Жизнь Светланы Кульчицкой. Эпизод 2. Завершение эпизода (Глава 6)

3-я неделя, воскресенье: Объяснение с Генрихом. Объяснение с Анной. Генрих знакомится с Полем.

Назавтра в театр я не пошла. Утром отец объявил, что в преддверии сессии он собирает гостей, и жена и дочь нужны ему, чтобы украшать собою званый ужин. К ужину приглашены были коллеги отца по Совету. Но ужин состоится вечером, а до него еще визит Раевских к обеду, а до того мы ожидали возвращения Генриха к завтраку.
И Генрих действительно явился, похудевший и бледный. Мы бросились поздравлять его с выздоровлением. Генрих был вежлив, но заметно смущен.
Отец объявил, что отсылает Генриха в Тавриду, для поправки здоровья, и чтобы принять дела в дарованном имении. Самолет вылетает сегодня в ночь.
— Так скоро, — на мгновение мне показалось, что Генрих готов воспротивиться. Но нет! Он поблагодарил отца. Краткость благодарных слов с лихвой восполнили г-жа Владилена и г-н Яцек. Генрих же сослался на слабость и просил удалиться в свою комнату.

После завтрака ко мне пришла Яся. Я одновременно делала уроки, читала книгу г-на Раевского, и обдумывала, когда надевать парадное платье и причесываться – характерный пример женской взбалмошности и непоследовательности.
— Яся, идите в театр без меня, я сегодня развлекаю папиных гостей.
— Г-жа паненка Светлана…
Яся замолчала. Я к Ясе отношусь как к подруге, и не было такого, чтобы при мне она краснела и мяла слова. И я сразу догадалась, о чем она:
— Ты хочешь говорить о своем брате, — я стала очень серьезной, мне было горько, но следовало озвучить мое решение.
— Я хочу говорить о своем брате, — покорно повторила Яся и подняла на меня глаза, — паненка Светлана, он…
— Он никогда не решится сказать мне это сам, — закончила я непроизнесенное. И, раз это звучит как приговор, то зачем тянуть дальше?
— Передай Генриху, — продолжила я, — что я его уважаю, восхищаюсь им, испытываю дружеские чувства, но я никогда не выйду за него замуж. Это ему скажи. А дальше я еще скажу, но не уверена, что Генриху нужно это знать… — я заговорила шепотом, — Я не могу быть женой человека, который относится ко мне как к богине. Что мне делать там, на этом пьедестале? Я выйду замуж за человека, который даст мне цель, к которой я могла бы стремиться, и расти, и восхищаться, вдохновляться этим стремлением к цели. И этим человеком.
— Это г-н Поль? – робко спросила Яся.
— Не знаю, может быть, Поль, а может быть, и нет. Сердце мое еще не сказало мне. Иди, Яся, передай Генриху мой ответ.
Яся ушла. Книга лежала на кровати, на столе – конспекты, а я прижалась лбом к холодному стеклу окна. Я сама отослала своего верного рыцаря. В голове всплыла где-то читаная фраза «Так будет лучше для всех – для меня, и для него». Ерунда! Ложь! Я не думала о том, как лучше! Я просто не могу поступить по-другому!
А вот чтобы стало лучше, мне надо исправить то, что я невольно натворила, то есть помирить Генриха и Анну. И для этого у меня есть единственная возможность – сегодня на обед к нам пожалуют Раевские.
Я поднялась и отправилась с визитом к г-же Ольге:
— Г-жа Ольга, я к Вам с просьбой.
Та удивилась. Наши отношения не были доверительными, и до сих пор я не беспокоила ее ни визитами, ни просьбами.
— Батюшка обмолвился, что Вы сведущи во врачевании, — продолжила я, — сегодня к нам в гости придет Анна Раевская. Она хромает. Не могли бы Вы взглянуть и посоветовать что-нибудь?
Ольга усмехнулась:
— Глупость, благородство или расчет? — мне казалось, что она видит меня насквозь, — Поскольку Вы – внучка Вашего деда, то скорее расчёт, но в связи с вашей молодостью возможно и благородство, то есть глупость. Я взгляну, что можно сделать.
Она ни о чем меня не расспрашивала.

