Жизнь Светланы Кульчицкой. Эпизод 2. В поисках тайны. Глава 4 (Глава 4)

2-я неделя, суббота: На раскопках минометной позиции. Это были русские. Похороны павших.

Следующим утром я заехала в кампус за моими друзьями, чтобы принять дальнейшее участие в раскопках. Сегодня Дагда Брюсович определил нам участок в полукилометре от фермы.
Кроме г-на Черного из преподавателей прибыли г-н Думинг и г-н Отсо, а к нам, студентам, присоединилась группа старшекурсников. Мужчины споро взялись за лопаты, и вскоре мне с блокнотом нашлась работа. Земля – желто-бурая глина – отдавала свою добычу: кости, заскорузлые шинели, ржавые остатки металла. Я делала зарисовки. Ткань прочнее человеческого тела. Шея истлела, и череп откатился в сторону, а шинель еще держит торс в своих объятиях.
Мы откопали деревянные остатки ящиков, а еще железную трубу с непонятным клеймом «ЛМЗ» – сложную такую трубу с креплениями и заковыристыми детальками. Пока я усердно рисовала, Салман возбужденно доказывал, что это наземное орудие типа миномета, или может быть ракетомета, но не пушка и не пулемет, — смотрите, у него казенной части почти нет.
Мне было грустно. Похоже, что в этом месте была раньше дорога, ведущая к столице. Видно, после битвы ее забросили. Кому же понравится ходить по кладбищу? Судя по тому, что мы за день подняли около двадцати останков, мертвых никто не хоронил после битвы. Их бросили здесь лежать, а выжившие, если были выжившие, — ушли.
На пригорке располагалась огневая точка, а нападавшие шли с запада, в направлении столицы. Поль первым заметил, что большая часть эмблем связана с русской символикой. Изображения двуглавого орла встречались с завидной регулярностью. – на пуговицах, пряжках, кокардах. Этот орел отличался от того, что я видела в Русской церкви – обе его головы были в шапках, шар в лапе утерял шипы, а цилиндр в другой лапе выглядел обычным жезлом, какие изображают на игральных картах. Но орел был тот же самый! Наш геральдист г-н Айворонский уже научил нас различать стиль геральдических фигур. Еще в символике присутствовало изображение пятиконечной звезды – на пуговицах и пряжках, а на кокардах та же звезда часто изображалась в венке из колосьев. Надо обязательно спросить г-на Айворонского об истории этих символов!
Поль растерянно развел руками:
— Похоже, что нападавшие были русскими… Знаешь, Лана, я на днях ездил в Русскую церковь беседовать с Иннокентием. Он мне рассказывал о символе веры Русских. Их предназначение – сражаться против всемирного зла. Русским может стать кто угодно, если изберет этот путь. Пока царит мир, то русские как бы дремлют. Но, как только в мир приходят зло и несправедливость, то русские поднимаются на борьбу с ним. Звучит как старинная сказка… Но ты бы видела, как инок говорил об этом! Он ведь говорит негромко, почти шепотом, а слова громкие как походные трубы. Он не просто верит в то, что сказал… Для него это – трудовые будни… такой повседневный труд – бороться со злом, как сапожник обувь починяет, как пекарь хлеб печет, как солдат несет службу на границе – ежедневно, ежечасно… Я в порту расспрашивал… Оказалось, что инока Иннокентия там все знают. Если у кого беда, то он поможет, утешит, спор решит…Его там сильно уважают. И что же получается, что эти вот русские сражались здесь со злом? Что же это было за зло, против кого они сражались и погибали?
Я попыталась его утешить:
— Мы еще очень мало знаем. Может быть в то время, когда происходила эта битва, их противники были на стороне зла… Но знаешь, Поль, — я задумалась, — сейчас через столетия мы видим то, что с той и с другой стороны люди шли в бой и погибали – из убеждений, из заблуждений, по принуждению, мы не знаем. Но отвага и воинская доблесть достойны уважения, ведь так? Нужно похоронить павших.
Я сама удивилась, когда произнесла эти слова. Это было Решение, сложившееся, верное, неоспоримое, и не предполагавшее обсуждение.
Дагда Брюсович, оказавшийся рядом как раз в нужный момент, хмыкнул и покивал головой:
— Вот вы двое этим и займетесь.
В результате Поль уехал в русскую церковь договариваться о захоронении, а я тем временем спешно зарисовывала находки. Иногда среди найденных предметов попадалось именное оружие или жестяной жетон, откуда можно было узнать имя погибшего. Этот список я вела на отдельном листке. Когда павших похоронят, то мы установим на могиле памятный знак, где будут перечислены их имена. А пока что студенты выкопали глубокий ров, куда сложили останки павших.
К вечеру вернулся Поль с Иннокентием. Инок помолчал немного над открытой могилой, и начал говорить, как обычно – негромко… От усталости я не все понимала… Он говорил о том, что смерть не конец, но завершение жизни… о том, что жизнь человеческая драгоценна, но более драгоценно то, за что ее отдают…о том, что память есть лучшее подношение предкам… о том, что есть вечные ценности, и отвага одна из них… И еще я запомнила слова, показавшиеся мне странными: «сегодня чаша весов сместилась в сторону справедливости»

2-я неделя, воскресенье: Светлана беседует с родителями. Дневник капитана Жоржа Кульчицкого. Злой волшебник.

В воскресенье на завтрак я вышла, зевая, потому что вчерашним вечером вернулась поздно и уставшей. Матушка посмотрела неодобрительно, а отец съязвил, что дочь Кульчицких пробовала себя в профессии землекопа. Ага, лакеи доложили, что мое платье безнадежно испачкано желтой глиной. Я начала было оправдываться, рассказывая о раскопках, но отец внезапно меня прервал и предложил зайти после завтрака к нему в кабинет с докладом.
После завтрака я явилась и в общих чертах осветила ход раскопок субботних и пятничных. Отец внезапно заинтересовался:
— Говоришь, нашли бронеход? И что решили?
Я пожала плечами:
— Не знаю. Г-н Черный руководит раскопками. Он решает, а студентов в известность не ставит.
Отец хмыкнул:
— Разумно. Толку от вас, студентов… Эти ваши раскопки, судя по твоему рассказу, на территории советника Мауса находятся?
Я пожала плечами, потому что не знала, где проходит граница между столичным округом и округом Мауса.
Отец посмотрел на меня с сожалением:
— Тебе, дочка, еще учиться и учиться… Ладно, дальше я сам разберусь. Ваш г-н Черный в кампусе столуется?
— Да, папа, он там проживает.
— Телефон кампуса мне подскажет Четверка. Все, свободна. У тебя с матерью выезд на сегодня запланирован, так что иди, готовься.
Я поклонилась и вышла. Точно, у меня сегодня визит к портному, который готовит мне платье на Бал Совета.
К балу я готовилась уже две недели. Идею для платья почерпнула из книги эльфийских стихов, которую отец разрешил мне купить на поступление. Там, в книге, были иллюстрации, изображавшие эльфиек в традиционной одежде. Оттуда я взяла идею, адаптировала ее к нашему времени и послала модельеру. И на сегодня у меня была назначена первая примерка.
Собравшись, я отправилась поболтать с матушкой. Я рассказывала ей о нашей студенческой жизни, и попутно попыталась выяснить кое-что:
— Мама, а почему брата назвали не Георгием? Я читаю архив, и наблюдаю семейную традицию Кульчицких – Георгий, сын Севастьяна, и Севастьян, сын Георгия, — поколение за поколением.
Горничная укладывала матушке прическу, и мама ответила, задумчиво глядя в зеркало:
— Помнится дед твой, Георгий Севастьянович, сам выбрал имя. Он сказал тогда, что при его жизни двух Георгиев будет многовато.

