Жизнь Светланы Кульчицкой. Эпизод 2. В поисках тайны. Глава 2 (Глава 2)

1-я неделя, среда: Лекция по материальной культуре. Где твой поклонник? В больнице. «Кровь и кофе». Ссора с Гвадьяватой.

На следующий день первой парой шла лекция по материальной культуре, которую вел Олаф Геннадьевич Отсо. Преподаватель был высок ростом, сутулился и носил очки. Начал он свое выступление со фразы: «Представьте себе, что триста лет назад ружья заряжались отдельно пулей, отдельно порохом». Впоследствии мы не раз убеждались, что мысль г-на Отсо двигается подобно подземной реке — всегда следуя внутренней логике иногда прорывается на поверхность внезапными выводами. Олаф Геннадьевич прекрасно разбирался в технике и строительстве этой техники. Его спецкурс с удовольствием посещали ребята с факультета точных наук.
На сегодняшнем занятии преподаватель повел речь о том, что историческая наука делит историю на три больших периода: современный, древний и период смутных войн, расположенный между этими двумя, а также поведал нам как именно и по каким признакам исторические свидетельства можно отнести к одному, другому или третьему.
В обед я раздала приглашения, которые мы с Полем усердно надписали утром перед занятиями. У Поля, кстати, прекрасный почерк. Франтишек тоже хотел помочь, но писать не рискнул, взялся диктовать, но тоже неудачно. Мы поручили ему ставить галочки в списке.
Принимая приглашения, сокурсники благодарили, цокали языками. Сразу же пошли слухи – первый курс приглашен в особняк Кульчицких! Мне было приятно. Если уж я Кульчицкая, то следует пользоваться своим положением.
Яна Понятовская удивила меня. Повертев в руках приглашение, с восклицанием:
— Ах, как мило, как восхитительно! – она огорошила меня вопросом:
— А твой молодой человек будет на приеме? Ты ведь представишь мне своего героического поклонника?
Я слегка растерялась:
— Кого?
— Ну, того, кто дрался из-за тебя на дуэли, — продолжала ворковать Яночка, — бедный молодой дворянин Вашего Дома. В газетах писали, что его зовут Генрих.
— Ах, Генрих, — сообразила я, — к сожалению, он еще в больнице. Он был тяжело ранен.
— Это так романтично, — продолжала Яна, — когда из-за девушки дерутся на дуэли! Это как в старинных балладах! Этот твой Генрих – он такой романтичный! Так мало настоящих рыцарей… Нынче молодые люди так скучны!
— Мне эта дуэль не показалась романтичной, — невольно вырвалось у меня при воспоминании, в какой ужас я пришла, узнав, что Генрих при смерти и ему грозит судебное преследование.
— А он уже сделал тебе предложение? – продолжала щебетать Яночка, — Твои родители наверняка откажут, ведь это форменный мезальянс. И тогда ему придется тебя украсть! Как мило! А вы уже условились?
Я попыталась остановить ее фантазии:
— Г-н Генрих Зборовски, — строго сказала я, — очень воспитанный молодой человек, и он, конечно, ведет себя самым достойным образом…
Уже заканчивая фразу, я поняла, что допускаю чудовищную двусмысленность.
— У! – поскучнела Яна, — Какая ты бука! Я понимаю, что у вас секретик. Но мне, своей лучшей подруге, ты могла бы рассказать откровенно…
Яночка надула губки и демонстративно удалилась. Я осталась стоять, потихоньку приходя в себя от ее напора. Поль, случайно оказавшийся свидетелем этой беседы, хмурил брови.

После занятий я распорядилась отвезти меня в больницу, чтобы навестить Генриха. Здание больницы уже не показалось мне таким безнадежно унылым как в первый мой приезд. Поднявшись по лестнице, я обратилась к дежурной сестричке:
— Я — паненка Светлана Кульчицкая, приехала навестить г-на Генриха Зборовски. Будьте добры, предупредите его.
Девушка в белом платке сестры милосердия резво упорхнула. Впрочем, она вернулась довольно быстро и доложила, что, к сожалению, г-н Генрих спит, но если паненка прикажет разбудить…
— Нет, нет. Передайте, что я беспокоюсь и желаю ему выздоровления. Впрочем, я напишу.
Я быстро нацарапала записку на листе из учебной тетради:
«Милый Генрих! Врач сообщает, что Ваше здоровье идет на поправку, и это очень меня радует. Я чрезвычайно тронута Вашим мужеством и верностью. Генрих, Вы – настоящий рыцарь, и Ваше нынешнее дворянское достоинство есть лишь признание Вашей высокой чести. Отдыхайте и поправляйтесь. Паненка Светлана.»
Я села в автомобиль в задумчивости. Почему я испытала чувство облегчения от того, что не сегодня я встречусь с Генрихом? Генрих – прекрасной души юноша. Он почтителен, и ни словом не обмолвится о своей любви, но его взгляд громче всяких слов, и его молчание так красноречиво. Он дрался на дуэли из-за меня… А я… я ничем не могу ему ответить. Лгать – ниже моего достоинства. И даже флиртовать, как Яночка, я не умею. А отказать, оттолкнуть – не хочу. Я ведь и сама не знаю, а вдруг моя истинная любовь такова и есть, просто я еще этого не поняла? Может быть, со временем пойму… И еще: и Яся, и Генрих дороги мне, и я не желаю причинить им ни боли, ни зла. Пусть я буду молчать, улыбаться и говорить вежливые фразы, надеясь на то, что пройдет время, и я разберусь в своих чувствах.