К обеду прибыли Раевские, и я встретила их при входе:
— Г-н Раевский, г-жа Анастасия, г-жа Анна! Рада вас видеть. А что же г-н Джеймс?
Мне ответил Виктор Лукич:
— Он работает. У репортеров не бывает выходных дней, знаете ли.
— Очень жаль, — откликнулась я, — Позвольте, я провожу вас наверх. Какое глупое правило, что я как женщина не могу представить вас своим родителям. Но это может сделать Генрих.
Генрих уже спускался по лестнице. Анна сделала вид, что его не замечает. Будь она лошадью, я бы сказала, что сейчас укусит. Генрих благоразумно предложил руку г-же Анастасии. Виктор Лукич принял под руку строптивую дочь, и мы поднялись наверх, где Генрих представил гостей. Некоторая натянутость в начале разговора была легко преодолена г-м Раевским, и через недолгое время мы все уже слушали его рассказы, увлекательные и забавные.
Уединиться с Анной мне удалось лишь перед обедом. Я проводила ее в дамскую комнату, и едва закрыв дверь, быстро проговорила:
— Уверяю Вас, что я не претендую на Генриха. Если вы видите во мне соперницу, то это не так.
Анна остановилась перед зеркалом, и ответила, задумчиво глядя на свое отражение:
— Для паненки Кульчицкой это слишком мелкая цель. Я так и думала, — и вздернула подбородок.
— У нас мало времени, чтобы обмениваться колкостями, — вздохнула я, — Если бы я полюбила Генриха, то все было бы иначе… Генрих достоин уважения. Я люблю его как брата, а Ясю как сестру. Но я не хочу играть его чувствами. Я сообщила это Генриху, теперь говорю Вам.
— Как Вы прямолинейны, паненка Светлана, — Анна наконец-то посмотрела на меня, и даже с интересом, — Пожалуй, — она медленно подбирала слова, слегка хмурясь, — Пожалуй, я Вам верю. Но это ничего не меняет. Говорите вы искренне или лжете, не важно. Ведь дело в Генрихе… А он повел себя как негодяй. Он мог бы сказать мне честно «Прости, я полюбил другую». А он молчал и избегал встреч, прятался.
— Верно, что дело не во мне. Но мне хотелось бы исправить вред, который я невольно нанесла. Поэтому я прошу Вас, Анна, простите его. Он был ослеплен, и ошибся, — такое бывает. Если Вы ему друг, то постарайтесь простить. Если вы его любите, то постарайтесь простить.
Анна фыркнула:
— Я прощу его…. как друга.
И вышла из комнаты.

Впрочем, мое ходатайство все же принесло плоды. Анна перестала смотреть на Генриха как на пустое место, и даже соблаговолила обменяться с ним парой фраз за обедом: «Передайте пожалуйста солонку» и «Благодарю Вас».
Тем временем, батюшка беседовал с Раевским об охоте. Матушка обсуждала с г-й Анастасией какие-то кухонные рецепты – соленья, варенья. К завершению обеда родители поразили меня приглашением семейства Раевских в Тавриду. Здесь не обошлось без г-жи Ольги, которая невзначай поинтересовалась здоровьем Анны, и категорически порекомендовала ей целебные минеральные воды. Кажется, мой заговор удался.
В завершении приема Анна позволила Генриху проводить ее до машины, и даже поцеловать руку. Потрясающе!

После обеда я ушла рисовать и думать. Часа через три должны приехать мои сокурсники – Поль и Франтишек. Я уже предупредила их, что не смогу пойти в театр и вместо меня пойдет Генрих. Оставалось лишь представить их друг другу, и у меня эта встреча вызывала определенные опасения. Поль знал о дуэли Генриха из моего письма, и из газет, и благодаря говорливой Яночке, которая полагала Генриха моим воздыхателем, и чуть ли не любовником. Я вспомнила, как Поль приревновал меня к Гвадьявате, и тихонько хихикнула. Генрих о Поле не знал ничего, кроме, может быть, рассказов Яси о танцах. С другой стороны, Франтишек ухаживает за Ясей, и той нравится. Франтишек – друг Поля, а Генрих – брат Яси. Предсказать, как поведут себя молодые люди при встрече, у меня не получалось. Поэтому я перестала об этом думать, и положилась на удачу – авось все обойдется мирно.
И вроде обошлось. Генрих был чопорен и холоден. Он едва не заработал косоглазие, следя за тем, как Поль целует руку мне, а Франтишек – Ясе. Поль на Генриха поглядывал вызывающе, но не хамил, понимал неуместность. Пожалуй, это хрупкое равновесие на грани ссоры сдерживала Яся, которая робко держала за руку Франтишека, а тот с обожанием взирал на нее, совершенно выпав из реальности. Друг и брат вынуждены были сохранять мир. Я откланялась и исчезла, в мыслях вознося молитву Святому адмиралу, чтобы мои друзья не поссорились.

