Глава 2: Два корня одного дерева (Глава 2)

Дым от очага в нише рассеялся, сменившись другим — призрачным и сладковатым, дымом воспоминаний. Пока другие спали, укутавшись в плащи, Каин сидел, прислонившись к камню, и смотрел в тлеющие угольки. Огонь рисовал на стене тени, похожие на далекие горные пики. На пики дома.

Деревня Цепь цеплялась за склон горы, как стойкий лишайник. Дома из серого камня, крыши из тяжелого сланца. Отсюда, из самого высокого пастбища, где Каин-мальчишка пас овец, была видна вся долина и то, что лежало за ней. На самом краю света, стираясь с дымкой горизонта, стояла она. Тонкая, как игла, серая линия, упирающаяся в небо. Башня. Для всех в деревне она была просто ориентиром, частью пейзажа, как солнце или тучи. Ни больше, ни меньше.

Отцу Каина, широкоплечему и молчаливому пастуху, хватало забот с отарой да с тем, чтобы семья не голодала долгими зимами. «Верх — там, где горный орёл гнездится, а не в каких-то сказках», — говаривал он, указывая своим посохом на скалы над деревней.

Но был в деревне другой дом — самый большой, с резными ставнями. Дом старейшины. И был у старейшины сын — Леон.

Их дружба началась с драки, как это часто бывает. Десятилетний Каин, крепкий и диковатый, как горный козлёнок, защищал от насмешек сверстников щенка, которого те хотели столкнуть в ручей. Леон, чисто одетый и всегда казавшийся старше своих лет, наблюдал со стороны. А потом, когда Каин, уже победив, отряхивал порванную рубаху, подошёл и сказал без всяких предисловий:

Ты неправильно держал кулак. Распустил пальцы — мог сломать.

А ты что понимаешь? — огрызнулся Каин, готовый к новой схватке.

Мой отец заставляет меня учиться фехтованию на палках. Принцип тот же.

Он показал. Каин, сквозь обиду, увидел логику в его движениях. Так они и разговорились. Леон оказался не зазнайкой, каким казался со стороны. Он был скучающим. Ему было тесно в деревне, в её простых заботах и бесконечных разговорах об урожае и погоде.

Они стали неразлучны. Каин таскал Леона в горы, показывал тропы орлов и пещеры, где зимовали медведи. Леон таскал Каина в дом своего отца, в комнату, полную книг — невероятная роскошь для деревни. Там пахло старой бумагой, воском и мудростью, которой Каин не понимал, но ощущал благоговейно.

Смотри, — Леон, тогда ещё двенадцатилетний, разворачивал перед ним потрёпанный фолиант с выцветшими рисунками. — Это карта долины. А это… — его тонкий палец скользнул дальше, к той самой игле на горизонте. — Это — Всё.

Башня? — Каин пожал плечами. — Её все видят.

Все видят, но не все знают, — глаза Леона загорелись странным, недетским огнём. Он начал читать отрывки, пересказывать легенды. О том, что наверху — источник силы, знаний, власти над миром. О том, что тот, кто достигнет вершины, станет повелителем всего сущего. Голос его был тих, но в нём звенела сталь.

Каин слушал, широко раскрыв глаза. Для него, сына пастуха, мир был прост: семья, овцы, горы, небо. А тут — целые миры на бумаге, судьбы, запертые в каменном столпе. Это было волнующе. Заманчиво. Но где-то в глубине души — и пугающе.

С годами пустота в голосе Леона, когда он говорил о «власти» и «вершине», не исчезла. Она крепла. Он уже не просто читал — он планировал. В пятнадцать лет, сидя на их любимой скале над деревней, он сказал, глядя на Башню, окрашенную закатом в кровавые тона:

Мы пойдём туда. Мы с тобой.

Пойдём? Зачем? — спросил Каин. Для него Башня стала скорее мечтой о приключении, о том, чтобы увидеть мир с её вершины. Не более.

Потому что мир — это пирамида, — отчеканил Леон, не отводя взгляда. — А мы рождены у её основания. В грязи и в навозе овец твоего отца. Но вершина… вершина свободна. Она ничья. Или будет нашей.

«Нашей». Это слово звучало притягательно. Каин верил в «мы». В их дружбу. В то, что они — команда. Леон был умнее, он видел на десять шагов вперёд. Каин был сильнее, выносливее, он мог проложить путь там, где другие спотыкались. Вместе они и правда были неудержимы.

Маниакальный блеск в глазах Леона Каин списывал на юношеский максимализм, на жажду славы, понятную каждому парнишке. Он заглушал тихий голосок тревоги шумом своих собственных фантазий: они вдвоём, покорители неведомого, братья по оружию, возвращаются героями…

Идея собрать группу родилась у Леона естественно, как следующий этап плана. Нужны были специалисты. Сила — ими стал угрюмый, но невероятно мощный Гром, прибившийся к ним из соседней деревни после какой-то тёмной истории. Целитель и «душа» — Лиана, дочь травницы, чья доброта была столь же безгранична, сколь и наивна. Летописец — восторженный Марк, племянник деревенского учителя, горевший жаждой великих историй.

Каин стал их ядром, их двигателем. Тем, кто мог увлечь за собой одним своим энтузиазмом, кто нёс на себе лишний груз, кто первым лез в любую щель. Он верил, что ведёт их к приключению, к славе, к чему-то светлому.

Леон же вёл их к вершине. К той самой, единственной точке на вершине пирамиды мира.

Перед самым их уходом, ночью, Каин застал Леона в той самой комнате с книгами. Тот стоял у окна, глядя в темноту, где угадывался призрачный контур Башни.

Ты всё ещё уверен? — спросил Каин, больше для порядка.

Леон обернулся. В его глазах не было ни сомнений, ни юношеского задора. Была лишь холодная, отточенная решимость.

Я уверен, что иного пути нет. Ты же со мной, брат?

И Каин, глядя в эти знакомые, но вдруг ставшие бесконечно далёкими глаза, как и всегда, ответил:

До конца.

Угольки в нише Башни догорели, осыпаясь пеплом. Каин вздрогнул, вернувшись в настоящее. Он посмотрел на спящего Леона, на его спокойное, благородное лицо в свете угасающих углей. Он вспомнил ту ночь, тот взгляд.

И впервые за всё время совместного пути холодная струйка сомнения, тонкая, как лезвие бритвы, прорезала его душу. Он отогнал её. Это же Леон. Его брат. Его друг.

Он потушил последний уголёк ногой, укутался в плащ и закрыл глаза, стараясь увидеть во сне не каменную спираль, а зелёные склоны родных гор. Где всё было просто. Где не было пирамид. И где слово «мы» значило то, что должно было значить.