…Когда я вернулась домой, то лакей передал мне повеление отца немедленно подняться к нему. С порога и немедленно? В воздухе запахло грозой…
Чутье не подвело меня. Отец встретил меня хмуро:
— А, явилась! Ты соображаешь, что делаешь? — гаркнул он, — Что за морские офицеры у тебя в приятелях?
— Дорогой отец, — опешила я, — у меня нет знакомых морских офицеров.
Пан Севастьян нахмурился еще больше:
— Ложь не украшает, Светлана Кульчицкая. На столе – газета, прочитай и подумай.
На столе лежала утренняя газета, где была обведена карандашом статья под заголовком «Кровь и кофе»:
«Небывалая резня! Вчера вечером в Пассаже, в кафе, известном как место встречи «золотой молодежи», возникла ссора, которая переросла в дуэль. В результате, восемь человек убито и не менее десяти получили ранения. Среди погибших – отпрыски семейств Джунгарские, Строгановы, Понятовские, Никитины, Гессены, Стихрулидзе, Грачевы. Пострадавшие входили в круг близких друзей племянника советника Оглы — молодого Лео Оглы. Сам он, впрочем, не присутствовал. Его приятели ссылаются на внезапный приступ хандры у г-на Лео.
К сожалению, полиция прибыла слишком поздно. С грацией слона в посудной лавке полицейские арестовали всех, кто не успел покинуть место происшествия. Никто из задержанных не может объяснить причин возникновения ссоры. Хозяин кафе, где регулярно собирались молодые люди, признает, что они всегда вели себя довольно шумно и нередко задирали прохожих. В этот раз коса нашла на камень. Небольшая компания случайных посетителей – флотских офицеров, среди которых была даже и девушка, — дали серьезный отпор молодым вертопрахам. Они не только уложили восьмерых дворян, но и ушли из кафе до появления полиции.»
— Прочитала? – вопросил отец, — Эта кампания великовозрастных оболтусов признает г-на Лео Оглы своим вожаком. Г-н Лео имел наглость искать знакомства с тобой. Шесть дней назад твой «героический» Генрих проткнул одного из них…
На слове «героический» пан Севастьян кисло поморщился.
— Он, конечно, молодец, — развел руками отец, — Тяп-ляп, и труп! А замять скандал и спасти эту героическую задницу, этим пусть пан Кульчицкий занимается! Пойми, дочь, за ваши поступки расплачиваюсь я! Потому что у вас, жеребят, платить пока что нечем, кроме собственной жизни. И вот теперь это! Неизвестные лица уложили восьмерых! Ответь мне, Светлана. У золотой молодежи началась темная полоса в судьбе? Или поклонники вместо цветов складывают к твоим ногам тех, кто вызвал твое недовольство? Или ты здесь не при чем?
«Что он так раскричался? – удивилась я, — Подумаешь, дуэль. Мало ли их?»
Я собралась с мыслями и твердо ответствовала:
— Батюшка, я действительно ничего не знала о дуэли. Я не была знакома ни с одним из погибших. Наверное, мы с Ясей видели эту компанию в Пассаже, но за точность не поручусь. И, отец, среди моих знакомых нет морских офицеров, а если есть — то мне об этом неизвестно.
Видя мою твердость, отец смягчился.
Я продолжила рассуждать:
— Вряд ли кто-то из моих сокурсников имеет такое звание. Я знакома с кое-кем из наших таврических капитанов, но ведь они не в военном флоте служат? Может быть, кто-то из них раньше служил? Я правильно понимаю, что офицер — это воинское звание?
Отец скривился:
— Фу! И это — дочь Кульчицких. Сделай так, чтобы я больше не слышал от тебя таких глупостей. Пусть Четверка тебе расскажет о флоте Кульчицких, чтобы привести твои знание в соответствие с твоим положением.
Мне оставалось лишь произнести дежурную фразу, которой обычно заканчивались наши разговоры: «Хорошо, батюшка, немедленно займусь».

Несмотря на обещание, я не занялась флотом немедленно. Завелась у меня в голове тревожная мысль, которая требовала обдумывания. Мой родной брат Иосиф женился против отцовской воли, за что отец его выгнал, и даже имя его запретил упоминать в доме. Здесь, в столице, я нашла его, чему очень рада. Жаль только, что он даже думать не желает о примирении с отцом. Мой брат — моряк. Я не знаю, военный ли он, но у него в доме я видела дагерротипию, который Иосиф сразу убрал. Там, на морском побережье были брошены на песок отрубленные человеческие головы, а над ними сфотографировались веселые моряки, богато увешанные оружием, и мой брат был среди них. Что это было? Дагерротипия на память? Похоже, что плавания моего брата – не мирный труд по перевозке грузов из одного порта в другой. Но брат сказал: «Это были неприятности», и я забыла об этом. А вот теперь вспомнила. Надо спросить у Иосифа, в каком он чине – военном или нет.
А еще, брат мог написать мне ответ на то сумбурное письмо, которое я послала в расстроенных чувствах, после дуэли Генриха, когда я металась по дому, не имея возможности ничего сделать, и не зная, умрет ли Генрих от раны или его отправят на виселицу. Я ведь так и не проверила почту за эти несколько дней!
Я немедленно послала слугу на почтамт, и в условленной ячейке действительно меня ждало письмо. Брат ответил на мое послание кратко, но текст письма сказал мне, что я влипла в большие неприятности:
«Огорчен твоими проблемами. Соболезную пострадавшему. Не сомневайся, что отомстить обидчикам сестры палубный мастер Иосиф Галицкий всегда сумеет. Еще пять дней я в городе. В мое отсутствие передавай письма адмиралу Грейсману с пометкой „от Крошки“.
Поразмыслив, я решила, что отцу не солгала. Разве палубный мастер — это офицер? Вроде нет. Как боцман или шкипер. Однако, подозрения оставались.
Я потребовала себе газету и еще раз внимательно прочла статью. Ссора с людьми Оглы… его самого не было случайно… победители скрылись… Если это был Иосиф с друзьями, то хорошо, что они скрылись, и хорошо, что они скоро отплывают. Но все же… Среди погибших есть члены знатных фамилий. Они будут искать убийц и что-нибудь обязательно найдут, ведь идеальных преступлений не бывает…
Однако, прежде чем начать беспокоиться, следует удостовериться. Я посмотрела на дату письма и посчитала дни. Воскресенье — как раз пятый день, и я успею заехать к брату и попрощаться перед отплытием. Раньше никак не получается. Завтра, в четверг — прослушивание музыкантов. В пятницу — последние приготовления к вечеринке. В субботу — прием, а у меня еще программа не готова, и эти… фанты и шарады, как Поль говорил, — не сделаны.

Приняв такое решение, я приступила к выполнению отцовского наказа. Я вызвала Гвадьявату, чтобы он просветил меня относительно флотских реалий.
Мне нравилось беседовать с Гвадьяватой. Пока я готовилась к вступительным экзаменам, я привыкла к разговорам с ним. В его присутствии мне было как-то очень спокойно. То ли потому, что рядом с его бедой иные неприятности виделись не значительнее, чем пыль на солнце. Или потому, что с ним можно было говорить о чем угодно, за исключением его „запретов“.
Я позвала Гвадьявату мысленно, и он явился, аккуратно одетый, вежливый, в ипостаси безупречного слуги. Я заговорила с ним, вся еще в своих мыслях:
— У меня много вопросов. Но я начну издалека. Батюшка приказал мне ознакомиться с флотом. Расскажите мне о флоте Кульчицких. Присаживайтесь, пожалуйста.
Он сел. Я взглянула на него, и мне стало неуютно. Всего лишь пара мелочей: его выправка, которой позавидовал бы любой военный, казалось, что отекла как подтаявший снег, и второе — Гвадьявата говорил, не поднимая глаз, глядя в пол.
Он рассказал мне о флоте Кульчицких:
— Сейчас у Кульчицких несколько фелюг и три шлюпа — «Дуб», «Можжевельник» и «Остролист». Шлюпы ходят под флагом Либертарии, а фелюги – под флагом Тавриды. Есть еще шхуна «Елена», принадлежащая старому хозяину, но она уже давно стоит на консервации в Северном порту. Шхуна «Елена», на которой плавал Ваш дед, тоже ходила под флагом Тавриды. У старого хозяина был каперский патент Пятиградья. Он совершил плавание в Северное море, после чего шхуна не использовалась. Архив о плавании шхуны «Елена» хранится здесь, в сейфе.
Он продолжил рассказывать о нашем южном флоте:
— Фелюги – рыболовецкие суда, которые не выходят за пределы Таврического моря. Этим хозяйством занимается управляющий Михаил Сатырос. А шлюпы ходят дальше, но их плавания капитаны обсуждают непосредственно с хозяином Севастьяном.
Он перечислил мне капитанов. Я их немного знала – они часто появлялись у нас в Таврической усадьбе.
— Странно, что морские суда названы именами деревьев, — удивилась я.
— Названия давал сам старый хозяин. При его жизни был еще большой охотник «Леди», но он не вернулся из рейда.
Я начала выспрашивать то, что не понимала:
— Является ли капитан корабля офицером?
— Капитан корабля — это морской термин, означающий должностное лицо, возглавляющее экипаж гражданского или военного судна, и несущее ответственность за его действия. Необходимым и обязательным считается обладание судоводительским образованием и наличие морского звания капитана. Правильнее говорить – командир корабля.
— Ну а все-таки, командир корабля – офицер?
— Офицер — это должностное лицо вооружённых сил. Человек, который специально готовился к военной службе, получал специальное образование.
— Я так и думала, если должность вооруженных сил государства, то «офицер», а если частный случай – то нет. А вот, Вы говорите, что у дедушки Жоржа был каперский патент. А кто такие каперы?
— Каперы – это частные лица, которые с разрешения верховной власти воюющего государства могут использовать вооруженное судно, также называемое капером, приватиром или корсаром, с целью захвата торговых кораблей неприятеля, а иногда и судов нейтральных держав. То же название применяется к членам их команд.
— Во времена дедушки наше государство с кем-то воевало?
— Мне об этом не известно.
— Что входит в обязанности «палубного мастера»?
— Мне об этом не известно.