Светлана расспрашивает г-на Черного

В понедельник у нас не было практической истории. Оказалось, что Дагду Брюсовича арестовали за пятничную практику. Мы забеспокоились, и даже сходили к декану с делегацией. Большая часть нашего курса обожала преподавателя практической истории, несмотря на его резкие суждения и некоторую бесцеремонность. Его практики считали экстремальными, и этим гордились.
Впрочем, во вторник г-н Черный вернулся к нам, и проводил физкультуру. На этой неделе были бои, а не верховая езда.
Поль взялся стрелять. Начинал он несколько напряженно, памятуя о своей неудаче в субботу. Но сегодня Поль превзошел самого себя. Пули ложились точно в мишень.
После занятий я подкараулила Дагду Брюсовича:
— Г-н преподаватель, разрешите задать личный вопрос?
Тот посмотрел на меня с неудовольствием:
— Личные вопросы – опасная вещь. Надеюсь, Вы не будете навязчивы…
Неожиданно резкий его ответ смутил меня:
— Позвольте объяснить, — начала я, но была бесцеремонно оборвана:
— Не позволю! Задавайте вопрос, — Черный смотрел на меня, чуть прищурившись, как через прицел. Мне стало неуютно. От растерянности вместо деликатных расспросов, мои слова прозвучали как обвинение:
— Не имеет ли Ваш род отношения к лорду Брюсу, брату Императора?
— Хм, — Черный задумался буквально на мгновение, и холодно ответил, будто плюнул фразой: — Это Вас не касается.
Тон его, однако, был не враждебным, а нейтральным, спокойным, поэтому я предприняла еще одну попытку:
— Г-н Черный, я хотела бы передать Вам некую вещь, если Вы относитесь к этой семье…
— Покажите.
Я достала перерисованный мною портрет лорда Брюса. Он минуту его рассматривал, и вернул мне со словами:
— Не отношусь. Ваши рисунки меня не интересуют, и Ваши домыслы можете оставить при себе. Настоятельно рекомендую.
И ушел. А я почувствовала глубокую обиду. За что он со мной так? Я всего лишь спросила…
Я надулась и начала упаковывать портрет. Тот никак не хотел аккуратно лечь в сумку, а мять его рука не подымалась. Все-таки я рисовала его несколько часов.
За этим занятием меня застиг Поль:
— Ты что, спрашивала у Черного про коня? – поинтересовался он.
— Нет, про другое. Вот взгляни, — я протянула ему рисунок. Поль взялся рассматривать портрет:
— Похож, — вынес он свой вердикт, — но не он. И одежда старинная. Кто это?
— Это – лорд Брюс из Императорской семьи, брат Императора.
Поль быстро схватывал информацию:
— О лорде Брюсе я встречал упоминания. Но на твоей картине изображен человек, не эльф.
— Да, меня это тоже удивляет.
— А ты уверена, что на портрете именно Брюс?
— Да, уверена, он сам сказал, — ляпнула я в задумчивости.
— Кто сказал? – удивился Поль, — Черный?
— Э… — смутилась я, — не Черный, другой человек, но я ему верю.
Видя, что я не собираюсь откровенничать, Поль не стал настаивать.
— Сходство есть. И отчество у нашего преподавателя – Брюсович.
— Вот и я подумала – а вдруг? Но Черный, как обычно, ни в чем не признался. Почему они все ничего мне не говорят?
Я хлюпнула носом.
— Кто все? – не понял Поль.
— Отец отказался рассказывать про брата и про г-жу Ольгу, Черный – про Брюса, а Эккерт – про тайное общество.
— Лана, не расстраивайся, — взялся утешать меня Поль, — Если нас считают слишком молодыми и глупыми, чтобы доверять секреты, то мы и сами все узнаем, без посторонней помощи. Мы же историки, в конце концов. А что касается тайн… Давай мы сами создадим тайное общество, и им всем ничего не расскажем!

4-я неделя, четверг: Светский прием. Знакомство с советниками. Светлана показывает барону Эккерту свои рисунки. Барон обижен приемом пана Кульчицкого, и бросает Светлане резкие слова.

