Жизнь Светланы Кульчицкой. Эпизод 2. В поисках тайны. Глава 3 (Глава 3)

2-я неделя, понедельник: Лекция по архивному делу. Светлана предлагает устроить Поля на работу. Беседа с паном Кульчицким. Поль принят библиотекарем, и получил разрешение разбирать архив. Но, едва начав, Светлана останавливает разбор архива, и просит Поля найти Русскую церковь.

В понедельник, наконец, сложилось постоянное расписание из предметов, которые нам предстояло освоить в этом семестре: общая и практическая история, фиксация, языки и литература, архивное дело, геральдика, материальная культура, ландшафтоведение, а также, непонятно к чему, медицина, стихи и пение, и физкультура.
Первой парой сегодня стояло архивное дело, которое вел Марк Тойвович Глумов. Г-н преподаватель, пожилой, с очень мягкими чертами лица и тихим голосом, начал с зачета, то есть сообщил нам, что зачет он поставит только при сдаче курсовой работы: «В течение ближайших занятий я принимаю заявки. А сейчас поговорим об архивах. Архивы бывают открытые или закрытые, есть архивы коллекционеров, храмов, торговых обществ. Вот, кстати, наше Вольное историческое общество существует уже почти 25 лет, и у него есть свой архив...»
К концу занятия, мучительно перебрав в уме, что в нашем доме сошло бы за архив, я написала заявку: «Разбор архива северной экспедиции шхуны „Елена“ капитана Георгия Кульчицкого».

В обед Поль был смутен и сумрачен. Я забеспокоилась:
— Вам тяжело пришлось? Спасибо, друзья, что помогли с вечеринкой.
— Это было несложно, Лана. Ваш г-н Яцек — понимающий человек. Он снарядил нас с собой бутылками, и дело пошло на лад. Правда, кое-кого Франтишеку пришлось нести.
— Ерунда, — отмахнулся Франтишек, — мне не трудно было. Зато какая девушка! — Франтишек произнес это мечтательно, — дочь г-на Яцека, и имя у нее такое красивое — Яся, Ясенька…
Я заметила, что у Франтишека памятная брошь красуется на лацкане пиджака, а у Поля — нет. Поль перехватил мой взгляд и покраснел:
— Мы заходили в местный кабачок, и ребята кое-чего разбили, пришлось отдать в залог. Я стрясу денег с этих разгильдяев и все верну.
— Поль, это же моя вечеринка, значит, я оплачу. Скажи сколько?
Михаил Кантария, обычно сопровождающий меня в Университет, кивнул и полез за деньгами. Поль хмуро принял озвученную сумму.
— Надоело, — тоскливо сказал он, — надоело это безденежье. Ни службы, ни уважения… Кто я право? Весельчак Поль — душа компании… В армию, что ли, записаться, в пограничники… Служить бы рад, прислуживаться тошно…
— Поль, погоди, — испугалась я, — ты же — лучший студент на курсе.
— Ага, — хмыкнул Поль, — лучший «второгодник».
Я попробовала зайти с другой стороны:
— А помнишь, еще до начала занятий, я тебе соврала, — тут покраснела уже я, — что занимаюсь внешними закупками для библиотеки. Проблема никуда не делась. У Кульчицких нет специалиста на эту должность. Давай я тебя отрекомендую?
Поль с сомнением поглядел на меня. «Генрих на его месте отказался бы», — подумала я, и даже так ясно себе представила, как Генрих бледнеет от волнения, вздергивает подбородок, и произносит: «Я не могу принять Ваше предложение, потому что я Вас люблю!»
Я затаила дыхание.
Поль пожал плечами и сказал:
— Давай попробуем.
«Поль!» — подумала я растрогано, — «Как здорово, что ты можешь так просто переступать условности, из которых кое-кто не сможет выбраться даже ценой собственной жизни», — а вслух сказала:
— Отлично! Не будем терять времени, сегодня же посетим пана Севастьяна Георгиевича.

Через несколько часов я уже вещала отцу в кабинете:
— Батюшка, мы перестали покупать книги, потому что у нас нет хорошего специалиста. Позвольте отрекомендовать Вам Поля Дюбуа. Как историка его весьма ценит барон Эккерт. Поль прекрасно знаком с очень закрытым сообществом столичных антикваров. И, если я правильно помню… Поль, Вы помогали брату в библиотеке Дома Мисхеевых?
Поль кивнул. Отец разглядывал его с задумчивым выражением лица:
— И сколько юноша желает получать на этой должности?
— Десять тысяч монет в месяц, пан Кульчицкий, и трехпроцентная премия за успешные покупки. Моя работа этого стоит. И покупки обойдутся Вам дешевле, чем если Вы воспользуетесь услугами другого посредника.
Отец усмехнулся:
— Хех, какой самоуверенный молодой человек. Светлана, выйди. Я сам с ним поговорю.
Я вышла, но недалеко. Устроилась в соседней гостиной с книжкой в руках, наказав лакею сразу же привести ко мне Поля, когда он выйдет. Времени прошло довольно много. Один раз мне показалось, что сквозь закрытую дверь я слышу гневный голос отца, и даже какой-то звон. Потом долго было тихо. А затем слуга позвал меня к отцу в кабинет.
Батюшка стоял у открытого окна, а Поль — все там же при входе. Но оба выглядели слегка, скажем так, взволнованными.
— Ладно, дочь, — буркнул Севастьян Георгиевич, — я беру твоего протеже на работу. Г-н Дюбуа, в течении часа Вы получите инструкции. Ступайте. Вам выделят комнату на этаже для слуг.
Последние слова прилетели в спину выходящему Полю.
— Вот упертый старикан! — брякнул в сердцах Поль, — Лана, мне срочно нужно что-нибудь выпить!
— Это несложно в особняке Кульчицких, — меланхолично ответила я, — Но давай скроемся в библиотеке, чтобы нас не нашли раньше времени.
Я распорядилась подать кофе, коньяк и бутерброды.
— Ну, как прошел разговор? Удачно?
Поль выпил рюмку, откинулся в кресле, и прикрыл глаза:
— Судя по результату — успешно, но удачным я бы его не назвал. Твой отец бросил в меня пепельницей!
— Ой! — ужаснулась я, — Попал?
— Я не манекен! — возмутился Поль, — Нет, я подвинулся.
— А ты?
— А я бросил пепельницу в него.
— И что, — слабо спросила я, — Попал?
— Я не дурак, — хмыкнул Поль, — я целил в стену.
— А он?
— А он сказал, что давно не встречал таких наглецов.
— А ты?
— А я сказал, что я — потомственный дворянин, и готов продавать свои услуги, но не свою честь. Знала бы ты, какие условия он предлагал – формальное рабство! А последнее, что он сказал, ты слышала. Комната для слуг!
Поль покрутил в руках рюмку с намерением бахнуть ее об пол, раздумал, и налил себе еще коньяка.
— Поль, — умиротворяюще заворковала я, — но все же ты согласился, значит вы выбрали подходящие условия для твоей работы. А сегодня ты мог бы побеседовать с Гвадьяватой о библиотеке, и переночевать у нас. Уверяю, что на третьем этаже у нас вполне приличные гостевые комнаты. А завтра мы вместе поехали бы на занятия.
Поль потихоньку смягчался.