… Вечером я нашла в себе силы вернуться к разбору архива. В руки мне легла записная книжка деда, а точнее ворох листков, вложенных в обложку. Первый листок был датирован годом возвращения из северной экспедиции. Я читала заметки, написанные скупым дедовским слогом:
«Доволен ли я собой – нет. У меня есть долги. Долги перед семьей Императора – отдать в ближайшие 20 лет, долги перед собой – в 25 лет.
Планы на будущее: первое – деньги, второе – деньги, и третье – деньги. Говорят, что осел, груженый золотом берет города.
Что я должен сделать в ближайшее время:
Первое – жениться и завести сына.
Второе – помириться с отцом.
Третье – согласиться на отцовское предложение и занять место в Совете. Подождать смерти отца или сделать это раньше?
Четвертое – связаться с теми, кому я должен, но я не уверен, что все получится… Буду пробовать.
Если я хочу достичь своих целей, то мне нужны влияние, деньги и потомство. На сегодня я закрываю романтический период своей жизни. Отныне меня будет вести лишь расчет. Итак,
Первое – жениться…»
Далее в записях указано четыре женских имени, из которых одно – бабушки Луизы, и проставлена сумма денег «на соблазнение».
Далее под заголовком «Сменить отца в Совете» указаны увлечения Севастьяна — лошади и женщины, а вопрос «Несчастный случай на охоте?» жирно зачеркнут.
Далее под заголовком о связях дед писал: «Выстроить мою личную дружбу с Оаклифом, Терещенко, Дюбуа, Маусом. Расчет по сто тысяч на каждого», и опять крупно: «Где взять денег?»
Ниже пометка: «Купить менталиста и считать».
Ниже: «Надо запланировать экспедицию на восток. Там я надеюсь найти помнящих».
И опять большими буквами: «НУЖНЫ ДЕНЬГИ!»
… Я представила себе молодого капитана, вернувшегося из трехлетнего полярного плавания. Там, среди снегов и льдов главное было – выжить. Нужны были терпение, труд и смелость, а еще – удача. Капитан Жорж Кульчицкий был удачлив – его корабль вернулся в порт. Наверное, его славили как героя… или боялись… Я вспомнила черный альбом и зябко повела плечами. Писал ли он свой дневник в Тавриде? Вряд ли. С отцом еще только предстоит помириться. Значит, — в столице, в дешевой гостинице или съемных комнатах, через две недели после возвращения, когда ветреное светское общество легко забыло о нем, увлекшись свежим скандалом, а порог его жилища продолжают осаждать кредиторы. Если судить по записям, то экспедиция не принесла Жоржу Кульчицкому богатства. Но когда дед пишет о своих долгах, я уверена, речь идет не о счетах от зеленщика или бакалейщика, и даже не о долгах за ремонт корабля… С первых же слов дед пишет о долге перед семьей Императора, родовом долге Кульчицких. Все-таки дед Жорж был человеком чести!
Я взялась читать дальше. Следующая запись называлась «Богатство через женитьбу»:
«Я – молодой, из хорошей семьи, в меру загадочный, умный, циничный – отцу Луизы должно понравиться. Задача: влюбить без магии, и любить всю жизнь. Включить этот пункт в ежедневную медитацию.»
Я споткнулась о слова «влюбить без магии». Вот как! Как честный человек! А мог, значит, и с магией. Стоп! Из этого следует, что мой дед был волшебником? Детские сказки перевернулись с ног на голову. А я, значит, из семьи злого волшебника потому, что добрых волшебников не бывает? Я слегка запаниковала. Вспомнилось мне и мое видение у моряков, и мысленные разговоры с Гвадьяватой, — все объясняла моя порченая кровь, старая кровь, кровь Старых Домов, считающих поколения предков от древней истории. Судя по писаниям леди Крапивы, в те далекие времена магия не была ни запретной, ни редкой. Ей обучались также как умению читать и писать, и также пользовались. Это трудно себе представить, но в этом не усматривали зла. Раньше магия была обыденностью, теперь – нет. Она ушла как вода в песок, впиталась в прошлое, и на поверхности остались лишь воспоминания о ней, и редкие капли, сохраненные старой кровью.

Следующая записка отстояла от предыдущей на несколько лет. Стремительность в написании букв и восклицательных знаков выдавала волнение:
«…Они — глупцы! Их дергают за нитки, и они играют как марионетки в кукольном театре. Но то, что они хотят забрать себе, я могу повернуть в свою сторону. Говорят, что не было счастья, да несчастье помогло. Соберись, Жорж, такая удача выпадает раз в сто лет! Если я все построю правильно, то смогу достичь своей цели. Итак, слабое место противника то, что между югом и севером всего две линии коммуникаций – это река Великая, и железнодорожная ветка вдоль нее. Ключевое место – пороги реки Великой. Если остановить там, то юг останется полностью в моей власти.
За восток я не беспокоюсь. Восток мне поможет, если я пошлю туда весточку. С западом — договорюсь.
Но есть еще фактор столицы, и без него я не достигну своей цели. Обмануть? Купить? Нет, убедить!» – последние слова подчеркнуты трижды.
Я смотрела на дату – 150 год от Декларации – круглая дата, год, в котором начался «Конфликт казуса большинства», как выразился барон Эккерт на лекции, год начала противостояния между Севером и Югом. Жорж Кульчицкий – лидер партии Юга. Имена союзников и противников не названы в этой краткой записке. Впрочем, в союзниках наверняка был Дом Терещенко – традиционный союзник Кульчицких, и их земли соседствуют с нашими. Об остальных надо спросить у профессора Эккерта, или у отца – вдруг ему дед рассказывал.
Дед Жорж заранее планировал битву в ключевом месте – на порогах реки Великой, и вроде бы у него все получилось. Битвы не было, но после восьмимесячного противостояния дружин советников война закончилась, а владения Кульчицких приросли новыми землями вплоть до тех самых порогов. То есть, дед выиграл войну?
Я взялась читать дальше:
153 год от Декларации. «Завести на имя Дюбуа счет, анонимно перевести один миллион. Жаль, но дело кажется безнадежным.»
Четыре письма с вызовом на дуэль Жоржа Кульчицкого, с пометкой — вызов принят.
Список из тридцати фамилий с приложением счетов о переводе денег на предъявителя, в четырех случаях у фамилии стоит приписка «вместе с семьей» и сумма больше. Я некоторое время тупо смотрела на этот список, еще не понимая, но уже догадываясь, а потом захлопнула дневник и вцепилась себе в волосы: «Дед, как ты мог? Вместе с семьей? Там были женщины и дети? Великолепный Жорж, гордость клана Кульчицких, что мне делать теперь, когда я знаю о тебе такое? Что делать твоей внучке, твоей потомице? И где теперь моя честь, и честь нашего клана?»