Он еще многое рассказал о флотском хозяйстве Кульчицких, но говорил монотонно, механически, глядя в пол. Я чувствовала нарастающую неловкость.
— Гвадьявата, мне нужен Ваш совет…
— Приказывайте, хозяйка.
Я нахмурилась. Гвадьявата редко называл меня хозяйкой. Раньше он делал это случайно, но сейчас, я точно знала, он сказал так специально. Я испытала раздражение и одернула его:
— Г-н главный аналитик Дома Кульчицких я прошу не называть меня так!
Он ответил неожиданно резко:
— Паненка Светлана Кульчицкая, Вам пора перестать делать вид, что Вы общаетесь со мною как с равным!
«Ого, как он заговорил!» — подумалось мне, — «Небось, моему отцу он не посмел бы такое высказать. За что он меня упрекает? За то, что я ему сочувствую и стараюсь смягчить его положение? Как неблагодарно!»
Я попыталась оставить неприятную тему:
— Гвадьявата, немедленно прекратите…
— Прикажете меня наказать?
Вот этим он меня достал, у меня от ярости даже в глазах потемнело. Я подскочила как ужаленная и буквально зарычала на него:
— Как Вы… как ты смеешь! мне указывать! как ты смеешь!
Он тоже встал, и с поклоном ждал, пока я выговорюсь. А я остановила слова, уже слетавшие с языка, в последний момент поняв, что он ждет, когда паненка Светлана Кульчицкая произнесет „Пошел вон, четверка“ с холодным отцовским презрением…
Мои отец и брат… Молодому Севастьяну наверняка Гвадьявата помогал готовить уроки, а потом преданно служил, и служит до сих пор. Сам Гвадьявата говорит, что никого не учит, но на самом деле я у него учусь. И брат, наверное, тоже учился… Брат теперь его ненавидит, отец — презирает… Что же мы, Кульчицкие…
Я с трудом перевела дыхание, подыскивая нужные слова. Ага, вот оно! Женская сила – в слабости и коварстве, и потому я ответила ему так:
— Гвадьявата, не смейте надо мной издеваться! Если Вы будете вести себя так несносно, то я Вам страшно отомщу. Я подарю Вам птичку в клетке, чтобы Вы тоже почувствовали себя рабовладельцем!
Сказала и ушла, хлопнув дверью. Надеюсь, мне удалось его удивить.

Я вернулась в свои комнаты и, слегка успокоившись, записала в дневнике:
«Бедный высокоумный слуга, лишенный права на свободу, как просто мне было увидеть в Вас человека, и также просто мне было бы отнестись к Вам как к вещи. И как сложно мне не сорваться… Полагаю, здесь речь идет о моей чести».
Я вырвала листок и адресовала его Гвадьявате. Вот так. Все, что может быть сказано, может быть сказано.

1-я неделя, четверг: Занятия в Университете. Прослушивание музыкантов.

На следующий день, в четверг, время неслось как угорелое. Первые две пары была фиксация. Г-н Матвей Думинг единственный из преподавателей, к кому мы без стеснения обращались по имени, хотя и на Вы. Матвей развлекал нас бесконечными рассказами о раскопках, в которых ему довелось участвовать. Только из его слов мы узнали, что он работал вместе с г-ном Отсо. Никогда бы не догадалась! Если навсегда въевшийся в кожу темный загар выдавал в Матвее бывалого путешественника, как он выражался «полевика», то г-н Отсо выглядел как ученый, сроду не покидавший кабинет. Сегодня под наблюдением г-на Думинга мы извлекали из ящичков с песком некие останки, учились работать кисточкой, зарисовывать находку и ее местоположение. Кому-то достались керамические осколки, а кому-то выпал крысиный скелетик, что вызвало визг у девушек.
В обед мы с Полем и Франтишеком обсуждали вечеринку. Мои друзья благородно вызвались помогать с принятием гостей, и главное с их отбытием. Я и сама знаю, что завершение приема — это важный и сложный этап. И Поль намекнул, что по его опыту студенческую вечеринку проще начать, чем закончить.

После обеда была лекция по ландшафтоведению, которую читала Марина Сергеевна Бочкарева. Марина Сергеевна – энергичная дама пожилых лет, такая же сухощавая, как авантюрист Думинг, но не склонная панибратствовать со студентами. Она, хотя и не копала клады, но, судя по ее рассказам, путешествовала от крайнего севера, где льды и белые медведи, до южных пустынь, где саксаулы и аксакалы.
Я сначала удивилась тому, что на истфаке преподают ландшафтоведение. Но оказалось очень интересно и познавательно. На лекции нам рассказали, что в Таврии находится один из немногих исторических объектов, относимых к периоду до Смуты. Его изучал и описывал сам барон Эккерт. Это развалины древнего жреческого комплекса у Медведь-горы. Гору Медведь я знаю, но бывала там только на побережье. А про развалины даже не слыхала — мало ли в Тавриде развалин. И вот выяснилось, что там, на горе, обширный комплекс зданий со статуями и фресками. Надо будет туда наведаться!
Последней парой была общая история барона Эккерта. Юрий Казимирович начал говорить о науке истории, призванной описать развитие человеческой цивилизации: «Вот, возьмем современное общество. Что мы видим? События, события… Даже события современной жизни мы зачастую не в состоянии правильно истолковать. Что уж говорить о событиях прошлого. Историческая летопись крайне неполна. Например, литературных источников, признанных историческими, мы насчитываем не более двух десятков. А крупных архитектурных объектов, подобных комплексу Медведь-горы, — не более пяти. Все литературные источники вы будете проходить на языкознании. Их язык архаичен и сложен для понимания, местами до полной потери смысла. Об архитектуре вам расскажу я, Марина Сергеевна и г-н Думинг. Но моя задача — дать общую картину. В этой картине вопросов больше чем ответов.
Вот, например, представим некое местечко, и назовем его Ольховкой. Предположим, что до определенного года оно принадлежало одному барону, а после — другому. Какими источниками вы можете воспользоваться, чтобы определить причины и обстоятельства перехода земли к другому хозяину?»
Лекция плавно перетекла в семинар, и нам, студентам, пришлось изрядно попотеть, придумывая все новые и новые причины для описанного события.