Я пригласила Гвадьявату:
— Г-н Поль Дюбуа теперь работает у нас. А мне нужно писать реферат по архивному делу, и я собралась разобрать бумаги со шхуны «Елена». Поль мог бы мне в этом помочь.
Мое предложение не вызвало восторга. Гвадьявата нахмурился:
— Как известил меня хозяин, г-н Дюбуа будет заниматься внешними закупками. О его работе в библиотеке у меня нет инструкций, тем более о секретных материалах. Все, что находится в сейфе, — не для посторонних.
— В сейфе лежит неразобранный архив. Может быть, ничего секретного в нем нет. Мы же не знаем, — попыталась возразить я.
Гвадьявата был непреклонен:
— Если Георгий Севастьянович поместил эти документы в сейф, значит они секретные. В любом случае Вам нужно разрешение Вашего отца.
— Это — «приказ хозяина»? — шепнула я Гвадьявате. Тот кивнул.
— Тогда либо я получу разрешение, либо не буду привлекать Поля к разбору архива.
Тем временем Поль с интересом разглядывал переданный ему лист, где почерком Севастьяна Георгиевича было выписано три пункта, по которым следовало искать книги: «Актуально все по истории каперства и все по экономике войны. В штатном режиме присматривайте все по категории «до смуты», даже если это считается фантастикой. А также для пани Юдифи подберите что-нибудь из современной прозы».

За ужином отец внезапно поинтересовался, ознакомилась ли я с флотским хозяйством Дома Кульчицких. Я ответила утвердительно и даже начала пересказывать в подробностях, но тут отец замахал рукой:
— Достаточно того, что ты знаешь.
— Вот кстати, батюшка, у Вас в библиотеке стоят до сих пор неразобранные архивы шхуны «Елена». Позвольте мне их разобрать. Мне как раз надо писать реферат по архивному делу. А Поль мог бы мне помочь.
Отец слегка поиграл бровями:
— Ну что ж… Разрешаю тебе разобрать этот архив. Найдешь что-то важное — сообщи мне лично. Дюбуа может тебе помогать под подписку о неразглашении. Все.

После ужина мы вернулись в библиотеку. Гвадьявата вместе с Полем достали из секретного шкафа большой морской сундук и водрузили его на стол. К чести стола — тот не пошатнулся. Сундук был обит промасленной кожей, укреплен железными полосами и уголками, оборудован коваными рукоятями для переноски и двумя защелками на месте замков. На крышке можно было разглядеть отчетливую запись мелом «Шхуна „Елена“ №1», и еще что-то полустертое.
Поль диктовал, а я записывала в тетрадь: порядковый номер — первый, название объекта — сундук, размеры, материал, цвет, надписи.
— Ведение реестра на истфаке проходят сразу и на фиксации, и на архивном деле, — пояснил Поль, — и, таким образом, правила разбора архива вбивают в голову крепче, чем гвозди. Только когда мы описали все снаружи, можно открыть ящик. Открываем. Первым сверху лежит… Записывай, Лана… портфель коричневой кожи с металлической пластинкой и гравировкой на ней: «Георгию от Севастьяна. Учись хорошо, сынок.»
— Это, наверное, от прадедушки, — я ощутила неловкость от того, что посторонний человек держит в руках личные вещи дедушки Жоржа. Смутное ощущение беспокойства усилилось, и поднялось во мне настолько, что даже во рту пересохло:
— Поль, подожди… Давай остановимся на сегодня… Я себя нехорошо чувствую, устала, наверное…
Поль растерянно посмотрел на меня:
— Мы же только начали… — он пожал плечами, — ну ладно, если ты не хочешь…
Уф! Паника отступила, мне стало легче:
— Давай сядем и поговорим. Мне нужно рассказать тебе кое-что…
— Как удачно, — пробормотал Поль, — я тоже хотел бы тебе кое-в-чем признаться.
Я не обратила внимания на его слова, захваченная смущением:
— Мне, право, неловко, но, надеюсь, ты мне сможешь помочь, и для меня это очень важно… В общем, мне надо найти в столице Русскую церковь. Она как-то связана с морем, это религия моряков.
Поль, который начинал слушать меня с живейшем вниманием, при упоминании Русской церкви удивленно вскинул брови, а потом нахмурился:
— Конечно, Лана, — сказал он, вставая, — Я сам не знаю такой церкви, но ее, наверное, знает адмирал Грейсман, или еще кое-кто из моих знакомых. Но чтобы с ними договориться, мне потребуется время. Ты сказала, что это важно. В таком случае, я, пожалуй, вернусь в кампус. Провожать не надо.
Я думаю, он обиделся.

2-я неделя, вторник: Занятие по верховой езде. После Университета Светлана и Поль отправляются к адмиралу Грейсману, чтобы узнать о Русской церкви.

На вторник в расписании поставили верховую езду. Узнав об этом Катц фыркнул. Для нас, сокурсников, тан Лоуренс изрек, что его отношение к верховой езде сложно объяснить потому, что он «недостаточно хорошо знает наш язык». Хитрый Катц всегда так говорил, когда впадал в затруднение. Я уже успела заметить, что когда он спокоен, то говорит свободно и почти без акцента. Как вольнослушатель он мог бы просто не идти на занятие, но Лоуренс проявил уважение к преподавателю, и лично извинился за свое отсутствие.
Салману достался жеребец, красивый как картинка, и такой же злой и нравный. Но Салман с ним договорился. Мне досталась кобылка из «клиперов», невысокая, но резвая, и опять же с норовом. «Клипера» вообще нервные, за ними глаз нужен.
Дагда Брюсович присматривал за студентами, пока они под руководством конюхов седлали лошадей. Мы с Салманом справились раньше других. Таврида — лошадиный край, и у нас благородное искусство верховой езды в почете, наравне с морским делом. Потому нам пришлось ожидать остальных, городских. Я помогла Полю, а Салман – Ларисе, которую, как я заметила он обхаживает еще с прошлой недели. Кони фыркали, вздыхали, но, видно, что привыкли к неумехам-студентам, и вели себя смирно. Девочки шушукались, ойкали. Гранде седлала лошадь как в атаку шла. А вот Франтишек коня седлал медленно и обстоятельно, с конем разговаривал, все ему подробно объяснял. Я тихонько хихикнула. Будь у коня человечий ум, он бы многое узнал из объяснений Франитишека.
Однако, рано или поздно, но все лошади были готовы. Дагда Брюсович погнал нас на круг:
— Шагом, рысью… шагом, рысью… Держать дистанцию! Остановиться. Да остановиться же!
Получилась свалка. Кони сгрудились, терлись боками. Девочки охали и ахали. Парни совершали характерные жесты: дергали узду, и подпрыгивали в седле, пытаясь развернуть своих скакунов.
Мы с Салманом успели улизнуть из свалки раньше, и теперь любовались на нее со стороны.
— Вы двое! – гаркнул Черный, — Нечего глазеть! Отправляйтесь на соседнее поле, там барьеры. Вам – свободная программа, старший конюх присмотрит.
Конюх помахал рукой, направляя нас к воротам. Проезжая мимо входа в конюшню, я с удивлением узрела Франтишека, который так и стоял здесь, держа под уздцы своего коня.
— Франтишек, а ты почему не на круге? – вопросила я.
— Так животинку жалко, — смущенно ответил он, — Если я на него сяду, у него может хребет переломиться.
Я окинула взглядом эту парочку. Пожилой крупный мерин, из битюгов, рядом с Франтишеком смотрелся… сообразно. Хребет может и не переломится, но верхом садиться Франтишеку толку нет. Стати сходные. Одинаково получится, что Франтишек на коня влезет, что его на руках понесет.
— Студент Грымза, почему простаиваете? – зоркий глаз преподавателя углядел Франтишека.
— Уже идем! – Франтишек присоединился к студентам, которым удалось наконец выстроиться.
— Рысью!
Движение по кругу возобновилось. И Франтишек рысцой, держа коня в поводу, встроился в круг.