3-я неделя, понедельник: Поль и его сон. Реконструкция битвы. Эксперимент.

В понедельник у нас была практическая история, на которой мы обсуждали результаты раскопок. Дагда Брюсович начертил на доске карту и предложил по нашим наблюдениям восстановить диспозицию воюющих сторон. Мы, студенты, впали в затруднение, способные без проблем разве что поставить крестик на карте в местах раскопок.
— Давайте я попробую, – вышел к доске Поль, — Мы начали с раскопок капонира, то есть стационарной позиции, которая характерна для обороны. Капониров было как минимум два – он показал на карте. Но могло быть и больше. Следует их поискать вдоль гряды холмов. Линия поиска и расстояние между ними нам известны.
Дальше. Форма бойцов арт-войск несет в девизе служение императору, а в сочетании с цветком шиповника в эмблеме, это указывает на принадлежность обороняющихся к армии эльфийского императора Шиповника.
Я заметила, что Катц быстро приложил руку ко лбу и к сердцу. Оборотень слушал Поля очень внимательно. Его кошачьи уши напряженно подрагивали, что показывало крайнюю степень волнения.
— Как нас предупреждали, при обнаружении объектов иррациональной культуры – продолжал говорить Поль, — - мы сталкиваемся с высокими технологиями, и с загадочными явлениями, которые не можем отнести к технологиям. Таковым в нашем случае является уникальной холод раскопанного Морозного холма. Ни первое, ни второе мы объяснить не можем. Если говорить о картине боя, то я бы предположил следующее… С западной стороны в сторону столицы двигалась колонна, которую судя по находкам, следует обозначить как армию русских. Их, вероятно, следует относить к народу рациональной культуры. Думаю, что бронеходы обороны первыми открыли огонь. Под обстрелом колонна рассыпалась. Основную массу погибших надо искать дальше к западу. В ответ на обстрел русские выдвинули вперед и по сторонам дороги несколько мобильных групп, вооруженных минометами. Позицию одной из них мы раскопали в субботу.
О результатах битвы судить сложно. Тот капонир, который мы исследовали в пятницу был уничтожен – вероятно, заморожен в процессе боя. Странно… либо это была диверсия, либо на стороне русских тоже были представители иррациональной культуры.
Мы не нашли следов погребения павших ни с той, ни с другой стороны. Все же более вероятно, что русские прорвались и быстро наступали дальше… Не взяли себе оружие противника так как не смогли его освоить. Оставили своих павших в ходе быстрого наступления. Наверное, были связаны длительными боями в столице – недели, может быть месяцы….
Теперь о времени боев. Очевидно, что это время смешения культур. Материальная культура русских относится к рациональному типу, а имперцев – к иррациональному. Таким образом, эта битва произошла в эпоху Смутных войн.
— Какими материалами Вы пользовались, чтобы составить такую логичную схему? – поинтересовался г-н Черный.
Поль замялся.
— Это – умозрительная схема. У меня нет ни доказательств, ни других материалов. Просто я много думал об этих находках. Прикидывал и так, и сяк… Ну и мне все это приснилось… и так встало по местам, что получилась версия…
Дагда Брюсович одобрительно покивал головой:
— Делает честь вашей фантазии. Садитесь, г-н Дюбуа.

…Я была очень заинтригована. В обеденный перерыв я выманила Поля на приватный разговор в парк. Парк был большим и пустынным, и в отдаленных своих пределах переходил в пустоши.
— Поль, я хочу увидеть твой сон.
— Разве такое бывает? – удивился он.
— Иногда может быть. Здесь нужен талант. Ты увидел пророческий сон, значит, у тебя есть талант. Я же немного умею разговаривать мысленно. Считают, что это невозможно, но на самом деле это не так. Давай попробуем.
— Давай, — пожал плечами Поль, — А что нужно делать?
— Помнишь, в начале семестра ты видел меня во сне? Вспомни свои ощущения. Я позову тебя мысленно, а ты будешь вспоминать свой сон для меня.
— Но ведь мне надо заснуть? – спросил Поль.
— Засыпать необязательно, — заверила я, — Давай попробуем смотреть друг другу в глаза. Так, наверное, будет легче.
Мы уставились друг на друга.
— Нет, — сказала я через минуту, — не то. Давай сядем на скамейку, и ты закроешь глаза, и будешь вспоминать сон.
— Да уж, — буркнул Поль, усаживаясь, — когда я смотрю на тебя, мне в голову лезут совсем другие мысли.
Я тихонько хихикнула, а Поль фыркнул.
— Все, все, — голосом классной дамы заявила я, — сосредоточься.
— Ладно, — покладисто согласился Поль, закрывая глаза.
Я тоже прикрыла глаза и попыталась найти его мысленно.
Ощущения ворвались в меня как весенняя вода в половодье. Ночь, темная летняя ночь, полная запахов листвы и трав, а еще – железа, кожи и пота. За спиной – город, впереди – дорога, источающая угрозу. Мы ждем неприятеля, и с каждой минутой враг все ближе. Огонек сигареты не освещает лица. Курильщик спрашивает хрипловатым напряженным голосом:
— Где же танки Дюбуа?
И я, а точнее тот, от чьего лица я вижу этот сон, отвечает:
— Они придут, когда смогут. А наша задача – продержаться до их прихода. Все ясно, боец?
Кашель и поскрипывание кобуры в ответ:
— Все ясно, г-н Кульчицкий. Будем стоять.
И ответ того:
— Будем!

…Я вздрогнула и распахнула веки. Вряд ли прошло много времени. Солнце светило в том же месте небосклона, и тени не сдвинулись. Но рядом со мной обеспокоенно навис Михаил Кантария:
— Паненка, Вы в порядке?
Поль сидел рядом с очень бледным лицом. От носа к подбородку протянулась красная лаковая дорожка – сочилась кровь.
— Поль! – позвала я. Его тело обмякло и завалилось на скамью, голова ударилась о сиденье с деревянным стуком. Красные капли побежали быстрее.
— Поль! – всполошилась я, пытаясь его поднять, — проснись, пожалуйста!
— Обморок? – с сомнением произнес Михаил, помогая поднять Поля.
— Да, морок, — невнятно пробормотал Поль, приоткрывая глаза, — Голова болит.
— Идти можешь? – спросил Михаил, и ко мне:
— Надо бы отвести его к врачу.
И опять Полю:
— Держись за меня, попробуй встать.
Поль повис на нас – Михаил с одной стороны, я с другой, — и невнятно ругался, а мы тащили его к Университету. На подходе нам встретился Дагда Брюсович:
— Что у вас? – деловито поинтересовался он.
— Поль ударился головой. Наверное, сотрясение.
Г-н Черный хмыкнул, положил руку на затылок Полю, подержал минуту и сбросил:
— До свадьбы заживет. Обращаю ваше внимание, г-да студенты, что вы опаздываете на лекцию.
И ушел.
Поль вздохнул:
— Спасибо, Дагда Брюсович, — Поль поблагодарил его в уходящую спину, — и нам:
— Голова прояснилась и не болит. И держать меня не надо, я сам могу идти.
Поль провел рукой по лицу и с недоумением уставился на окровавленную ладонь. Я быстро сунула ему в руку платок.
— Вот незадача… и рубашку испачкал, — сообщил он рассеяно, — Я до сих пор никогда в обмороки не падал… А тут – хлоп, и отрубился, не помню ничего… Я тебе платок потом верну.
— Да выброси его, — брякнула я, — Давай поторопимся на лекцию, а потом я расскажу тебе, что видела.
После занятий я честно рассказала Полю свои видения. Тот недоуменно нахмурил брови:
— Но это совсем не мой сон! Я видел другое.
Я пожала плечами:
— В моем видении все казалось таким реальным: звуки, запахи, всякие мелочи – что это должно иметь смысл. Да, я увидела не твой, а свой сон о прошлом. И в этом сне Дюбуа и Кульчицкий сражались на одной стороне.