В четверг, советник Кульчицкий собирал званый ужин, и его жена и дочь должны были исполнять свои обязанности на приеме. Мне пришлось уехать из Университета с середины дня, чтобы успеть одеться и причесаться. На ужине нам с матушкой надлежало демонстрировать богатство Дома Кульчицких, наряд, который матушка язвительно называла «сбруя». В этих платьях каждый кусочек ткани был расшит золотой или серебряной нитью, и служил для обрамления россыпи драгоценных камней. Платье было как доспех, настолько жестким, что могло стоять на полу, и настолько тяжелым, что вынуждало нас, женщин, двигаться в этих одеждах медленно и церемонно.
Пока меня одевали и причесывали, Гвадьявата по мыслесвязи знакомил меня со списком приглашенных гостей. Сегодня нас должны были посетить советник Штейнбух — глава телефонной корпорации; советник Бари — газетный магнат; советник Дранг — Строительный концерн; советник Кастелло — тоже Строительная, но ассоциация; советник Нейрошими — владелец верфей; советник Бахмутин и его брат — директора банков «Бахмутин». Из знакомых мне лиц приглашены были советник Маус и барон Эккерт.
Начался прием. Гости приезжали, здоровались с отцом. Пан советник Кульчицкий успевал сказать несколько фраз, пока не появлялся следующий гость, а предыдущего отводила в сторону матушка, и кивала мне, чтобы я продолжила беседу.
Первым сегодня мне достался пан Кастелло, невысокий и круглолицый, в полосатом костюме. Пан Луи Кастелло склонен был при случае бурно жестикулировать. Он занимался застройкой столичных окраин, и это дело ему нравилось:
— Паненка Светлана, Вы должны посмотреть мои новые кварталы. Ну, Вашего отца я уговорить не надеюсь, — Кастелло непринужденно хохотнул, — пан Кульчицкий слишком традиционен. Но Вы-то — молодая девушка без предрассудков. Вы сможете оценить все преимущества нового стиля – удобство, элегантность, в конце концов, рационализм со всех сторон! Мои кварталы — это совершенная система жизнеобеспечения. В них есть все и на любой вкус. Я не шучу. Мы строим жилье для рабочих, и мы строим для аристократии. И все довольны! Вот, например, для Вас, паненка Светлана, подошла бы уютная собственная квартирка, и к ней — возможность пользоваться бальной залой, парком, бассейном, спортивной площадкой. Представьте, что рядом проживают только г-да Вашего круга. Вы никогда не заскучаете в одиночестве, и в то же время всегда сможете уединиться…
Словесный фонтан пана Кастелло был неиссякаем. Мне оставалось только изображать заинтересованность и вставлять междометия. Впрочем, мне действительно было интересно. Я видела эти новые кварталы издалека. Квадраты и прямоугольники зданий без изысков, но там зеленели скверы, и выглядело все аккуратно и чисто. Все лучше, чем бараки и сараи.
А еще кварталы Кастелло были вписаны в современную систему дорог. Я искренне похвалила его дороги, и заметила, что ему это приятно. На его широких, ровных, прямых автомагистралях никогда не случалось заторов, которые на узких улицах старого города возникали на каждом углу.
Кастелло был напорист, расхваливал свой товар, и к концу беседы я согласилась и позвонить после сессии, и посмотреть «очень милую квартирку».
Я заметила, как матушка делает мне знак, подвела пана Кастелло к группе других гостей и оставила его там. Меня ожидал следующий гость. Матушка представила мне пана советника Бари. С ним мне пришлось сложнее, поскольку пан Руперт Бари желал знать мое мнение по тому или иному вопросу. Я смущалась, краснела и ссылалась на то, что я совсем недавно в столице, и о многом не знаю или сужу как провинциалка. Но пан Бари обладал истинной хваткой журналиста. Мы обсудили театр, последнюю постановку по «Страдающему принцу» барона Эккерта, модных писателей, в том числе г-на Раевского, женскую моду и предстоящий бал. И опять столичная акула легко выманила у меня обещание не только ознакомиться с его изданиями, но даже и высказать свое мнение, и, может быть, дать интервью.
Расставшись с паном Бари я с грустью подумала, что слишком простодушна для светской жизни. Иначе почему получается, что после каждого разговора мне приходится выделять время на неважные и неинтересные для меня занятия.
Однако надо было торопиться, ведь меня уже ждал следующий гость.