…Если Поль и обиделся на меня прошлым вечером, то сегодня он ни словом о том не обмолвился. Напротив, в ответ на мою просьбу договорился о визите к адмиралу Грейсману, чтобы узнать о Русской церкви.
Таким образом, вечером мы сидели за столом и пили адмиральский чай. Адмирал Грейсман – низенький, сухопарый, совершенно седой старичок с быстрыми движениями, — сегодня был крайне любезен. Я передала поклон от Иосифа, адмирал покивал:
— Да, тяжело тебе, девонька.
Я даже усомнилась, что он помнит, кто я такая, но продолжила рассказывать:
— Иосиф сказал, что если молиться за ушедших в плаванье, то это поможет, и наказал найти Русскую церковь.
— Церковь — она в душе, девонька, — заметил адмирал, и глаза его хитро блеснули, — ну может еще немного снаружи. Знаешь ли ты, что пока моряк в море, то он ни жив, ни мертв? Море вечно-изменчиво. Море может изменить все. Оно необъятно и неподвластно. Море может забрать, но может и вернуть… Да… Однако, грех не помолиться за мореплавателей! — адмирал резко перешел от слов к делу, — Пойдемте! — и повел нас за собой узкими переходами.
В одном из коридоров адмирал крутанул рукоять овальной дверцы, открывая проход, пошарил пальцами на стене и щелкнул выключателем. Свет озарил комнату, где напротив входа располагался большой алтарь. Светильники разгорались все ярче, и над алтарем проявлялось большое изображение двуглавого орла в венке из колосьев. Правой лапой орел держал скипетр в виде заостренного серебристого цилиндра с крыльями, изрыгающего огонь из тройчатого сопла. Левой лапой орел сжимал державу в виде золотого шара с торчащими в сторону четырьмя иглами.
Адмирал прошел вперед и начал зажигать множество маленьких свечек перед алтарем, бормоча что-то себе под нос. Воздух наполнился запахом горячего воска.
— Это — священный символ Русской церкви, — произнес Грейсман, показывая на орла, — А это, — он обвел рукой горящие свечи, — моление. Но так можно молиться только под небом, а не под водой, потому что под водой нет воздуха.
Мы с Полем переглянулись при этих не очень понятных словах.
— Г-н адмирал, — осторожно спросил Поль, — это Ваша домовая церковь. Но ведь, наверное, есть и общая?
Старичок пожал плечами:
— Конечно есть, только мне там делать нечего. Если тебе надо — поищи в порту. Там покажут.

2-я неделя, среда: Русская церковь и Черный альбом. Даты важнейших событий от Декларации до 190 года. Поиски Русской церкви в порту. Слова инока. Светлана и Поль потрясены. Союзник среди людей. Черный альбом.

На следующий день, в среду, общая история стояла аж сдвоенной парой. Декан грузно вышагивал по подиуму, и диктовал нам исторические события и даты. В некоторых местах своей речи он останавливался, чтобы привлечь наше внимание:
— Досмутный период и Смутные войны мы с вами будем изучать в следующем году, а на первом курсе мы рассмотрим современную, так сказать, историю.
Итак, 250 лет назад, после завершения Смутных войн подписанием Декларации, выжившее человечество вступает в период бурного развития. Несколько десятков лет происходит массовое строительство с одной стороны, и массовое уничтожение остатков прошлого – с другой. Этот период условно называют «большая уборка», когда в моду вошел лозунг «выкинем старое». Именно в это время было потеряно, а точнее уничтожено множество исторических свидетельств. Какая жалость для историка! – Эккерт с сожалением покачал головой, — - Однако, вернемся к событиям. В это время происходит расформирование воинских подразделений, восстановление сельского хозяйства и промышленности, складываются формы государственного управления и административного деления территории. С момента подписания Декларации управление нашим государством взял на себя Совет, состоявший из командующих армиями, крупных землевладельцев и промышленников. Постепенно происходит установление границ округов советников. Запишите основные даты и события, этого вы не найдете в учебнике.
В 48 году от Декларации после Фултонской речи советника Челышева для пресечения провокаций на границах государства формируются военные округа, находящиеся под управлением Совета. В 56 году создается каперский флот, а позже – в 178 году – государственный военный флот.»
Словосочетание «каперский флот» последние дни стало для меня значимым и потому привлекло мое внимание. Как же так? Государственный флот у нас появился на сто двадцать лет позже, чем каперский? Надо будет расспросить профессора подробнее.
Эккерт продолжал диктовать:
— В 68 году советника Челышева отстраняют от управления округом, и на его землях вводится управление Совета. Позже, в 115 году из этих земель будет выделена зона советника Оглы.
О советнике Оглы я тоже сделала пометку.
— В 120 году выходит закон о пиратстве, ограничивающий права каперов. Позже, после «Рыбной войны» он отменен…
Мирное развитие государства было прервано так называемым «Конфликтом казуса большинства», или иначе говоря «Войной советников». Приблизительно в 150 году от Д. произошло вооруженное противостояние некоторых советников, которое условно можно описать как войну Севера и Юга. Партия крупных землевладельцев «южан» во главе с советником Кульчицким двинула свои дружины в сторону столицы. Им противостояла более многочисленная коалиция советников, имевшая, однако, меньшие земельные наделы, или представляющая промышленно развитые центральные районы.
Причины конфликта неясны. Судя по отдельным свидетельствам, в Совете было принято некое постановление, против которого решительно выступили «южане», вплоть до начала военных действий.
Дружины противоборствующих партий встретились на порогах реки Великой, где флоты и армии советников стояли друг против друга восемь месяцев. Железнодорожное сообщение между югом и севером было закрыто на два года. В столице год действовал комендантский час, однако сведений о вооруженных столкновениях в столице мы не имеем.
Противостояние закончилось мирным соглашением, и Совет, и государство воссоединились.
В 152 году начинается большая программа по переустройству столицы. В ходе этой программы в 194 году приступили к строительству метро под руководством советника Микояна, а в 203 году был пущен первый подземный поезд…»