3-я неделя, вторник: Поль и его предок. Страшное подозрение. Клевета? Вопросы к декану Эккерту.

Во вторник на занятиях Поль был мрачен, не шутил и не смеялся, что обычно у него выходило легко. Он выглядел подавленным и неуверенным, смотрел сумрачно. Я забеспокоилась:
— Поль, ты себя плохо чувствуешь после вчерашнего?
Тот поморщился:
— О чем ты? А, извини, Лана, мне вечером такое выпало, что я все забыл…
— Что случилось?
Было видно, что Поль колеблется. Потом, видимо, махнул рукой, решился:
— Если тебе не расскажу, то и некому… Только давай где-нибудь не в толпе.
Мы опять ушли в университетский парк.
Поль сел на скамейку, запустил пальцы в свою шевелюру и начал говорить. Он не смотрел на меня, а это плохой признак.
— Лана, ты меня спросила о моих предках, а я спросил у отца… Он отказался рассказывать, может быть и сам не знал, но я же упрямый, и я знаю кое-какие архивы… И вот, нашел…
Поль вымученно улыбнулся и протянул мне ветхую газетную вырезку:
— Похоже, мой прадед был большим негодяем…
Я приняла из его рук газетный листок начала читать: «…Дюбуа, отъявленный преступник, уличенный во множестве злодеяний… на его руках – кровь сотен людей… безумный маньяк, упивающийся смертями… растлитель малолетних… позор нации… бесноватый палач… жестокий зверь в человеческом облике… виновен в многочисленных убийствах… приговорен к смерти. Наш долг – казнить преступника и избавить общество от этого выродка.» Я тихо ахнула:
— Не может быть! Здесь какая-то ошибка!
— Никакой ошибки! – Поль говорил, мучительно морщась, — здесь ясно сказано «Дюбуа, комендант столицы», и нет сомнения, что это мой прадед…
Мы некоторое время помолчали. Я собиралась с мыслями, а Поль грустил, повесив голову.
— Поль, — заговорила я, старательно подбирая слова, — я верю в то, что мой дед Георгий Кульчицкий был человеком чести, а твоего прадеда, судя по письмам, он считал своим другом. Из этого следует, что твой прадед тоже был человеком чести, а не сумасшедшим убийцей, как здесь написано. Я думаю, что это хуже, чем ошибка, это – клевета! У наших предков были враги, и они оклеветали твоего прадеда. Да, именно так!
Поль с сомнением посмотрел на меня:
— Почему ты так решила? У тебя есть доказательства?
— Немного, всего две строчки из того, что я успела прочитать в архиве. Первое, дед, вернувшись из Северной экспедиции, планирует завести дружбу с Дюбуа. И второе, более важное: после «стояния на порогах» — помнишь, Эккерт на лекции рассказывал – дед пишет «предложить помощь Дюбуа». Дед оформил перевод на фамилию Дюбуа в размере миллиона.
— И что? – заинтересовался Поль.
— Не знаю, — я пожала плечами, — наверное, надо запросить банк. Но дело не в миллионе. Дело в том, что дед Жорж продолжал считать Дюбуа своим другом. И… — я перешла на шепот, — мстить за него. Я нашла несколько расписок. Дед, вернувшись в столицу, не только сам дрался на дуэлях, но еще и нанимал бретеров.
Поль оживал прямо на глазах.
— То есть ты думаешь, — он тряхнул газетной заметкой, — что это – клевета?
— Иначе быть не может, — подтвердила я, — У меня в голове складывается такая картина. Вот в 150 году началась Война советников. Георгий Кульчицкий держал юг. Но есть еще «фактор столицы», который он считал важным. Предположим, что твой прадед – друг и союзник Кульчицкого. Но армия Кульчицкого на юге, и его войска связаны «стоянием на порогах». Предположим, что Северные захватили столицу. Комендант Дюбуа им мешал, его оклеветали и казнили. Жорж Кульчицкий появляется в столице лишь через два года. А у коменданта Дюбуа остался сын – твой дед.
— В это время ему было лет четырнадцать, — задумчиво пробормотал Поль, — Представляю, что он думал о Кульчицком, и о всей партии Юга.
— Вот, — продолжила я, — дед пытался предложить деньги, но пишет «дело безнадежное». А потом – дуэли, и… наемные убийцы. Вчера я пожалела, что узнала об этом. Но сегодня, когда ты принес эту гадость – я обвиняюще ткнула пальцем в ветхую газетку, — за то, что они сделали с твоей семьей, я бы сама убивала. И Георгий Кульчицкий оправдан в моих глазах. Впрочем, — я пожала плечами, — это лишь мои догадки. Многое нам неизвестно и непонятно, но мы можем и должны узнать правду.