После занятий, торопливо попрощавшись с друзьями, я помчалась домой. Там меня уже ждал г-н Яцек с приглашенными музыкантами. Мы проследовали в бальную залу, где я с радостью узрела тот самый оркестрик, который мне так понравился на Музыкальной улице.
— Я взял на себя смелость пригласить три коллектива, — важно провозгласил г-н Яцек, — чтобы Вы могли выбрать.
— Зная Вас, г-н Яцек, я уверена, что все они — прекрасные музыканты с хорошими рекомендациями. Но вот что пришло мне в голову…
— Уважаемые, — обратилась я к ним, — конечно, танцевальная музыка составит большую часть вашего выступления, но наша встреча посвящена историческому факультету, и мне хотелось бы сделать сюрприз для моих гостей. Нет ли у вас в репертуаре чего-нибудь исторического? Удивите меня.
В компании молодых людей мрачноватого вида переглянулись и пожали плечами. Пожилой певец в сопровождении виолончели и барабана попытался исполнить песню „Дорога“ — вещь безусловно интересную и историческую, но настолько расхожую и общеизвестную, что я только рукой махнула.
Я специально отложила выступление знакомого мне оркестрика напоследок, и не ошиблась. Руководитель, тот самый дядька, представился Моисеем Тарасовичем Витковским. Он заверил меня, что у него есть то, что мне нужно. Раз таков заказ, то он будет сам солировать, и готов представить две старинные военные песни: одну кавалерийскую, другую — морскую. И они сыграли совершенно огненную песню о боевых колесницах, ласково называемых „тачанками“. И следующую — торжественную и даже скорбную о гибели корабля в неравном бою.
— Прекрасно! — восхитилась я, — Какие глубины памяти скрываются в народных песнях. Это будет интересно не только студентам, но и преподавателям. Это то что нужно.

1-я неделя, пятница: Лекция по геральдике. Физкультура – фехтование.

В пятницу первой парой была геральдика, и вел ее Хлодвиг Скульдович Айворонский. Наш преподаватель был резок в движениях, импульсивен и логичен. Его черные кудри ниспадали до плеч, а профиль был таков, что его следовало бы печатать на монетах. Костюм смотрелся на нем невероятно элегантно. Я заметила, что женская часть нашего курса созерцала лик преподавателя с таким благоговением, что временами забывала записывать материал в тетради.
— Первое, — сказал он, — запишите определение.
Студенты добросовестно заскрипели перьями.
— Геральдика — это специальная историческая дисциплина, занимающаяся изучением гербов, а также традиций и практики их использования, — диктовал Айворонский, — Причина появления геральдики лежит в древности. Это, во-первых, необходимость клеймения скота и рабов с использованием простых символов; во-вторых, определение принадлежности людей к роду или к Дому. Изучая историю, каждый из нас сталкивался с символами различных родов, сословий, государств – гербами. В прежние времена эти сложные знаки демонстрировали социальный и материальный статус своего владельца, позволяли различать людей по их родовым признакам и передавались из поколения в поколение. Мы будем выделять три периода в образовании геральдических знаков – современный, эпохи Смуты и древний. Те или иные геральдические символы, как и в остальные исторические объекты, можно отнести либо к рациональной, либо к нерациональной культуре…
Г-н Айворонский ознакомил нас с предметом геральдики, так артистично, являя первокурсникам жизнь геральдических фигур – львов, медведей, рыб и птиц, и уж совсем фантасмагорических монстров – грифонов, виверн и даже драконов, что у меня закралась мысль, что сам преподаватель живет не совсем здесь. Наверное, у него есть свой дом в пространстве гербовых знаков, где он отдыхает от нашего мира…

…Следующие две пары были обозначены как физкультура. Вел ее, как ни странно, г-н Черный:
— Так, так. На следующей неделе в это занятие у вас будет верховая езда. Озаботьтесь соответствующим костюмом. А сегодня я посмотрю, что вы умеете делать с клинком.
Он критически осмотрел нас, и немного изменил тон:
— Те, кто не умеет фехтовать, пройдите в левую половину зала.
Девушки, шушукаясь, бодро засеменили к скамьям, за исключением меня, Яночки и Гранде.
— Так, так, — воззрился на нас Черный, — А вы, дамы, значит умеете? Посмотрим. Наденьте защиту и возвращайтесь в зал. Юноши, наденьте защиту и подходите ко мне по очереди.

Я рассчитывала вернуться к началу первого поединка, поэтому надевая защиту, погладывала в приоткрытую дверь женской комнаты для переодеваний.
— Света, закрой дверь! – капризно протянула Яночка.
— Не могу, мне будет не видно.
— Фи, подсматривать за мужчинами, — фыркнула Гранде, снимая пиджак.
— Не за мужчинами, а за поединками, — отмахнулась я, застегивая боковые ремни нагрудника, — О, начинают!
Черный с Катцем встали в позицию. Дагда Брюсович был высок и худощав, а Лоуренс напоминал сейчас свернутую пружину, и даже присел слегка, отчего казался еще ниже. На несколько секунд поединщики замерли. А затем учебные клинки пришли в движение, разрывая воздух, и издавая звон при столкновениях. Буря длилась минуту, в течение которой я забыла, как перевести дыхание.
— Отлично, — вальяжно пропел Дагда Брюсович, опуская свою шпагу,- Литер А. Будете мне помогать.
Я взяла в память еще двух юношей, которые хоть и уступали г-ну Черному, но все же смогли сопротивляться его агрессивной тактике. Остальных же он гонял по залу, пока они не пропускали удар. Зрительницы только ахали.
По результатам Черный собрал группу «М» из зрительниц и самых слабых юношей. И отправил Юрия Родионова ставить им стойку и хват.
— Остальные сейчас начинают спарринги под присмотром г-на Катца, которого я назначил своим помощником. Возражения есть?
Несмотря на недовольные лица студентов, которыми вот сейчас будет командовать ликантроп, возражения не прозвучали.
Раздав указания, г-н Черный уделил внимание «боевым дамам», как он выразился.
— Итак, Светлана, — преподаватель плотоядно улыбнулся, — посмотрим, чему учат в доме Кульчицких.
Мы встали в позицию, и я еще с негодованием подумала, что в платье неудобно двигаться, когда шквал свистящих ударов накрыл меня, и на краткое время все внешнее исчезло. Очнулась я, когда Черный разорвал дистанцию и опустил шпагу.
— Неплохо.
Это была гадкая лесть с его стороны. Я чувствовала себя неумехой, круглой дурой и выжатым лимоном одновременно.
— Можете присоединиться к группе «Н».
Я кивнула. Преподаватель занялся Яночкой.
«Интересно, — размышляла я, — Вот группы «М» и «Н», в них попали все, кроме Катца, который литер «А». А между ними почему групп нет? Может быть, я не «Н», а, например, «В» или «Д».
Яночка поступила изящно:
— Давайте, г-н преподаватель, я покажу, чему меня учили. А драться с вами не стану.
Дагда Брюсович согласился взглянуть, и также как меня определил Яну в группу «Н».
— А что означает «Н»? – невинно хлопнув ресницами, спросила Яна.
— Это означает «новичок», — щедро объяснил Черный.
— А что же такое «М»?
Яна перевела взгляд на группу тех, кому не довелось прежде держать в руке шпагу.
— А это те, кого вооруженные люди называют «мясо», — жестко откликнулся Черный.