… После лекций мы с Полем поехали в порт. Портовые кварталы столицы вытянуты вдоль реки. Там пристани, верфи, склады – крупные и мелкие, от больших кампаний под рукой советников, как например, Первая Северо-Западная, до мелких частных предприятий, в чьем ведении вряд ли найдется больше двух корабликов. Здесь же рыбные рынки, гостиницы, кабачки… Как всегда, чем дальше от центра, тем кварталы беднее, грязнее и опаснее. Если бы адмирал не подсказал где искать, то мы и за неделю не справились бы.
Указанное место называлось «Пять углов». Улица, по которой мы ехали, сначала спускалась к реке, но потом, словно передумав, вновь ползла на пригорок. Автомобиль потряхивало на булыжной мостовой. За окном проплывали низенькие домики, одно- или двухэтажные, каменные с фасадом на улицу, или деревянные, спрятанные за забором.
Я поняла, что мне не хватает запаха моря. Ведь для меня порт – это всегда морской солоноватый ветер. А здесь был иной запах, запах пресной воды, речной рыбы и пресноводных водорослей.
Здание Русской церкви нашлось не на самом берегу, а чуть в отдалении. Сюда сходился пяток улочек, образуя небольшую площадь. И здесь, на пригорке, возвышалась башня со звонницей, окруженная хозяйственными пристройками, с высокой дверью между колонн, и длинными, в ширину фасада, ступенями перед ней.
Я робко вошла внутрь, и Поль тоже.
Полумрак, высокие своды, сладковатый запах. По стенам развешаны изображения людей, а перед ними горели свечи, где много, а где мало. Женщина в темном платке колдовала над свечками, зажигала, гасила, переставляла. Другая женщина неподвижно стояла на коленях у стены.
Мы с Полем остановились при входе, осматривались.
— Здравствуйте, — навстречу нам вышел мужчина в черном балахоне. Волосы его были коротко подстрижены.
— Чем я могу вам помочь? — его голос звучал мягко и приветливо.
— Надеюсь на Вашу помощь, — горячо заговорила я, — мой брат ушел в плаванье. Он — русский, и просил молиться за него и за его друзей. Но я не знаю как! Пожалуйста, научите меня.
Мой собеседник казался мне молодым, хотя в волосах его серебрилась седина. Его взгляд был как прозрачный осенний день. Он кивнул:
— Называй меня инок Иннокентий. Я научу, это несложно. Главное, ты должна чувствовать сердцем. Я вижу, что ты любишь своего брата, и беспокоишься за него, и желаешь ему удачи. Тебе нужен покровитель, к которому можно обратиться за защитой и помощью. Святой адмирал Федор Ушаков покровительствует тем, кто в море. Проси его — такова будет твоя молитва. Взгляни, вот его изображение. Святой угодник Федор Ушаков был адмиралом, он воевал и одержал много славных побед. Воину непросто быть милосердным. Ушаков возвысился до святости тем, что никого не считал ниже себя, и к каждому относился как к равному себе, и в каждом видел брата своего — человека.
И я, и Поль были очарованы. Я слушала инока, затаив дыхание. Мне казалось, что я попала в волшебную сказку — «и в каждом видел брата своего — человека». Какой же совершенной любовью надо обладать, чтобы в каждом видеть брата! И как сложно это воину и предводителю воинов, непредставимо сложно. Но если у него получилось, то и у нас есть надежда.
— Мне тоже хотелось бы так любить людей, — робко произнесла я.
Инок улыбнулся:
— Все великое начинается с малого. Если таково твое сердечное влечение, то позволь ему быть.
— Но я не могу быть русской, — заволновалась я, — Мой род верен другому Владыке.
— Я заметил, госпожа, — ответил инок, — Не беспокойся. Мы верим, что ни один путь не закрыт. Если ты хочешь молиться за своего брата, то молись с чистым сердцем. Никто не может это запретить. Вот, возьми малое изображение Святого адмирала, но помни, что главная сила — в твоем сердце. Я тоже помолюсь за твоего брата и его спутников.
Когда мы уходили, Поль задумчиво сказал:
— Знаешь, Лана, пожалуй, я тоже хочу быть русским.

…После посещения Русской церкви Поль откланялся, у него были какие-то свои дела. А я вернулась домой, и собралась продолжить разбор архива шхуны «Елена».
Я вызвала Гвадьявату, чтобы он достал ящики, и очередной раз удивилась, насколько он силен. Тот деревянный сундук, который должны бы переносить четыре человека, Гвадьявата переставлял в одиночку.
— Чем я могу еще помочь? – спросил он.
— Я буду смотреть документы, а когда закончу, то сообщу Вам.
Он кивнул, собираясь уходить.
— Подождите. Помните, как в одном из наших разговоров Вы упомянули, что считаете себя иным, не человеком. Я хочу подарить Вам это изображение Святого адмирала, который к каждому относился как к человеку. Вам оно нужнее, чем мне.
Гвадьявата замер, разглядывая иконку:
— Как вы сказали? К каждому относился как к человеку? И если бы он встретил кого-то, подобного мне…
Я кивнула:
— Да. Потому его и называют святым. К каждому – как к человеку, как к брату… Какое высокое чувство, какая недостижимая вершина! Эта русская церковь… она устремлена к высокому… Мне хотелось бы относиться к людям так, как святой адмирал. Инок сказал, что главное – в искренности намерения, и тогда ни один путь не закрыт. А раз так, то вот Ваш союзник среди людей. Я не знаю, правду ли сказал русский инок, но его слова дают надежду. А пока есть надежда, то все оправдано, и имеет смысл, и основание для жизни. Мы, люди, думаем так.
Гвадьявата бережно принял из моих рук иконку:
— Спасибо, паненка Светлана, я буду думать.