… После занятий мы подошли к барону Эккерту:
— Юрий Казимирович, мы хотели бы узнать больше о «стоянии на порогах».
Барон перевел взгляд с меня на Поля, и тяжело вздохнул:
— Узнал все-таки. Вы знаете, Поль, я всегда считал, что дети не отвечают за грехи отцов.
Поль вскинулся:
— Мне не нужна жалость, г-н Эккерт, а только правда.
Я поспешила вступить в разговор:
— У меня есть основания предполагать, что коменданта Дюбуа оклеветали. Мы хотели бы разобраться в этой истории, Юрий Казимирович.
— Оклеветали, — хмыкнул барон, — Да, такое возможно. История смутная. Ваш дед, Светлана, прожил необычайно долго. Он мог бы рассказать правду, или, хотя бы то, что он считал правдой. А сейчас нам остались лишь следы от этих событий. Так постоянно происходит в нашей науке. Умер человек, и считай, что свидетельств не осталось. Боюсь, что я немногое вам открою. Да, на лекции я умолчал о коменданте столицы по фамилии Дюбуа, который был смещен и казнен…
— Нас интересует, кто входил в партию Юга и Севера, г-н профессор.
— Видите ли, Светлана, я был знаком с Вашим дедом, но об этих событиях я его не расспрашивал, а сам он не говорил. Из некоторых бесед у меня сложилось впечатление, что советники Терещенко и Маус были на стороне Вашего деда, то есть партии Юга, которую он возглавлял. Также мне показалось, что южане были не многочисленны, а то, что мы сейчас называем партией Севера, состояла из всех остальных советников. Я не назову вам лидера, я его не знаю. Есть свидетельства, что ряд советников держали нейтралитет, но имен, опять же, не скажу. Впрочем, светские сплетни бывают информативны. Говорили, что пана Георгия Севастьяновича Кульчицкого не следует расспрашивать, и даже упоминать в его присутствии Войну советников. Впрочем, сам я был свидетелем одного инцидента, который, пожалуй, подтверждает ваши догадки.
Эккерт задумчиво нахмурил брови:
— Да, точно. На каком-то из светских раутов нынешнего коменданта столицы… И вы можете представить, что в большинстве туда собрались представители столичной службы… Так вот, один из офицеров, не помню его имени, за бокалом коньяка, с горячностью, достойной лучшего применения, выразился в том смысле, что раньше, при коменданте Дюбуа, столичные войска были серьезной силой, а не видимостью, как теперь. И хотя упомянутый комендант Дюбуа был, извините Поль, я лишь цитирую – «сволочью, психом и предателем», — все же столичный округ он держал твердой рукой. Сказано было в присутствии советника Кульчицкого. При мне Георгий промолчал. Но утром из газет я узнал, что была дуэль, и офицера списали в инвалидную команду.

3-я неделя, среда: Черный конь. Тревожные слухи. Чудо-конь. Будем танцевать.

В среду утром в перерыве между лекциями ко мне неожиданно подошла Яна Понятовская:
— Дорогая, давай пошушукаемся, как принято между подружками. Мы с тобой – девушки одного круга. С кем мне еще дружить, если не с тобой?
Нельзя сказать, что мы с Яной были близки. Яна вызывала у меня противоречивые чувства. Я слегка завидовала ее умению держать вокруг себя свиту из мужчин. Молодые люди были влюблены в Яночку, а она помыкала своими поклонниками как хотела. И чем больше она ими помыкала, тем преданнее они ей служили.
Назвать Яну глупенькой у меня язык бы не повернулся. Скорее наоборот, Яночка была себе на уме. По крайней мере мужчинами она манипулировала виртуозно. Я подозревала, что она играет, но не из корысти, а в силу живости характера, не зная, чем бы еще себя развлечь. И эта ее склонность к игре на публику вызывала во мне настороженность. Одним словом, моей «подружке» я не доверяла.
— Дорогая, здесь ходят такие слухи…, — продолжала щебетать Яна, а я благосклонно кивала, — Ты ведь знаешь, что недавно была такая ужасная дуэль, настоящее побоище, в Пассаже… У меня погиб один из кузенов… Все забываю носить траур по этому поводу… Так вот, — она сделала загадочное лицо, — говорят, что у тебя есть брат-пират, который участвовал в этой дуэли. Ах, это так романтично!
«Опасность!» — прозвучало у меня в голове. Я продолжала улыбаться:
— Дорогая подружка, — я скопировала доверительный тон Яночки, — у меня несколько сводных братьев, но ни об одном я не знаю, что он был бы пиратом. Они в большинстве своем живут в Тавриде и занимаются довольно скучными делами наших поместий.
— Ах! – разахалась Яна, — у меня тоже много кузенов, я даже не всех помню, и они ужасно скучны. Как я тебя понимаю!
Прозвенел звонок к началу следующей лекции, и я прервала беседу с Яной, однако в голове моей угнездилась мысль, что об этих слухах необходимо сообщить отцу.

…Во второй половине дня по расписанию у нас значилась физкультура, а точнее верховая езда. На занятие Дагда Брюсович не явился. Старший конюх сообщил нам, что проводить занятие будет он. Зато, специально для Франтишека, выписали коня. Я направилась взглянуть, любопытствуя, и обомлела. Жеребец, черный как ночь, могучий как гора, переступал копытами в стойле. Шкура его лоснилась. Нестриженная грива падала на шею как грозовая туча. Пышный хвост свисал чуть не до земли. Конь покосился на меня – в черном зрачке тлела алая искра – и тихонько заржал.
Я восхищенно ахнула. Уж насколько я много коней повидала у отца в хозяйстве, но этот был особенным. Пока конюх и Франтишек выбирали упряжь, я обхаживала жеребца – гладила его мощную шею, чесала за ушами. Черногривый благосклонно принимал эти знаки внимания. Собираясь сегодня на верховую езду, я запасла в кармане сахар, и теперь предложила коню угощение. Ой! Лошадиная морда ткнулась мне в руку оцарапав острыми, не по-лошадиному, зубами. Конь явственно ухмыльнулся.
Подошел Франтишек, несший седло и подпругу.
— Франтишек, — ошарашенно произнесла я, — у твоего коня – волчьи зубы!
— Да? – отозвался Франтишек, — А я как раз думаю, чем бы его порадовать. Спасибо, что сказала.
Он сгрузил седло на землю и вышел. А я принялась делать зарисовку жеребца.
Вскоре вернулся Франтишек со шматом сала в руках:
— Вот. Из дому прислали, а я случайно с собой захватил.
Конь потянулся к угощению. Ух ты! Я завороженно наблюдала, как жеребец рвал зубами сало из рук Франтишека, отгрызал куски, и вскидывал голову, отправляя их себе в глотку.
— Все, дорогой, — Франтишек показал опустевшие руки, — в следующий раз я тебе сырого мяса принесу.
Жеребец согласно кивнул головой и переступил копытами.
— На выезд! – раздалась команда.
Франтишек спешно начал седлать, а я помчалась к своей кобылице.

…За ужином я не удержалась и показала отцу свою зарисовку.
— Ну, Света, я думал, ты умеешь рисовать лошадей, а ты мне какие-то фантазии показываешь. Не бывает таких коней! Это у него что? Елда? Тебе, Света, замуж пора, чтобы не рисовала непотребное.
— Папа, ну что Вы говорите! – мои щеки залились румянцем смущения, — Я ничего не выдумала, а рисовала с натуры. Что я, жеребцов не видела?
— И ты утверждаешь, что он такой, как у тебя на картинке? Ладно, спорим. Купи его, за деньгами я не постою. Но если он не такой, как ты нарисовала, то всю следующую неделю будешь рисовать лошадок из нашей конюшни.
— Согласна, батюшка.