— Благодарю за поединок! – выпалила я, закончив спарринг, и с трудом переводя дыхание.
— Служу Вашему Дому, паненка Кульчицкая, — ответил мой партнер.
— А, — обрадовалась я, — земляк. Вы ведь Самохвалов, я ничего не путаю? Я видела Вашего батюшку в Тавриде, он заезжал к нам в усадьбу.
Мы продолжали беседу, ожидая пока преподаватель объявит окончание занятия.
Салман рассказывал, иногда смущенно пожимая плечами:
— У меня четыре брата и три сестры. Надо признать, что меня отправили поступать на факультет точных наук – физико-механический. Но я не прошел. Решил, что поступлю куда-нибудь, а потом переведусь. Не уезжать же… Отец не поймет… А на исторический был очень маленький конкурс…
— Не переживайте, Салман. Я уверена, что здесь Вам будет куда приложить свои знания. Нам, историкам, нужны техники. Ведь кому-то же надо разбираться в древних механизмах!
Нашу болтовню прервал Дагда Брюсович, который только что закончил что-то объяснять Катцу:
— Недурно, — оценил он наше фехтование, — А теперь прекратите болтать, и уделите мне ваше внимание…

1-я неделя, суббота: Вечеринка. Гости обсуждают картины. Фантазия художника? Странное поведение г-на Черного. Боевые песни. Итак, кто наши враги?

К субботе все было готово к вечеринке. В саду возвели навесы, а под ними расставили столы, которые ломились от холодных закусок, фруктов, изысканных вин с наших виноградников, и были украшены осенними цветами Тавриды. Газон был превращен в танцевальную площадку, а сад освещен разноцветными фонариками. Десяток жаровен источали горьковатый дымок, так приятно сочетавшийся с запахом осенней листвы.
Матушка, улыбаясь, вручила мне подарки на поступление: бабушкин кинжал — узкий стилет в ножнах черной кожи, и дедушкин пояс с серебряной пряжкой, на которой изображены были скрещенные якоря, точь в точь как у нас на гербе. Присутствующие рядом Поль и Франтишек, с которыми мы уже обошли ранее весь сад, проверяя все ли готово, захлопали. Я поцеловала маму и поблагодарила отца.
От дверей доложили о прибытии барона Эккерта. Я, Поль и Франтишек встретили его и преподнесли декану памятный значок от нашего курса. Он растрогался, и высказался в том смысле, что надеется на нас, молодое поколение. Барон подарил маме цветы и поцеловал ручку, затем поздоровался с отцом. Из их разговора я внезапно поняла, насколько давно и близко они знакомы. Мой батюшка Севастьян Георгиевич — человек сдержанный, и если уж он допускает вольности в беседе, то значит, что его собеседник — старый и надежный друг.
Впрочем, я недолго могла их слушать, поскольку начали прибывать другие гости.
Прибыл г-н Черный, также с букетом. Был представлен и удостоился одобрения родителей.
Гурьбой явились студенты. Этих лакей объявлял, но я представила родителям только Яну Понятовскую и Салмана Самохвалова. Яночка вела себя светски, чувствовался опыт столичных приемов. А вот Салман откровенно робел, что вполне объяснимо, поскольку пан советник Кульчицкий — сюзерен его отца.
Усадив за столы гостей, я произнесла первый тост за нашу встречу, и передала слово отцу. Тот приветствовал собравшуюся молодежь и высказал надежду, что под руководством такого выдающегося учителя как г-н Эккерт из нас выйдет толк, и передал ему слово. Декан провозгласил тост за историю. Наиболее храбрые студенты Поль и Яна тоже рискнули произнести заздравные речи.

После первой перемены я предложила гостям свою шараду — раздала вырезанные фигурки с номерами и попросила рассказать о них что-нибудь. Меня поддержал Дагда Брюсович, заявивший что это отличный материал для занятия. Сокурсники наговорили всякого разного – о сельском хозяйстве, о костюмах и типажах, о лицах, их выражениях и настроениях. Особое внимание привлек гусеничный механизм. Я схитрила и подсунула эту картинку Салману, предполагая, что он способен и оценить, и рассказать. И точно, Салман вцепился в картинку как краб в добычу, немедленно обозвал механизм «трактором» неизвестной конструкции. Почему трактор? Так у него «траки», иначе говоря «гусеницы». Содержать трактор, как содержать авто, доступно только зажиточным семьям. У Самохваловых есть один, и у Кульчицких есть несколько. Но здесь изображена незнакомая конструкция. Этот «трактор» излишне бронирован. У наших тракторов все облегчено, а здесь изображена тяжелая машина.
Я приоткрыла секрет, поведав, что картина посвящена древним временам, и выбрана мною специально для нас, историков, а потом я выложила козырную карту — центральную фигуру эльфа и огласила название картины. Студенты загалдели. Черный хмыкнул:
— Ах, вот в чем дело. Теперь я догадался почему трактор выглядит именно так. Ну-ка, студенты, проявите сообразительность, и определите какое время эльфийской империи изображено на картине.
— Время года – весенний сев. Это же очевидно, — высказалась я.
— Еще! – потребовал Черный.
— Эльф объясняет крестьянам, как надо сеять? Ерунда какая-то! – буркнул Салман.
— Нет, — задумчиво сказал Поль, — если эльф что угодно объясняет местным жителям, то значит… значит, это новые имперские земли!
— Хорошо, — одобрил Черный, — Еще про трактор…
Салман звонко хлопнул себя ладонью по лбу:
— Это не трактор! Это боевая машина с которой сняли пушку и броню, сколько смогли. А значит… война только что закончилась, и все ресурсы вброшены в мирное хозяйство.
— Хвалю, — одобрил Черный, — и спасибо Светлане за такую интересную задачку.
— А теперь давайте посмотрим картину в оригинале, — сказала я, — Прошу вас, господа.
Мы поднялись по лестнице в галерею. Студенты вполголоса обменивались впечатлениями. Общее мнение было такое, что художник рисовал по чужим воспоминаниям. Я промолчала. Им невдомек, что г-н Ли был полуэльфом. Сколько он лет прожил — мне неведомо, да и чужие воспоминания у эльфов может быть видятся как свои. Каких чудес про них только не рассказывают.
Яна заговорила о костюмах — здесь такие нюансы, а вот такие воротники похоже были в моде, а вот манжеты, оборочки на юбках, шляпы такой формы…
Франтишек молчал, молчал, а потом как скажет:
— Эти люди, — он ткнул пальцем в картину „Наследники“, — художник их ненавидит, ну или не любит очень сильно, так он их нарисовал.
Я очень удивилась:
— Почему ты так думаешь?
Франтишек немедленно смутился и покраснел:
— Я не знаю, мне так кажется. Лица у них такие…
Я уперлась в картину взглядом — лица как лица, разные… Пожала плечами. Художник — полуэльф-получеловек — ненавидит толпу? Или наследников императора, не сумевших сохранить империю? Или людей, которые во время Смутных войн устраивали охоту за выжившими эльфами? Или что-то другое? Или Франтишеку просто показалось?
Ладно, запомню. Как бы то ни было, пора возвращаться в сад.