После ухода Гвадьяваты я занялась разбором архива. Сегодня я извлекла из ящика два альбома – черный и белый.
Белый альбом открывался большой дагерротипией шхуны «Елена» в порту. И далее – другие снимки. Я рассматривала, погрузившись мыслями в далекое прошлое.
Вот команда позирует на пристани. Наверное, сделано перед отплытием. Дед Жорж – капитан Георгий – выглядит молодо, но вполне узнаваем. И он же в компании флотских старших чинов. «Елена» в другом порту. Затем – пустынные берега, скалы и птицы, и белые медведи – издали.
Пологие берега и тюленьи лежбища, много-много тюленей – серые шкурки, усатые мордочки, большие влажные глаза. О тюленях говорят, что они – духи моря. Пока я не увидела эти дагерротипии, я думала, что тюлени – морская легенда. Изображение тюленя я видела пару раз – рисунком в книге сказок. Рисовальщик изобразил их очень похоже. Но первый раз я видела, чтобы их было так много, несколько десятков, может быть даже сотня тюленей на морском берегу. Ближайшие, опираясь на ласты, смотрели фотографу в лицо. Дальние валялись на песочке, стремились куда-то по своим делам, в море, или вылезали из моря, нежились, ссорились или играли.
Другие снимки: снег и лед, сани и собачьи упряжки, а экипажные – в шубах и шапках, — видимо, зимовка. Корабль, замерший во льду, реи и ванты заснежены, а у борта намело сугроб. Небо хмурится, и дали скрыты серым сумраком. Следующий снимок – корабль во льдах, ясный день, и бледное небо безоблачно до горизонта, и до горизонта – полынья за полыньей среди ледяных холмов. Подписи к снимкам скупые, в основном – даты, и географические координаты – широта и долгота, сокращенные названия: «о-в», «п-ов», «м.», «у.». Мне, чтобы разобраться, не хватает знаний и географической карты, но я надеюсь, что еще найду карту в архиве.
Кое-что привлекло мое внимание. Я знала, что, «Елена» зимовала дважды. Но снимки в альбоме заканчивались первым сезоном. Почему? Кончились пластинки для дагерротипий? Сломался аппарат? Или погиб фотограф? Надо будет внимательно почитать судовой журнал…
Я открыла черный альбом. Что это? Дагерротипии горящих кораблей, тонущих кораблей, побережье, усеянное мертвыми тюленями. Снег, залитый кровью… Дагерротипия черно-белая, но нетрудно догадаться, что черные лужи под выпотрошенными тушками – это кровь. От холма до холма — мертвые тушки тюленей, несколько десятков, и среди них лежащий человек, сжимающий катлас в мертвой руке. Еще дагерротипии… Есть система: мертвые люди – один, двое, трое, среди мертвых тюленей, десятками зарезанных туш усеявшими побережье, и следом – дагерротипии кораблей, чьи реи украшены повешенными людьми. Мертвые тюлени и тонущие корабли. Скупые подписи: число, год, название корабля.
Я захлопнула альбом, и нервно оглянулась вокруг. Как хорошо, что Поль этого не видит! Какая интуиция удержала меня от того, чтобы делиться этим знанием! Нет, таким откровениям – место в запертом бронированном секретном сейфе. Нельзя убивать тюленей и дельфинов – это духи моря! Таково морское поверье, и нарушивший заповедь лишится морской удачи. Но кому позволено убивать людей, живых и разумных? Разве в этом меньше зла? Оказывается, мой дед был жестоким безжалостным убийцей, а «Елена» — разбойничьим, пиратским кораблем!

2-я неделя, четверг: Декларация

На следующий день я чувствовала себя больной. Никак не удавалось сосредоточиться на занятиях, в голову постоянно вплывали увиденные мною кошмары. Покончив с лекциями, я заторопилась домой. Но и дома мне не стало лучше. Нужно было продолжать работу, но я не могла себя заставить прикоснуться к архиву. Я старалась убедить себя, что дед Жорж – человек чести, и, если он поступал так, как поступал, значит, не было иного выхода. Все так. Но все равно было тяжело.
«Надо отвлечься», — решила я, — «Почитаю что-нибудь развлекательное. Когда Гвадьявата показывал мне секретный шкаф, то я заметила там книжку с забавным названием «Приключения конокрада на службе безопасности» — сразу и развлекательное, и историческое.» В библиотеке я направилась под лестницу, где за драпировкой притаился секретный шкаф. Был он полностью железным и разительно отличался от убранства библиотеки, настолько, что прятался за ширмой. Гвадьявата уже показывал мне, где лежат ключи. Я полезла на среднюю полку в стопку книг, и, к удивлению, среди бумажных обложек мои пальцы наткнулись на металл. Что это?
Достаю. Папка в металлическом футляре. Надпись: код 6314, копия 05.
Внутри: Пакт о перемирии.
Мы, Конфедерация Пятиградья, …. – далее почти на страницу список названий, которые мне ничего не говорили, но я их читала как стихи, вслушиваясь в неизвестные имена… Так вот каким он был, большой мир, пока чьей –то волей не был стерт из памяти ныне живущих…закрашен начисто белыми областями на картах и заклеймен как терра инкогнита.
… в присутствии Хозяев Звезд, заключаем пакт о том…
Передо мною лежала легендарная Декларация в ее истинном виде. В это я поверила сразу. От Декларации вело счет существования наше государство, ныне безымянное и беспамятное. Декларацию привыкли упоминать, но ее текст невозможно было найти.
Сменялись поколения непомнящих, и все это время в секретном шкафу особняка Кульчицких дремала память.
Я осторожно переворачивала страницы и читала:
…пакт о том, что:
п.1. Существующие линии фронтов рассматриваются как государственные границы и в дальнейшем не могут быть изменены и оспорены;
…
п.3. К Конфедерации Пятиградья присоединяются территории, контролируемые Свободными наемниками, Черными отрядами и Сардычарами Кы-ы-рымлы, с образованием единого государства;
…
п.8. Гарантом соблюдения Пакта о перемирии на указанных территориях являются Звездные владыки…
Что это за Звездные владыки? Может быть эльфы? В эльфийской поэзии часто обращаются к звездам, но не называют себя Хозяевами звезд… Я читала дальше, и смысл написанного становился все более темен и непонятен: «известные прерогативы»?, «особые средства воздействия»? После 13ого пункта начинались листы подписей. Взгляд мой выхватил знакомую разлапистую подпись Кульчицкого. Кто-то из моих предков подписывал этот исторический документ, и тогда совершенно понятно, как он завелся в наших архивах. А вот от кого? Несколько минут разбора – и вот результат. Г-н Кульчицкий подписал Декларацию от Сардычаров Кы-ы-рымлы.
Я продолжила читать и обомлела: ниже подписи моего предка твердым почерком была выведена фамилия Дюбуа. Маркграф Иосиф Дюбуа де Сент-Фокс подтверждал этот документ от Объединенных свободных бригад наемников.
Вот это да! Поль, оказывается, принадлежит к такому знатному роду! Но, постойте… Я с детства учила список всех Великих домов, представленных в Совете, и Дома Дюбуа среди них нет. Как такое может быть? Бывали случаи, когда Великий Дом заканчивал существование, не оставив законных наследников. Но ведь фамилия Дюбуа сохранилась… Надо спросить у Поля… Может быть, их род – младшая ветвь семьи, лишенная наследства? Глупости! Насколько я помню Геральдический кодекс – майорат переходит ближайшим кровным родичам.
Вот, например, ниже идут подписи г-на Терещенко и г-на фон Оаклива. Их земли от Черных отрядов тоже вошли в Конфедерацию Пятиградья. Ныне пан советник Терещенко – один из друзей и верных союзников отца. Старый советник фон Оклиф-Понятовский еще жив, но всем известно, что преемника себе он будет искать в младшей ветви Дома Понятовских.

