «наименование товара» стояло: «Рабыня, девка, без имени». И чуть ниже — сумма, которую Игорь заплатил за нее. Она смотрела на эти цифры, и внутри ничего не екнуло. Не вспомнился ужас клетки, не пришло осознание того, что она была всего лишь «товаром». Вместо этого она подумала: «Он отдал за меня так много. Я должна быть благодарна».

И она была благодарна. Она целовала его руки и верила каждому его слову. Она стала прекрасной, послушной Виолеттой, забыв, что когда-то ее звали Василисой и что у нее была миссия, от которой зависела судьба не одного лишь этого дома, но и всего мироздания.

Годы, прошедшие под сенью яда, были похожи на красивую, но душноватую золотую клетку. Иллюзия, в которой жила Виолетта, стала настолько полной, что обрела плоть и кровь. Сначала на свет появился сын — Анатолий. Игорь, холодный волхв, растаял окончательно, увидев наследника. Для Виолетты же рождение ребенка стало последним аккордом в ее отречении от прошлого. Теперь она была не просто возлюбленной, она была матерью. Ее мир сузился до колыбели, до запаха детской кожи, до гордости в глазах Игоря.

Именно в этот период, полный суетливой радости, она случайно подслушала разговор Игоря с одним из его информаторов. Речь шла о скоропостижной кончине князя Виктора Медведева — могущественного соседа и, как выяснилось, тайного соперника ее возлюбленного. Новость была мимолетной, как осенний ветер, но одна деталь зацепила ее внимание: «… осталась новорожденная дочь, Анна. Вопрос с наследством и опекой будет решаться».

В тот миг что-то глухое и забытое шевельнулось на дне ее сознания. Имя «Анна» отозвалось непонятным эхом. Но Виолетта лишь покачала колыбель с маленьким Толиком и отогнала странное чувство. Какое ей дело до сирот чужих кровей? У нее есть своя семья, свой сын.

Прошло пять лет. Анатолий подрастал, а в жизни Игоря и Виолетты случилось новое чудо — на свет появилась дочь. Ее назвали Александра. Если рождение сына укрепило положение Виолетты, то появление дочери окончательно растворило в ней остатки Василисы. Она была счастлива. По-настоящему, глубоко и ослепленно. Она с умилением наблюдала, как суровый Игорь носит на плечах маленькую Сашеньку, как учит Анатолия первым заклинаниям.

Она была идеальной женой и матерью в этом странном мире. Она забыла не только о своем прошлом, но и о том, что когда-то ее звали иначе. Имя «Василиса» стало призраком, а воспоминания о прежней жизни — лишь отголоском давнего кошмара, который больше не имел над ней власти.

Ее мир был прочен и нерушим. Он состоял из любви Игоря, смеха детей и уюта их дома. Она не подозревала, что этот мир, как и ее счастье, был построен на песке заговора и темной магии. И что где-то там, за стенами их дома, подрастала другая девочка — Анна Медведева, чья судьба была незримо связана с ее собственной, и чье существование однажды должно было вновь напомнить Виолетте о том, кто она такая на самом деле, и какой страшной ценой куплено ее благополучие.