Картины произвели огромное впечатление и мастерством художника, и сюжетами. Но преобладало мнение, что это фантазии на тему древнего прошлого. Я не стала спорить. Фантазии? Как же! Не знали они ни г-на Ли, ни дедушку Жоржа! Вот уж назвать пана советника Георгия Кульчицкого фантазером у меня язык не повернется. А г-н Ли был его другом и единомышленником. В лучшем случае, я готова допустить, что изображение на картине скрывает какую-то тайну. И здесь было, о чем подумать.
Я отвела гостей обратно в сад, и, чтобы не снижать интереса, предложила прослушать исторические народные песни.
Оркестр заиграл песню о гибнущем корабле. Торжественная и гордая мелодия впечатляла. Как-то само получилось, что те, кто стоял, остались стоять, а те, кто сидел — встали. Слушать эту песню сидя было решительно невозможно. „Лишь волны морские прославят вдали геройскую гибель...“ Голос у Моисея Тарасовича был замечательный — густой глубокий баритон как нельзя лучше подходивший к мужественным и трагическим словам. Когда песня закончилась, то еще минуту царило молчание. Я заметила, что матушка промокнула глаза платочком. Старшее поколение потянулось за рюмками.
— Слышал в детстве, — донеслось до меня, — не думал, что кто-то до сих пор помнит…
Дагда Брюсович резво опрокинул стопку:
— Очень интересно, — он оценивающе разглядывал г-на Витковского. Тот покинул сцену, отдыхал. Музыканты тем временем тихонько наигрывали вальс „Речные волны“.
— Потрясающе! — рядом оказался Поль с бокалом в руке, — Слушай, Лана, надо бы заняться этим фольклором. Какая работа может получиться!
Я гордо улыбнулась:
— Здорово, да? Народные воспоминания об эпохе Смутных войн, сохраненные в песнях. Это настоящее сокровище и настоящее откровение.
Поль поцокал языком:
— Может быть да, а может нет. Там такое обращение используется — »товарищи". Оно встречается в некоторых книгах рациональной культуры досмутного периода. Надо разбираться.
Своим замечанием он меня не расстроил:
— Поль, эти песни — они как книги или как картины. Их записывать надо, пока их кто-то помнит.
В разговор вклинился Дагда Брюсович:
— Очень хорошо, Светлана. Вижу, что из предмета г-на Думинга вы усвоили, что первым делом объект надо зафиксировать.
— У г-на Витковского есть еще один сюжет. Господа, господа, — обратилась я к гостям, — давайте послушаем еще одну историческую народную песню в исполнении оркестра Витковского.
Я помахала Моисею Тарасовичу. Он ответил мне кивком, но на сцену не вернулся. Вперед вышла девушка. Музыканты выдержали небольшую паузу и грянули песню о боевых колесницах. Казалось, земля горит у нас под ногами, казалось, что ветер рвет с головы волосы и треплет лошадиные гривы. Сочетание женского голоса и яростного ритма было гениальным решением. Певица удерживала слушателей, готовых сорваться в бешеную скачку или танец. «Видишь, облако клубится, кони мчатся впереди». Музыка оборвалась внезапно, как выстрел. Бесконечно можно было в ритме скачки нестись куда-то, но закончились слова, и смолк оркестр, а призрачные колесницы продолжали нестись по степи неостановимо. «Хей-йа-хей!» — крикнул кто-то из студентов, похоже Салман. «Эгегей!» — присоединился Франтишек. Студенты дружно и радостно заорали, и я поняла, что кричу вместе со всеми какую-то бессмыслицу. Неважно, что кричать, лишь бы колесницы продолжали мчаться по степи, разя врагов.
Опять зазвенели бокалы. Колесницы унеслись прочь. А мы остались здесь, в осеннем саду, среди разноцветных фонариков, под звездным небом, у столов, чьи белые скатерти колеблет ветерок, где истекает соком и запахом дичина на серебряных блюдах,
где держат строй пузатые бутылки,
скрывая южное пахучее вино,
салфетки белизна между ножом и вилкой,
где груда мидий с долькою лимона,
где ниспадает виноград из блюд,
оркестр играет, пары кружат в вальсе,
и гости говорят или поют…

…Я уже выпила несколько бокалов вина вместе со всеми. Огни загорелись ярче, музыка звучала звонче, и запахи осенней ночи были резки и приятны. И когда я заметила, что Эккерт и Черный о чем-то беседуют вдвоем, поглядывая на меня, то я, не смущаясь, подошла к ним, будто они меня пригласили.
— Юрий Казимирович, Дагда Брюсович! Я рада присоединиться к вам. Итак, кто наши враги?
Черный поперхнулся вином при этих моих словах. Эккерт отставил стопку с можжевеловой, которую он предпочел сегодня прочим напиткам, и изумленно поднял бровь:
— Паненка Светлана, Вы о чем?
Я растерялась и заговорила неуверенно:
— Вы, может быть, считаете меня девочкой… Но даже такой провинциалке, как я, кажется очевидным… все не так… Империя забыта… Императора считают вымыслом… Текст Декларации не найдешь в учебнике истории… А учебник географии сообщает нам, что мы живем на острове посередине нигде… Вокруг нас — белая пустыня незнания. Мы даже название собственной страны забыли! Вы, преподаватели, вы — старше, опытнее, мудрее меня. Вы больше знаете о том, почему так сложилось. Если это тайна, то я обещаю хранить ее. Если нужно доказать, что я достойна, — я пожала плечами, — скажите, что нужно сделать…
Горбоносое лицо Черного выражало самую саркастическую из возможных ухмылок, а Эккерт похоже обиделся:
— Светлана, Вы уж простите, но несете полную ерунду. Какой заговор, какие враги? Все, что вам нужно делать — это прилежно учиться, и в первую очередь учиться думать! Всякие тайные общества существуют лишь в умах профанов. А вы поступили на исторический факультет, где вам предстоит заниматься наукой. Наукой, а не игрой в стражников-разбойников!

Разговор с Эккертом оставил у меня тягостное чувство. То, что мне казалось очевидным, мои ученые собеседники посчитали девичьими фантазиями. Хорошо, что хоть на смех не подняли. Барон говорил со мною сочувственно, как с маленькой девочкой. А Черный наоборот молчал и усмехался так ехидно с намеком, что Светлане Кульчицкой после четвертого бокала мерещится мировой заговор. Разучилась пить молодежь. А ведь эта еще из лучших!
Почему они так? Разве не одно дело мы делаем? Разве не союзники мы в нем? И я не кто-нибудь, а наследница рода Кульчицких, дочь своего отца и внучка своего деда! Господа историки сомневаются в серьезности моих намерений? Ну, так я докажу!

Как всегда, нужные слова приходили после спора:
Вызывает печаль то, что все мы разбросаны в море житейском.
Корабли пролагают свой курс и не видят друг друга.
Кто ты, друг или враг? Отзовись!
Но лишь сумрачный ветер надежды
Гонит волны опять все по кругу, по кругу, по кругу.