Ночью мне снилась Декларация, написанная огненными буквами на облаках:
От древних домов, от сражавшихся армий,
От звона клинков, от походной усталости,
От груды потертых истрепанных свитков,
От старых имен, что в преданьях достались нам,

По праву труда, где слезятся глаза уже,
По праву усердья, вниманья и воли,
Вернем нашей жизни деяния предков,
Расставим фигуры на шахматном поле.

Начнем перекличку – пусть глупый осудит –
Расставим на карте героев и страны.
Минувших эпох еле слышимый шепот
Пусть в уши вползает мелодией странной.
2-я неделя, пятница – На раскопках капонира
Светлана расспрашивает Поля о фамилии Дюбуа. Студенты едут на раскопки. Что скрывалось под холмом?

На следующий день, в обед, я подступила к Полю с интересным вопросом:
— Поль, что ты знаешь о своих предках? Оказывается, твоя фамилия — очень древняя и значительная, а ты мне об этом ничего не говорил.
Поль хмыкнул:
— Первый раз слышу, что наш род чем-то значителен. Мы – небогатые дворяне, и уж никак не сравнимся древностью фамилии с Кульчицкими.
— А вот и нет! Я в нашем секретном архиве нашла документ – список лиц, подписавших Декларацию, и там стоит фамилия Дюбуа, маркграф Дюбуа де Сент-Фокс!
Поль удивился:
— Отец мне ничего не рассказывал, да и дед пока был жив тоже.
— Расскажи мне о своей семье, — попросила я.
— Ну, если тебе интересно… Мой отец Рауль Дюбуа, а деда звали Жан-Клод. У меня двое старших братьев. Жакоб служит библиотекарем у Мисхеевых, у него семья и дети. Средний брат – Андре, — оружейник в Доме Разумовских. Я – поздний ребенок. Жакоб мною никогда не интересовался, в отличие от Андре.
Поль усмехнулся:
— Да. Андре был мне папой и мамой. Я вообще-то уличный мальчишка, и сколько раз Андре меня вытаскивал из всяких неприятностей… Я думал, как хорошо иметь старшего брата… Он научил меня стрелять… Андре вообще гений по оружейной части. Я был хлипким пацаном, и меня иногда били во дворе. А брат сказал, что люди рождаются сильными и слабыми, а пистолет делает их равными.
Я покивала. Поль стреляет мастерски. Как-то раз он показывал. Казалось, что он вообще не целится, а вскидывает руку одним длинным движением, плавным и быстрым, и стреляет. Потрясающе! И это при том, что в книги он утыкается чуть не носом, и когда пишет, то надевает очки. А еще он показывал такой фокус: стрелял на звук. Наш университетский тир расположен в парке, недалеко от конюшни, и густо населен крысами, настолько, что эти твари игнорируют людей и снуют по своим делам нагло, прямо в присутствии. Так вот, Поль с завязанными глазами тремя выстрелами из пистолета сложил трех крыс.
— Поль, а есть другие ветви рода Дюбуа?
— Не слышал такого. Впрочем, я спрошу.
— А я сделаю для тебя копию листа подписей. Вынести из архива я ничего не могу, и даже показать тебе документ не имею права. Но я считаю, что раз уж там стоит ваша фамилия, то твоя семья имеет право знать. А делать копии мне забыли запретить!