… Мама завела речь о предстоящем бале:
— Тебе, дочка, нужен кавалер, который выведет тебя в бальный круг. Мы с отцом думаем просить барона Эккерта как старого друга нашей семьи. Сопровождать тебя следовало бы Генриху и Ясе, но отец считает, что Генриха лучше бы удалить из столицы, пока не остынут некоторые горячие головы.
Папа энергично кивнул:
— Да. Как только молодого Зборовски отпустят из больницы, я немедленно отправлю его в Тавриду. Я даровал ему имение Хаджибеевку. Пусть принимает дела, осваивает хозяйство. Полагаю, Яцек, что ты научил своего сына хозяйственной хватке?
— Не сомневайтесь, пан Севастьян Георгиевич, — откликнулся г-н Яцек, — Генрих оправдает Ваши надежды. Он очень разумный и способный мальчик.
— Твое воспитание, Яцек.
— И все же, — продолжала гнуть свою линию матушка, — если Генрих уезжает, то его сестре потребуется кавалер на балу.
— Я могу пригласить Поля или Франтишека, — предложила я, — Только не знаю, умеют ли они танцевать… Что здесь танцуют?
— Сейчас вальсы и мазурки. Раньше в обиходе была павана, — мама улыбнулась отцу, — но времена меняются, медлительные танцы уже не в моде. Жаль…
— Да, жаль, — поддержал ее отец, — ты, дорогая, была царственно прекрасна в паване. А как ты со мною танцевала гавот! – родители нежно переглянулись, а я посмотрела на них с завистью. Будет ли у меня супруг, на которого я смогу взглянуть с такой нежностью после многих лет, прожитых вместе? И кто это будет? Я знала, что дед Жорж даровал любимой внучке право самой выбрать мужа. Это было необычно. Это было необычно для нашего круга, где браки молодежи заключались по расчету родителей. Но дед Жорж сам был необычным человеком. И я всерьез собиралась воспользоваться его подарком. Я тряхнула головой, отгоняя посторонние мысли, и решительно произнесла:
— Г-н Яцек, прошу Вас пригласить учителя танцев. Нам с Ясей надо подготовиться к нашему первому столичному балу.

После ужина я отправилась поговорить с мамой наедине:
— Матушка, я хочу навестить Генриха в больнице. Не откажетесь ли Вы съездить со мною?
Мама удивленно подняла бровь:
— Света, ты хочешь, чтобы я присутствовала? Мне кажется, что взрослые только мешают детям определяться в их чувствах.
— В том то и дело матушка! Мне не хотелось бы беседовать с Генрихом наедине.
— Ты опасаешься, что он будет навязчив? – в голосе матери прозвучало неподдельное удивление.
— Нет, мама. Генрих не признается в своих чувствах даже под угрозой смерти, — грустно сказала я.
— Он в тебя влюблен, — матушка произнесла это с удовлетворением, — Я поняла это из того безумства, которое сотворил молодой Зборовски. Света, если таков твой выбор, то заверяю тебя, что мы с отцом не будем возражать. Генрих – хороший мальчик, и для нас, твоих родителей, важнее твое счастье.
— Мама, — почти выкрикнула я, — да в том то и дело! Во мне! Генрих не просто влюблен в меня, — я перешла на шепот, — он меня боготворит… А я… Я так не могу…. Я его не люблю…. То есть люблю и его, и Ясю, но как друзей. Я восхищаюсь Генрихом, — я заговорила громко, — Я его уважаю, но, – я опять сникла, — я не могу ответить на его чувства.
— Такое бывает, — мама погрустнела, как будто вспомнила о чем-то.

3-я неделя, четверг: Светлана не смогла найти черного коня, как будто его и не было. Светлана просит преподавателя геральдики помочь Генриху в составлении герба. У Генриха в больнице. Знакомство с семьей Раевских.

На следующий день я явилась в Университет с твердым намерением приобрести для батюшки жеребца. В обеденный перерыв я отправилась на конюшню. Стойло пустовало, и я пристала с расспросами к конюхам:
— Вчера на занятии был черный жеребец, а сегодня где он?
Старший конюх, которого я оторвала от игры в преферанс, пожал плечами:
— Так это был не наш конь. Его специально для занятия выписывали, и, наверное, обратно отправили.
— А откуда выписали? И когда забрали?
— Не знаю, надо посмотреть в книге регистраций.
Он вздохнул, и пошел доставать журнал. Мы вместе просмотрели страницы за вчера и за сегодня, но никаких записей о Черныше не обнаружили.
Старший пожал плечами:
— Наверное, забыли записать. Бывает.
Я попыталась расспросить других конюхов, но никто точно не помнил, откуда взялся и куда подевался вороной. Сходились на том, что вчера вроде был. Я показала свой рисунок. Стало хуже. Конюхи смеялись и утверждали, что такого монстра тут точно не было, ни вчера, ни когда-либо еще. Уж они бы запомнили. Я забрала рисунок и ушла.
…По пути обратно меня встретил Поль:
— О чем задумалась? – поинтересовался он.
— Коня нет, — поделилась я своими сомнениями, — и никто не помнит, что он был.
— И что?
— Дагды Брюсовича вчера не было на физкультуре. Зато был конь. А сегодня коня нет. – продолжала я размышлять вслух, — Вороной жеребец с красными глазами и волчьими зубами. Отец сказал, что таких не бывает. А значит…
— Это был необычный конь, — подхватил Поль, и я с одобрением кивнула. Все-таки у Поля очень гибкий ум, способный к необычным предположениям.
— Мифологический конь, — продолжил Поль, — Думаешь Дагда Брюсович его вызывает?
— Может быть, — неуверенно согласилась я, — но Дагды Брюсовича не было на физкультуре. Я думаю, что г-н Черный может быть сам оборотень.
— Ликантроп? – удивился Поль, — Вроде, не похож.
— Необычный ликантроп, особенный.
Поль пожал плечами:
— Как проверить? Спросить, что ли? «Г-н Черный, Вы случайно не жеребец?»
Я хихикнула, представив этот диалог:
— Не, я не рискну. Дождемся следующего занятия по верховой езде и проверим. Если конь будет, то посмотрим, куда он денется после занятий.