Говорим на иных языках, поднимаем сигналы на мачтах…
До усталости глаз ждем ответа – но смысла не понимаем.
Кто ты, друг или враг?
Но светила на небе погасли.
И опять мы во тьме одинокий свой путь пролагаем.

Так и мечемся в круге, закованы высшею волей,
Сожалеем, страдаем, сражаемся, празднуем, плачем…
Кто ты, друг или враг? Объясни!
Но в этой юдоли
Нет ответа, который был бы мне предназначен…

Расскажи мне свой сон, от меня ничего не скрывая…
Я поверю, пойму, выйду в море навстречу надежде…
Успокоит мой ум безмятежная даль голубая.
Но ничто не изменится,
Круг также замкнут как прежде.

 
1-я неделя, воскресенье: Прощание с моряками. Иосиф и его команда. Видение мертвецов. Иосиф рассказывает о Русской церкви. Гвадьявата предупреждает.

… Утром я помогала прибирать в саду. Садовник ворчал недовольно, что вчера потоптали клумбы и помяли кусты, кое-что сломали, а кое-где напачкали. Я надулась и улизнула из сада. За что он мне выговаривает? На что жалуется? Это же студенческая вечеринка! Никто не подрался, и даже стекла не побили.
Я вызвала машину и в сопровождении Георгия Кантария уехала к моему брату.
Вокруг дома Иосифа не фигурная решетка как у нас, а высокий деревянный забор, почерневший от времени, со следами облупившийся краски. Подъезжая к калитке, я услышала, как за забором поют, негромко, протяжно и нерадостно. Маркелыч ловко загнал лимузин в проулок. На мой вопрос он отрицательно качнул головой:
— Не пойду, паненка Светлана. Лучше мне не знать того, о чем я догадываюсь.
— Спасибо, Маркелыч, — поблагодарила я. Он только рукой махнул.
Мы постучали в калитку — я и Георгий. Открыл нам однорукий слуга, знакомый мне по предыдущему визиту:
— Иосиф, к тебе.
Навстречу мне вышел брат, слегка покачиваясь, как будто под его ногами уже была палуба корабля.
— Крошка! Приехала все-таки! Я рад тебя видеть, очень рад. Пойдем, я тебя познакомлю с моей командой. Завтра отходим, а сегодня – прощаемся.
Он проводил меня к столам, накрытым в палисаднике:
— Вот это — Гюнтер Дуб…
Здоровенный детина, ростом и статью напоминавший Франтишека, махнул мне рукой.
— А это — Василько Фраучи…
Темноволосый юноша крепкого сложения, но, неожиданно, с бровями в разлет, приветливо улыбнулся.
— А этот вот франт, не поверишь, настоящий герцог…
Молодой человек с изумрудной серьгой в ухе привстал и отвесил изысканный поклон. Несмотря на прохладу осеннего дня, сверху на нем была лишь одна рубаха, правда отделанная кружевом.
— Ну же, Иосиф, представь меня очаровательной леди — твоей сестре. А вдруг я ей понравлюсь, да так, что мы с тобой породнимся?
Иосиф шутливо пихнул его в бок, а мне сказал:
— Не советую, сестренка. Этот шут — г-н Томас Ромуальд Иванов, герцог Падма, правда, его вроде бы лишили титула. Разыскивается за убийство и грабеж. А еще он флейтист божьей милостью.
— Давай лучше твоей сестре понравлюсь я, а не он, — раздался молодой женский голос, — тогда тебе точно не придется опасаться прибавления в семье.
— Оп-па! — Иосиф сделал полуоборот на каблуках и шутливо отдал честь:
— Восхитительная Сима Флейшнер, непревзойденный карго нашей команды!
— Лесть тебя не спасет, морячок! — съехидничала Сима и протянула мне руку. Я поспешила пожать ее крепкую ладошку. Сима была невысокой, можно сказать миниатюрной, но резко очерченное, волевое лицо и опасный огонек в глазах, делали ее центром всякой компании. И дурак будет тот, кто этого не разглядит.
Представляли мне еще и других, но я не всех запомнила. В палисаднике стояли дощатые столы, а на них возвышались бутылки, и разложена была всякая снедь, уместная к закуске — хлеб, лук, сыр, яблоки, окорок. Моряки наполняли и поднимали кружки, говорили слова:
— За вечное море! За удачу! За то, что правда с нами, и пусть сгинут наши враги! За каперский флот!
Я немного посидела за столом, слушая шутки герцога Падмы, и наблюдая, как Иосиф разговаривает то с одним, то с другим своим приятелем. Все вокруг были слегка пьяные, но не буйно, а как-то по-осеннему щемяще, как журавлиный крик в небе. Я зябко передернула плечами, и сказала Симе:
— Мне надо с Иосифом поговорить, а он опять в дом ушел. Не позовешь его?
— Легко, — вскочила Сима и убежала.
И тут что-то приключилось с моим зрением. Неяркий свет осеннего дня стал холодным и бледным. Краски впитались в землю, оставив лишь черное и белое. Тени стали резкими, а звуки исчезли в ватной глухоте. Рядом со мною за столом сидели мертвецы. Они беззвучно разевали рты, наливали стаканы, ворочали головами туда и сюда, и от них веяло холодом. Кто-то взял меня за плечо. Я с криком рванулась прочь. Сильная рука удержала меня от падения, развернула — и еще полминуты я остолбенело смотрела на взволнованное лицо Иосифа, а затем приглушенно пискнула и прижалась к нему. Он был живой и теплый. Он гладил меня по спине и спрашивал:
— Что, Крошка, что? Ты будто привидение увидела.
Я давилась слезами и ничего не могла выговорить.
Рядом зашипела Сима:
— Иосиф, не будь дураком, уведи ее, и ни о чем не спрашивай!
— Без тебя знаю, — рыкнул Иосиф в ответ.
Он увел меня на кухню, налил воды в глиняную кружку, и дал мне в трясущиеся ладони. Видно было, что он колеблется:
— Все же спрошу, — решился он, — Что ты видела?
— Мертвецов, — прошептала я, и у меня опять задергались губы.
— Всех или… не всех? — брат впился в меня глазами.
— Нет, не всех.
— Ничего больше не говори, — поспешил Иосиф, — У нас осталась надежда, что кто-то вернется. И плохо знать о том, чей жребий уже выпал. Ты понимаешь почему?
Я кивнула.
— Обещаешь никому не рассказывать?
Я кивнула еще раз.
— Ладно. Ты хотела поговорить о чем-то?
Я опять кивнула. Иосиф засмеялся:
— Так у нас разговора не выйдет. Ну-ка хлебни «морского змея».
Я хлопнула протянутую им стопку прозрачной жидкости как воду — вкуса не почувствовала совсем — зато в глазах все прояснилось и голос вернулся:
— Иосиф, что это было? – шепотом выдавила я слова.
Брат встал, прошелся по кухне, взъерошил волосы:
— Есть у нас, моряков, такое поверье, что ведьмы могут предсказывать судьбу… Никому не говори о своем видении, сестра, это может быть плохо для тебя.
— Так что же, я – ведьма? – я чуть не плакала.
— Конечно, нет. И ведьм, и колдунов перебили еще во время Смутных войн, так, что и следа не осталось. Но знаки судьбы никуда не делись… бывает, что привидится…тебе особенно…
— Почему мне?
— Потому что Кульчицким покровительствует сама водяная кобылица, — наставительно произнес он, наставив палец на мой нос, — Помнишь, как мы ходили ее высматривать?
— Ага, — пробормотала я, — особенно когда мы в тумане пропустили тропу, и нас нашли только к вечеру. Никогда не забуду!
— Да, ладно, — чуть смутился он, — Весело же было…
— Тогда тебе тоже положены видения, — сварливо заявила я, — ты ведь мой брат. И это твое плавание, и твоя команда…- и тут я осеклась, подумав, что он сам не увидел, потому что обреченные не видят себя. Губы мои задрожали.
— Молчи, — брат сжал мое плечо, — надеюсь, что все обойдется. Но ты хотела спросить о другом?
Я постаралась сосредоточиться.
— Я хотела спросить про твое письмо… Нет, про статью в газете… и даже не про статью… Я хочу знать, это вы были в Пассаже и дрались на дуэли с приятелями Оглы?
Иосиф поморщился:
— Да. Дуэль была честной. Мы — бойцы, а их было больше.
— Значит, я в долгу перед тобой и твоими друзьями. Что я могу для вас сделать?
Иосиф потрепал меня по плечу:
— Поменьше думай о долге, сестренка. Мне ты точно ничего не должна. Я просто тебя люблю.
— Я тоже тебя люблю, брат. Но вот ты уходишь в море, и я боюсь за тебя.
— Если хочешь, ты можешь молиться за меня и за моих друзей. Мы верим, что это помогает.
— Я хочу, но не знаю, как. Ты научишь меня?
— Сам не успею. Но найди Русскую церковь, там тебя научат.
— Русскую церковь?
Он усмехнулся:
— Да, Светлана, брат твой Иосиф Галицкий — теперь русский.