…После обеда в расписании стояла практическая история. Дагда Брюсович явился в аудиторию и заявил нам, что у него нет времени читать лекцию потому, что неподалеку, на ферме, найден исторический объект, и он, Дагда Брюсович, выезжает туда немедленно. И там, на месте, он будет проводить практическое занятие для тех студентов, кто туда доберется.
Нарисовал на доске план доезда и вышел. Ничего себе! Вот так – кто не успел, тот опоздал.
В аудитории раздались возмущенные возгласы студентов.
Лично я не собиралась тратить время на восклицания, и быстро упихивала в сумку тетради:
— Поль, Франтишек, Салман, вы едете со мною на ферму?
Мы набились в автомобиль. Хорошо, что он такой большой! И все равно в салоне нам пришлось потесниться.
Мы успели вовремя – Дагда Брюсович как раз слезал с мотоцикла.
Следом за нами прибыл лимузин Понятовских, в котором приехала Яна со свитой.
Г-н Черный начал говорить сразу, лишь только студенты выбрались из автомобилей:
— Фермер решил снести старый сарай, начали разбирать, и обнаружили подвальное помещение. Хорошо, что меня вызвать догадались!
…Черный широким шагом шел по дорожке, а мы поспевали следом. Справа на поле паслись коровы, слева вздымалась фермерская усадьба. Впереди, на пригорке, под сенью старых деревьев, наличествовал тот самый то ли сарай, то ли коровник – деревянное неказистое строение, но стоящее на фундаменте из валунов. Рядом с ним неопрятной кучей громоздились доски и прочий мусор со снятой уже крыши. Скелет крыши обнажился, и сквозь несущие опоры просвечивало небо. Потемневшие от времени доски облицовки серели на фоне зеленых еще деревьев.
Мы подошли к амбару, и навстречу Черному поднялся местный работник с взъерошенными волосами в мешковатых серых штанах и простецкой рубахе:
— Ничего не трогали, господин, как Вы распорядились. Вот, сюда проследуйте, — он показал на дверь, — Осторожнее, не споткнитесь…
Дагда Брюсович открыл дверь, но внутрь не вошел, остановился на пороге. Мы, студенты, сгрудились за его спиной, заглядывая в помещение.
Видимо, работники одновременно с разбором стен начали снимать доски пола. Под ними обнаружился бревенчатый настил. Несколько прогнивших бревен провалились внутрь, в подземелье, и там, внутри, смутно поблескивало железом нечто массивное.
Дагда Брюсович присел, заглянул в провал и присвистнул:
— Ого!
Студенты заволновались, вытягивая шеи.
— Осторожно, господин, — затянул свою волыну работник, — бревна хлипкие, скользкие…
Это он верно заметил. Несмотря на вскрытую крышу, внутри сарая было промозгло. Бревна выглядели сырыми как после дождя, хотя дождей последние дни не было.
— Почему настил не разобрали? – сурово спросил Черный.
— Так Вы же не велели ничего трогать, господин, — растерялся работник.
— И то верно, — покладисто согласился Дагда Брюсович, — Но пару бревен все же снять придется. Мы не мыши, чтобы в щели ползать. Давай, дуй за подмогой, веревки и свечей захвати, и лестницу…
Работник торопливо кивнул и убыл.
— Господа студенты, — Дагда Брюсович широко улыбнулся, повернувшись к нам, — придется потрудиться на благо истории. Молодые люди, ваша задача снять вот те два обвалившихся бревна. Задание девушкам – тем временем описать объект снаружи. Приступайте!
Студенты взялись осматривать склад, щупать бревна и заглядывать в щели. Бревна поскрипывали от их шагов.
— Веревка не помешает, — пробасил Франтишек, — бревно-то трухлявое. Я бы его вынес, да в щель не пролезу…
Я достала блокнот и направилась в обход амбара. Отсюда, с вершины холма открывался прекрасный пасторальный вид на фермерские поля и луга. Тропинка вдоль стены среди зарослей бурьяна и крапивы петляла, обходя кучи строительного мусора. Я заметила, что амбар стоит на гряде. Торец сарая глядел на более крутой склон, с которого мы подошли, а сзади холм полого понижался. С заднего торца наличествовали высокие двустворчатые ворота, сейчас наглухо заколоченные. Раньше здесь была подъездная дорога, и ее еще можно было распознать под древесной порослью. Впрочем, хозяйственный фермер собирался расчистить и этот подъезд. Здесь лежали срубленные деревья, источая аромат свеже поваленных стволов и запах вянущей листвы.
Было слышно, как внутри амбара переговариваются наши студенты. Вскоре вернулся человек из фермерской усадьбы, и я поспешила обратно посмотреть на работу.
Когда принесли веревки, то дело пошло на лад. Веревку привязали к бревну, мужчины дружно потянули. Раздался треск. Сломанное бревно было поднято, и вынесено наружу. Когда пролом стал достаточно обширным, в него спустили садовую лестницу. Первым вниз ринулся Дагда Брюсович:
— Свечей! – гаркнул он снизу. Передали свечу. Из пролома несло зимней стужей. Части бревен, обращенные вниз, были покрыты густым инеем.
— Что же так холодно? – обронил кто-то из студентов.
— Так ведь это – Морозный холм, — машинально ответил работник, вместе со всеми заглядывая в подвал, — Хозяин здесь молоко держал, на леднике…
— Вот, — заявил Дагда Брюсович, поднимаясь на поверхность, — обожаю это свойство обывателя приспособить чудеса к хозяйственным нуждам. Кому – чудо, а кому – молоко держать. Вряд ли твой хозяин хоть раз задумался, откуда здесь ледник.
— Так, всегда был, — пожал плечами работник, — место такое, Морозный холм…
— Загадка не для простых умов, — махнул рукой Черный, — Чего столпились? Успеете еще насмотреться. Ты, — ткнул он пальцем в фермерского парня, — зови рабочих и снимайте задние ворота, разбирайте настил с той стороны. Вы, студенты, начинайте описание подземного объекта. Достаньте тетради, карандаши, и что у вас есть еще, пригодное для фиксации.
При себе у нас было немногое. Из тетрадного листа, линейки-закладки и куска бечевки, извлеченного из кармана Франтишека, мы составили универсальный измерительный набор. Дагда Брюсович ехидно усмехнулся:
— Вижу, что не готовы к занятию… Впрочем, сойдет и так. Разбейтесь на тройки. Один измеряет, один записывает, один держит свечку. Десять минут внизу, затем наверх, греться. Приступайте. Нет, стойте! – Дагда хлопнул себя по лбу, — Важно! К печати на заднем люке не прикасаться! Это смертельно опасно! Повторите!
Черный дождался, пока нестройный хор голосов повторил его слова, и удовлетворенно хмыкнул, — Вот теперь приступайте. А Вы, Дюбуа, пойдемте со мною, хочу кое на что взглянуть.
Черный ушел вместе с Полем. Франтишек присмотрелся к лестнице и вздохнул:
— Хлипкая, меня не выдержит. Я лучше помогу рабочим бревна таскать…
Отдал мне мерную бечеву, и ушел к воротам, где уже суетились фермерские работники.
— Тогда мы – первые! – я шустро шмыгнула к спуску, — Салман, кто с нами?
— Лариса, поможешь? – девушка из компании Гранде, с которой Салман только что беседовал, кивнула.
Я тем временем уже карабкалась вниз. Подвал оказался довольно глубоким, в два человеческих роста. Я спрыгнула с последней ступеньки, и каблучки звонко стукнули по мерзлому камню. На полу стояла свеча, зажженная Дагдой Брюсовичем, а сверху, сквозь щели, струился дневной свет, падая узкими полотнищами. Лестница почти что упиралась в бронированную машину на гусеничном ходу, занимавшую собой большую часть подвала. В скупом освещении были видны мощные траки, бронированные щитки, какие-то решетки по бокам, и черная железная платформа сверху. Или это узкий контейнер? Отсюда не разобрать…
Сверху уже спускался Салман, и я посторонилась, чтобы дать ему место. Места было немного. Подвальное помещение напоминало склеп, со стенами серого камня, и в нем плотно, почти в притирку со стенами, был загнан как в футляр механический монстр на гусеничном ходу. Все – и стены, и железное чудовище были покрыты толстым слоем инея.
Позади от машины каменный пол плавно повышался и упирался в бревенчатый настил. С той стороны доносился стук топоров, бревна поскрипывали, и сквозь щели сыпался мусор.
Салман спустился, и потрясенно замер, созерцая машину:
— Разрази меня гром, какая мощь! Конструкция мне не знакома, но это должно быть боевое оружие. Оно прекрасно! Так, а где же пушки?