…Во второй половине дня у нас должна быть лекция по геральдике, и мою голову посетила прекрасная мысль. Я постоянно помнила, что надо навестить Генриха в больнице, но день за днем откладывала этот визит, не зная, о чем мне говорить с Генрихом, не впадая в тягостное молчание. А сегодня возникла идея, которую я поспешила реализовать. Перед занятием я подстерегла нашего преподавателя:
— Хлодвиг Скульдович, рискну обратиться к Вам с просьбой о помощи. Мой друг недавно получил дворянство. Не могли бы Вы помочь ему в составлении герба? Это ведь необходимое условие вхождения в статус?
Айворонский благожелательно выслушал мой вопрос:
— Очень любопытная задача. Сейчас так мало новообращенных дворян, что искусство создания герба предано забвению. Отличная тема для сегодняшней лекции! Идемте, паненка Светлана, я с удовольствием расскажу об этом.
В течение занятия я старательно конспектировала речь преподавателя, а по окончании подошла поблагодарить его. А он огорошил меня вопросом:
— Когда едем к Вашему другу? Сейчас?
— О, благодарю Вас, я право не рассчитывала настолько Вас беспокоить!
— Ерунда! – отмахнулся Айворонский, — Ныне так мало интересных задач, что я с удовольствием поучаствую. К счастью у меня есть сегодня свободное время.
Я отправила Михаила к телефону, чтобы предупредить Генриха о визите. Тем временем, мы с преподавателем неторопливо направились к автомобилю.
— Паненка Светлана, — г-н Айворонский был весьма галантен, — на ближайших занятиях я хотел бы в качестве примера рассмотреть герб Кульчицких. Надеюсь, Вы не возражаете? С одной стороны, это, конечно, опубликованные материалы…
Заметив мое изумление, он пояснил:
— Лет пятнадцать назад, еще до образования истфака, в трудах Исторического общества была опубликована статья по этому вопросу. Можно было бы сказать, что анонимная статья, если бы мне как редактору не пришлось править ее для издания. Ваш дед, Георгий Севастьянович, был человеком широких интересов. Если бы он сосредоточился на одной области знания, то мы получили бы ученого мирового масштаба. Удивительная гибкость мышления, огромные знания, потрясающая смелость в предположениях! Да, так я вернусь к вопросу… С одной стороны, это – опубликованный материал, но с другой стороны, вежливость требует от меня получить Ваше согласие. Вы не против?
Я быстро обдумала предложение:
— Ни в коем случае! Мой отец всегда поддерживает решения деда. А если говорить обо мне лично, то подозреваю, что узнаю много нового о гербе Кульчицких из рассказа такого специалиста как Вы!
Пока мы шли к автомобилю, я вспомнила свое намерение больше узнать о символике русских.
— Хлодвиг Скульдович, позвольте вопрос. А священный символ Русской церкви чьим гербом является? Верно ли, что это геральдическая фигура?
Айворонский одобрительно покивал.
— Вас заинтересовали материалы раскопок. Хорошая тема для курсовой работы. Этой теме можно посвятить отдельное занятие, если останется время после обязательной программы. Или побеседовать после уроков, если Вы соберете группу любопытствующих. Пока же скажу, что этот символ исходит из рациональной культуры той человеческой империи, с которой Вы знакомитесь по книге «Капитанская дочка». Во времена Смутных войн, когда случилось столкновение человеческой и эльфийской империй на этих землях, герб был изменен до его нынешнего вида, и опять же перестал являться гербом, а стал церковным символом. Это –версия, который не хватает обоснований и доказательств. Вы уже заметили, что в области истории работы для исследователя непочатый край…
За непринужденным разговором мы доехали до больницы. Служащие были предупреждены, и нас провели к Генриху без проволочек.
С удовлетворением я отметила, что отец не отменил мое распоряжение, и перед входом в палату до сих пор дежурил охранник Дома Кульчицких. Тогда, три недели назад, я опасалась покушения на жизнь Генриха. Впрочем, из вчерашнего разговора за ужином следовало, что отец тоже считает это вероятным.
Мы вошли. Мне приятно было увидеть, что в больничное обиталище Генриха чьими-то заботливыми руками был привнесен почти домашний уют: шторы, мягкие кресла, мохнатый коврик на полу, полка с книгами над кроватью. Наверное, г-жа Владилена позаботилась… Хотя многочисленные вазы с цветами и стопка корреспонденции на столе первоначально вызвали у меня удивление… Ах да, Яночка Понятовская говорила же, что газеты восславили Генриха, и теперь, наверное, ему пишут многочисленные поклонницы…
К моему удивлению у Генриха оказались посетители: некий пожилой худощавый господин и девушка моих лет, с длинной русой косой до пояса. При нашем появлении господин энергично вскочил. Генрих поднялся чуть медленнее, и я с тревогой отметила его бледность и некоторую неуверенность в движениях.
Его первые слова были обращены ко мне:
— Паненка Светлана, какая честь для меня.
Затем Генрих приветствовал г-на Айворонского:
— Благодарю, что Вы проявляете такое участие. Мне, право, неловко.
— Не надо извинений, юноша, — махнул рукой Хлодвиг Скульдович, — Газетные статьи о Вас настолько меня заинтриговали, что я с удовольствием знакомлюсь с Вами, ну, хотя бы для того, чтобы составить собственное мнение.
Генрих не поддался на явную провокацию, и продолжил следовать этикету знакомства:
— Уважаемы господа, позвольте представить Вам г-на Раевского и его дочь Анну. Виктор Лукич, г-жа Анна, позвольте представить Вам паненку Светлану Кульчицкую и г-на Айворонского, профессора геральдики столичного Университета.
— Г-н Раевский, — Хлодвиг Скульдович обменялся с Раевским крепким рукопожатием, — рад, весьма рад. С восхищением читаю Вашу прозу. Считайте меня Вашим поклонником.
— Г-н Раевский, — внесла я свою лепту в этот обмен любезностями, — Вы ведь были секундантом Генриха на дуэли? И благодаря Вашему участию Генрих смог получить срочную медицинскую помощь, и остался в живых? Я – Ваша должница.
— Паненка Светлана, к чему Вы так говорите? – Раевский сопровождал свои слова бурной жестикуляцией, — Любой на моем месте поступил бы также.
Анна начала неловко подниматься из кресла:
— Отец, нам пора идти. У г-на Зборовски такие важные посетители.
— Нет, нет, не уходите! – тут мы с Айворонским были единодушны.
Раевский с готовностью опустился обратно на стул. Анна села с явной неохотой. Еще несколько минут мы уговаривали сесть Генриха, который не соглашался, пока не принесли стулья для гостей.
Мы расспросили Генриха о его самочувствии, на что он отговаривался односложно, что чувствует себя хорошо, и вскоре сможет покинуть больницу. Г-н Айворонский полюбопытствовал о дуэли, и я кратко пересказала эту историю. Я заверила, что молодые люди, подошедшие тогда к нам в театре, вели себя вызывающе, а Генрих, напротив, был вежлив и сдержан. И сделала предположение, что, когда мне пришлось отлучиться, баронет Манищенко перестал держаться даже условной вежливости, и Генрих вызвал его.
— Генрих, мне так жаль, что твоя жизнь оказалась под угрозой… из-за меня.
Я заметила, что Анна поморщилась.
— Паненка Светлана, я не мог поступить иначе! – разволновался Генрих.
— Долг любого честного человека – покарать оскорбителя дамы, — глубокомысленно изрек Айворонский, — Вы абсолютно правы, юноша. Я не удивлен, что пан Кульчицкий высоко оценил Вашу службу.
— Да, все так удачно сложилось, что Генриху даровали дворянство, — пробормотала я, — иначе страшно представить…
Я с содроганием вспомнила весь ужас, всю безнадежность того дня, когда наш адвокат Царев сообщил мне: «…его приговорят и повесят. Дворянское общество такого не прощает…»
За воспоминанием я упустила часть разговора.
— Генрих прекрасно фехтует, — развивал свою мысль Раевский, — Если бы не яд, то нам не пришлось бы так волноваться. Кое-кого за такие выходки следовало бы лишать дворянства. Наше общество оздоровилось бы.
— Справедливость спит большую часть времени, но иногда она просыпается, и мы видим результат, — провозгласил Хлодвиг Скульдович, — к нашему обществу присоединился достойнейший юноша. Итак, что Вы планируете начертать на своем гербе?
Генрих смутился и замешкался:
— Наша семья – верные вассалы Дома Кульчицких…
— Прекрасно! – воскликнул Хлодвиг Скульдович, — Верность! И какую из аллегорических фигур Вы выберете для иллюстрации этого девиза? Пес? Конь? Сокол?
— Право не знаю, — Генрих смутился еще больше, — Мой отец – управляющий, а не военный… Мне не нравятся псы, и я не очень хорошо езжу верхом, а о соколах только слышал…
— Так, попробуем подойти с другой стороны… Выразите словами как Вы понимаете дворянское служение.
— Кхм, — кашлянул Раевский, — я вижу, что этот разговор становится очень личным, сродни исповеди. Посторонние лица здесь лишь мешают. Соглашусь с Анной, нам следует откланяться.
Раевские поднялись.
Я тоже встала:
— Генрих, не волнуйся, Хлодвиг Скульдович прекрасно все объясняет. Желаю скорейшего выздоровления.
Мы попрощались, и я вышла вместе с Раевскими.
На лестнице я заметила, что Анна хромает. Отец поддерживал ее под руку, неторопливо спускаясь.
— Я вас подвезу? – предложила я.
— Спасибо, не стоит беспокоиться, — ответила Анна.
— Спасибо, признателен, — одновременно проговорил Раевский и вопросительно посмотрел на дочь. Анна уставилась в пол.
«Так-так, — подумалось мне, — меня здесь не любят? Очень интересно!»
— Никакого беспокойства, — весело защебетала я, изображая Яночку, — Я так рада знакомству с вами. И я уже упоминала, как я вам благодарна. Друзья Генриха – мои друзья. Если вы откажетесь, то я обижусь.
Г-н Раевский спорить со мной не хотел, а Анна, видимо, не решилась.