…Когда я вернулась домой, отец и мать собирались в театр. Мне удалось сделать вид, что ничего не случилось и проскользнуть в свою комнату. Оттуда я поднялась в библиотеку.
Мне нужно было поговорить с кем-нибудь о том, что со мною произошло. Гвадьявата был единственным, кто мог бы и понять, и объяснить.
Я позвала Гвадьявату мысленно, и он явился. Кажется, он немного пришел в себя после нашего разговора. По крайней мере, я не наблюдала в нем признаков подавленности. Я послала лакея принести чай. Гвадьявата не отказался, и это был хороший признак. Похоже, что сегодня с ним удастся побеседовать по-человечески.
Иосиф заразил меня недоверием, поэтому я начала издалека:
— Меня беспокоит трагедия в Пассаже, — начала я, — Вопрос: кто из пострадавших семей намерен мстить?
Он перечислил пострадавшие фамилии и приступил к анализу:
— Из них семь семей способны вести самостоятельное расследование… Из них четыре семьи: Гессены, Никитины, Стихрулидзе и Грачевы мало мотивированы, но могут выступать в коалиции с более активными мстителями. Три семьи: Джунгарские, Строгановы и Понятовские потеряли довольно ценных представителей молодежи. Наиболее пострадали Джунгарские — у них погиб старший наследник. Вероятность мести весьма высока. Более точный расчёт я сделаю, когда мне назовут особу, которой будут мстить эти господа.
— В газетной заметке упомянуты флотские офицеры. Предположим, это были офицеры каперского флота…
Я не собиралась подставлять Иосифа и его друзей, но, судя по тому, как взглянул на меня Гвадьявата, мои усилия пропали втуне. Для аналитика сделать вывод о связанных событиях так же очевидно, как сложить два и два.
— Офицеры каперского флота, — задумчиво повторил Гвадьявата, — Полагаю, что у каперского флота возникнут проблемы в ближайшем будущем.
Я попыталась улыбнуться, но у меня плохо получилось, и Гвадьявата насторожился.
— Или у каперского флота уже возникли проблемы..., — предположил он, внимательно взглянув на меня:
— Какая информация вам требуется, паненка Светлана?
Я немного помолчала. После слов брата «никому не говори», а ранее «Четверка – предатель», я не решилась спрашивать напрямую. Но мне нужно узнать хоть что-нибудь, а спросить больше некого.
Я начала издалека:
— Гвадьявата, а дедушка Жорж владел мыслеречью?
Аналитик ответил утвердительно. В яблочко! Я слегка приободрилась.
— А еще кто-нибудь в нашей семье это умеет?
— Нет. Только старый хозяин и Вы, — он на секунду задумался, — Дополнение. Из знакомых Вам лиц этим искусством владеет г-жа Ольга и им пользовался г-н Ли-Ленто.
Видимо, это была подсказка, но я ее не поняла.
— А указанные Вами лица никогда не занимались прорицанием будущего или предвиденьем?
Гвадьявата отвечал четко и быстро:
— В порядке упоминания. Мои прогнозы будущего основаны на расчетах. Пан Георгий составлял планы на будущее. О предвидении будущего от г-жи Ольги мне ничего не известно. Г-н Ли-Ленто владел искусством прорицания. Шесть раз старый хозяин приказывал провести разбор высказываний г-на Ли-Ленто. Он их выдавал в форме эльфийских стихов. Пан Георгий переводил, а я анализировал. Эльфийский язык очень многозначен. Из четверостишия в результате выходило от трех до восьми вариантов толкования.
— Пророчества сбывались? – заинтересовалась я.
— Всегда происходило то, о чем г-н Ли-Ленто хотел нас предупредить. Однако, предвиденные им последствия иногда не наступали, поскольку пан Георгий принимал контрмеры.
— О чем предупреждал г-н Ли?
— О покушениях на жизнь пана Георгия и его родичей. Из шести покушений четыре удалось предотвратить. Мне запрещено разглашать подробности, — предупредил он мой следующий вопрос, — Но если Вы сообщите свои догадки, то я смогу подтвердить или опровергнуть их.
Взглядом Гвадьявата просил меня догадаться. Видно было, что эта тайна тяготит его. Но нарушить запрет он не смел. Иначе смерть.
Я не знала, о чем его спросить. Гвадьяваьта выглядел разочарованным. Не менее его я досадовала на свою тупость.
— Мне нужно подумать, — вздохнула я, — Мы еще вернемся к этому разговору. Но вот скажите…. В детстве матушка рассказывала мне волшебные сказки. И все эти сказки заканчивались плохо для волшебников. Ну, то есть в сказках волшебник был злодеем, и добрый герой его побеждал. Правильно ли я понимаю, что признаться во владении магическим искусством то же, что подписать себе приговор?
Гвадьявата кивнул:
— Вы, люди, очень агрессивные существа. Все, что вас пугает, вы пытаетесь уничтожить.
— Не все люди, — возразила я, обиженная за человечество.
— Большинство, — парировал Гвадьявата, — Всегда находятся исключения. Такие как вы, паненка Светлана.
Я подумала, что он делает мне комплимент, засмущалась и возразила:
— Не только я, но и дед Жорж, и та же г-жа Ольга.
— Неверно.
Гвадьявата был неумолим. Комплимент, как же!
— Вы не являетесь волшебницей или ведьмой, поскольку не получили соответствующего образования, а всего лишь имеете наследственные способности. Впрочем, для вашего блага эти способности желательно скрывать.