— Салман, погоди с пушками, — строго сказала я, — Нас ждут наверху. И здесь действительно очень холодно. Давай начнем работать, а впечатлениями обменяемся позже.
Салман согласно кивнул и взял мерную бечеву. Лариса записывала под диктовку Салмана то, что он измерял: высота, ширина, расстояние между гусеницами, клиренс, ширина траков, высота задних катков. Тем временем я делала зарисовку. Когда пальцы занемели от холода, мы выбрались из подвала, чтобы уступить место следующей группе.
— Ну как? – хором спросили у нас наверху.
— Пот-трясающе! – изрекла я, постукивая зубами, — Это похоже на трактор с картины «Первая борозда».
Салман немедленно заспорил. По его мнению, кроме гусеничного хода и общей бронированности другого сходства не было. На картине механизм имел выраженную кабину и платформу, а здесь – почти двухметровый железный фургон. Но мы смотрим на него сзади, а что там спереди – надо еще выяснить.
Пока не подошла наша очередь спускаться вниз, мы отправились к Франтишеку, который трудился на разборке задней части амбара.
— Уф! – завидев нас, Франтишек присел передохнуть, выбрав место под большим дубом.
Наверху было тепло в сравнении с подвалом. Деревья сыпали пожелтевшей листвой – тополь, два клена и дуб с обломанной вершиной.
Франтишек задумчиво погладил дубовую кору:
— Дубу этому лет сто, не меньше, — сообщил он мне
— Фундамент не младше, — откликнулся Салман от стены, — Экие, однако, валуны в него вкатали!
Фермерские рабочие закончили снос торцевой стены и принялись раскатывать настил.
Вскоре опять настала очередь идти вниз моей тройке. Салман ринулся первым. Я следом за ним протиснулась между стеной и бортом броневой машины. Боковые замеры уже сделала предыдущая группа, поэтому Салман взобрался на броню и вещал мне сверху:
— Наблюдаю явно выраженный отсек…
Он продиктовал размеры, и продолжил описание:
— Шесть цилиндров в два ряда, — и далее размеры: длина, ширина, высота.
Пока Салман измерял, я с любопытством оглядывала переднюю часть бронемашины. Это, должно быть кабина, прикрытая бронированными щитами – двумя спереди и двумя по бокам. Щиты слегка приподняты. Сбоку ничего не видно – свеча отражается в темном стекле. Я сунула Ларисе блокнот и вскарабкалась повыше, на условный капот этого монстра, чтобы заглянуть в лобовое стекло.
Черный силуэт внутри.
Я едва не свалилась вниз от неожиданности:
— Салман, Лариса, там человек!
Салман ловко сгрузился ко мне на капот:
— Точно, там труп!
Лариса задергалась. Мы хором на нее зашикали. При свете через боковое оконце, нам спереди был виден силуэт в водительском кресле.
Руки немели от холода. Перчатки примерзали к железу, и их приходилось с треском отрывать.
— Все. Наверх! Сообщим Черному.
Мы выползли из подвала, трясясь и стуча зубами. Наверху кто-то умный догадался развести костер, благо досок хватало.
Новость о том, что в кабине обнаружено тело, вызвало переполох среди студентов, а особенно студенток. Очень вовремя вернулся Черный вместе со слегка запыхавшемся Полем.
— Что за шум?
— Г-н преподаватель, там внизу мертвецы! – выкрикнула взволнованная Лариса.
Дагда Брюсович явно напрягся:
— Ходят, говорят? Кого убили?
Я слегка оторопела от его вопросов:
— В кабине видны тела, — уточнила я, — неподвижные, наверное, мертвые…
— Фух, — выдохнул Черный, — что ж вы меня беспокоите, если покойники ведут себя прилично? Я уже невесть что подумал…
Черный не стал распространяться о том, что он подумал. А я, наоборот, занервничала, представив, что он мог подумать, и по какой причине он мог подумать такое…
— Объект описали со всех сторон? – вопросил Черный.
Мы, студенты, дружно закивали.
— Тогда пора вскрывать люк. Ну-ка, разойдитесь.
Дагда Брюсович бодро спустился по лестнице. Я сунулась следом.
Тонкая щель створки заднего люка была заблокирована печатью, в кулак размером, с изображением круга, разделенного пополам вертикальной линией, от которой в нижней трети отходили две косые черты.
Дагда Брюсович положил руки на печать. Несколько минут ничего не происходило, а затем коричневая блямба под его пальцами потекла как расплавленный воск. Черный снял ее и отбросил в сторону бесформенным комом.
«Ого!» — подумала я, и устремилась наверх, чтобы не мешать той группе, чья очередь описывать объект наступила.
Я грела озябшие пальцы над костром, Салман разве что в него не садился. После смертного холода склепа огонь казался добрым и живым.
— Салман, — заинтересованно вопросила я, — ты ведь хорошо разбираешься в технике. Если предположить, что это – древний гусеничный трактор, то ты способен выгнать его на поверхность?
Салман с энтузиазмом согласился, что попробовать стоит.
Наши фантазии пресек вернувшийся Дагда Брюсович:
— Никаких экспериментов! Мало ли что… С древними артефактами следует обращаться осторожнее, чем с ядовитыми змеями. Любое неверное движение может сделать из историка покойника.
— Г-н преподаватель, а зачем Вы тогда приказали расчистить пандус? – невинно спросила я.
Черный сверкнул на меня глазами:
— Чтобы хорошенькие девушки задавали мне глупые вопросы. Дюбуа, дайте вашему преподавателю присесть.
Поль уступил чурбачок. Дагда Брюсович сел, изящно подтянув брюки. С того первого раза он не шокировал более наше общество ношением юбки. Видимо, этот «килт» действительно был очень парадной одеждой. Я заметила, что костюм Дагды Брюсовича остался чистым, не смотря ни на дорогу, проделанную на мотоцикле по фермерским грунтовкам, ни на заход в подвал. Ни пылинки! Поразительно!
— Поль, куда вы ходили? – шепотом спросила я.
— Вдоль гряды. Лана, я почти уверен, что мы раскапываем капонир, один из оборонительной линии. Там, — он махнул рукой, — в полукилометре отсюда мы обнаружили здоровенную выемку правильной четырехугольной формы. Стены оплыли от времени, но в основе лежит бетон.
— Что? – не поняла я.
— Пойдем, покажу. – Поль повел меня к заднему торцу амбара:
— Что это? — он ткнул пальцем себе под ноги, туда, где из-под грунта выступал камень подвального пандуса.
Я пригляделась. Пандус был каменным, ровным и гладким.
— Камень? – спросила я.
— Если бы! Это цемент. В горячем виде его льют, а застывая, он обращается в камень. Древняя штука! Я в столице знаю пару – тройку мест с таким покрытием.
— Насколько древняя? – заинтересовалась я.
Поль пожал плечами:
— Сейчас таких не делают.
Мы вернулись к костру. Черный выслушал доклады студентов и сообщил:
— Внутренности бронехода описали, и потому можно заканчивать на сегодня. Завтра будем смотреть другое место неподалеку. Если кто желает принять участие, то подъезжайте.
— А можно взглянуть, что там внутри? – вопросила я.
Черный кивнул. Я взяла свечу и направилась вниз. Люк бронехода был откинут. Я с трудом забралась внутрь. Очень холодно. Ледяное железо буквально высасывало тепло. В узком отсеке с боковыми скамьями еще можно было идти согнувшись, а дальше пришлось протискиваться под железными выступами каких-то механизмов, чтобы пробраться в кабину, где нашли свое упокоение водители. Двое.
Странно, но я не боялась этих мертвецов. Два кресла, а в них люди, мужчины в черных комбинезонах и шлемах. Я подняла свечу, чтобы увидеть их лица. Молодые, ненамного старше меня. Сколько же сотен лет нас разделяет? Лица напряженные. Меня поразило то, что тела их застыли в движении. Один чуть повернул голову, и губы приоткрыты. Слова, которые он говорил своему напарнику, наверное, можно было бы услышать, если разморозить воздух. Второй протянул руку к щитку с кнопками и тумблерами, и застыл. Пальцы его чуть не дотянулись до рычага. Я представила, как согревается воздух, и звучат слова, сказанные столетия назад, и рука, протянутая вперед, падает на рычаг. Я коснулась пальцев древнего воина – и почувствовала неживой смертельный холод, и метнула свою руку к его цели, щелкнула переключателем, до которого он не успел дотянуться…
Ничего не произошло. Машина осталась мертва. В моем настоящем не было места для них.
На рукаве черного комбинезона белела нашивка — черная роза на белом фоне, и черные буквы: «Жизнь – Императору, честь – никому».