…Пока мы ехали, Виктор Лукич рассказывал. Говорил он легко, чисто и красиво, как по писаному. Ну да, он же писатель! Он коснулся будничной жизни столицы, грядущей сессии Совета, театральных премьер, газетных сплетен, и все непринужденно и с юмором. Для меня, провинциалки, столичные сплетни были внове. Но Раевский говорил так легко, что я не испытывала неловкости от собственного молчания. Слушать Раевского было приятно и забавно. В столице я повидала лишь Музыкальную улицу и премьеру в Большом театре, и вот о ней-то, о премьере, я смогла вступить в диалог.
Суждения Раевского были глубокими и в то же время колючими. Он жонглировал метафорами, и приплетал – всегда к месту – забавные наблюдения из своей жизни. Я уже задумалась, не предложить ли Гвадьявате послушать, но тут мы приехали.
— Паненка Светлана, не откажитесь отужинать у нас.
Анна нервно дернулась, и я немедленно согласилась:
— Благодарю Вас, мне будет очень приятно. Тем более, что мы не закончили такую увлекательную беседу.
Жилище Раевских располагалось на третьем этаже доходного дома.
Нас встретила хозяйка, и захлопотала:
— Виктор, ты не предупредил, что будут гости! Ах, милочка, прошу простить, у нас все по-домашнему.
Г-жа Анастасия – Настасьюшка, как называл ее Виктор Лукич, — была искренне рада видеть гостей, и окружила нас действительно домашним уютом так, что не было и тени неловкости. Немедленно были приставлены к столу дополнительные стулья, и достаны приборы. Настасья суетилась вокруг меня и следовавшего со мною Михаила Кантария, не забывая улыбнуться мужу. «Вот семья, в которой царит любовь и согласие между супругами», — подумалось мне. Виктор Лукич развлекал меня рассказами. Настасья хлопотала вокруг стола. Упомянули Генриха.
— Такой славный молодой человек, — откликнулась г-жа Анастасия, — такой вежливый, воспитанный… такая хорошая партия была бы для Ани…
«Вот оно что! Такая хорошая партия была для хромоножки Ани, пока не появилась дочь Кульчицкого Света, и не застила для Генриха весь белый свет. И родители Ани искренне радуются моему визиту и заботятся о моем удобстве. Потрясающе! Впрочем, они и не догадываются, насколько они правы.»
Я удержала на лице улыбку и продолжала внимать рассказам г-на Раевского.
— Паненка Светлана, дозвольте сделать Вам подарок.
Виктор Лукич ухватил книгу из многочисленных стопок, подпирающих стены.
— Это «Северные рассказы». Я знаете ли много путешествовал, и полагал, что мои скромные заметки небезынтересны.
— О, благодарю Вас, — я окинула взглядом громоздящиеся у стен стопки книг, — А это – тираж?
Раевский пожал плечами:
— Да, приходится хранить дома. Продажи идут не очень быстро. Но не буду вас утомлять скучными подробностями, — Раевский чуть смущенно улыбнулся, — А вот была еще такая история…
Надо признать, что я не только слушала, но еще и внимательно смотрела. С первого взгляда лицо Раевского казалось некрасивым, и ничем не примечательным. Но когда я задумалась, где я могла бы видеть подобные лица, то не сразу нашла ответ. Не крестьянин, не моряк, не торговец… Такие лица могли бы встречаться у адвокатов или клерков, но первому противоречила мягкая, совсем не показная улыбка, а второму – внимательные серые глаза, выдающие несомненный ум. Точно! В Университете Раевский был бы на своем месте – много знающий, много понимающий человек, который с искренним интересом и сочувствием наблюдает за окружающим миром. А стоило ему заговорить, как его лицо делалось красивым той красотой, которую придает вдохновение. Художник во мне признал свое поражение, нарисовать портрет г-на Раевского я бы не смогла.
К ужину вышла Анна, и пришел ее брат, которого мне представили как репортера криминальной хроники, пишущего под псевдонимом Джеймс Мортимер. Разговор стал общим. Джеймс в отличие от Анны, не был молчалив. И в разговоре у него явно проскальзывали профессиональные журналистские ухватки:
— Паненка Кульчицкая, приятно познакомиться. В иных обстоятельствах я бы сказал, что мне сильно повезло, — и обратился к отцу, — Папа, ты меня обогнал.
— Вы намекаете, Джеймс, что были бы рады упомянуть меня в своей криминальной хронике? Ничем не могу Вам помочь. Даже сочувствовать считаю излишним, — я ехидно ухмыльнулась.
— Преклоняюсь перед умными женщинами, — Джеймс отвесил ироничный поклон, — Право, рейтинг моей статьи с интервью паненки Кульчицкой взлетел бы до небес.
— Сохрани нас от этого судьба, — разволновалась г-жа Анастасия, — Сынок, твои шутки неуместны.
— Однако, наше знакомство имеет криминальную подоплеку. Ваш батюшка был секундантом г-на Генриха Зборовски, и газеты об этом много писали.
— Да, это – несчастная история, — высказался Виктор Лукич, — хотя для Генриха она закончилась вполне удачно. Редко, когда такие истории заканчиваются счастливо, — на лице г-на Раевского залегла горькая складочка между бровей.
— Нам приходиться надеяться на лучшее, а лучшее – создавать самим, — подвела я итог, — Благодарю за прекрасный ужин, и прощаюсь. Надеюсь, ненадолго.

Возвращаясь, я строила планы. Семья Раевских мне понравилась, и потому дома я подсунула подаренную книгу матушке, а отцу отрекомендовала Раевского как интересного человека и великолепного собеседника. Мой план удался. Батюшка распорядился послать приглашение семье Раевских к воскресному обеду.