Услышав, как матушка представляет мне пана советника Нейрошими, я всполошилась, и мысленно воззвала к Гвадьявате: «Будьте на связи, и продиктуйте мне имя советника, иначе я могу позорно ошибиться».
— Рада приветствовать Вас, пан Вишвекананда, — под диктовку Гвадьяваты мне удалось произнести его имя не сбившись. Тот молча поклонился.
«О чем с ним говорить?» – мысленно вопросила я Гвадьявату. Тот ответил: «Советник Нейрошими является попечителем истфака, членом Исторического общества и был близко знаком с Георгием Севастьяновичем».
«О!» Я решила, что мне сильно повезло. Этот немолодой господин, со смуглой кожей и до сих пор вороной шевелюрой, лично был знаком с дедушкой Жоржем. Однако, я начала издалека:
— Благодарю вас за поддержку истфака, пан Нейрошими, от своего лица и от всех моих сокурсников.
Он ответил:
— Когда пан Георгий Кульчицкий замышлял этот факультет, я и не думал, что он готовит подарок своей внучке.
Голос пана Нейрошими звучал глуховато.
— О! Вы преувеличиваете, пан советник. Я оказалась на истфаке случайно, но нисколько не жалею об этом. История — крайне увлекательная дисциплина. Но до сих пор я думала, что факультет основал барон Эккерт.
Нейрошими пошевелил пальцами. Все его пальцы были украшены перстнями в массивных оправах, под белыми манжетами скрывались чеканные браслеты, а в ушах поблескивали золотые серьги.
— Где был бы барон Эккерт, если бы не деньги Вашего деда?
Нейрошими пожал плечами, и остановил мои возражения:
— Не будем спорить. Я тоже считаю, что г-н Эккерт умнейший человек и выдающийся мыслитель нашего времени. Однако, мне были бы интересны Ваши впечатления от факультета.
— Я обучаюсь всего месяц, но мне все нравится. Г-н Эккерт ведет у нас общую историю, а г-н Черный — практическую историю. И мы уже участвовали в настоящих раскопках!
Советник благосклонно кивал мне:
— Г-н Черный? А, помню, г-н Эккерт представлял его — молодого бродячего философа с оригинальными идеями.
Я рискнула сменить тему:
— Пан Нейрошими, не расскажете ли о Вашем знакомстве с Георгием Севастьяновичем? Когда дед был жив, я была еще слишком мала, чтобы понимать что-нибудь.
— О! — пан Нейрошими возвел очи к потолку. Глаза у него были темные, влажные. — Пан Георгий Кульчицкий был настоящий кшатрий. Мне сильно повезло, что в юном возрасте я оказался под командованием такого выдающегося человека.
Я даже заерзала от любопытства:
— А, простите, где Вы были под его командованием?
Нейрошими отвечал неторопливо:
— Мы совершали плавание в Северное море.
Я не удержалась от восторженного возгласа:
— Экспедиция шхуны «Елена», да? Вы принимали участие в этом легендарном плавании? Потрясающе!
Пан советник снова благосклонно кивнул:
— Мне приятно, что молодежь с почтением относится к деяниям стариков.
— Я читала кое-что из архива по этой экспедиции, — продолжила я говорить, и не заметила, как Нейрошими слегка нахмурился:
— Вот как? — перебил он меня, — Пан Георгий не уничтожил архив? — тихо спросил он.
У меня в голове слово «Опасность!» прозвучало голосом Гвадьяваты. Я слегка смешалась:
— Ну, Георгий Севастьянович оставил кое-какие записи… совсем немного…
Нейрошими взглянул на меня с любопытством:
— И Ваш дед не запрещал Вам рассказывать об этом архиве?
Я густо покраснела:
— Вообще-то, мне запретил отец. Но ведь этот запрет для посторонних! А Вы были другом Георгия Севастьяновича, и вместе с ним плавали на «Елене».
Нейрошими опять покивал:
— Конечно, паненка Светлана. Воспоминания молодости продолжают будоражить кровь. Ныне жизнь моя клонится к закату. А среди моего народа есть традиция — завершать свой жизненный путь отшельником, чтобы богатства мира не смущали ум и не мешали видеть истину. Когда я передам дела наследникам и освобожусь от всего мирского, я попрошу у Вашего отца разрешения перечитать эти старые записи.
— Конечно, пан Вишвекананда, — согласилась я, слегка сбитая с толку. К счастью моему, нас позвали в столовую, и этот странный разговор прервался.
Думаю, нет смысла описывать ужин в особняке Кульчицких, ибо и блюда, и напитки были безукоризненны, как всегда, и гости не скупились на похвалы.
Однако, после ужина возник небольшой казус. Паны советники удалились в курительную, не пригласив с собою тех нескольких гостей, которые таковыми не являлись.
Я подошла к барону Эккерту, желая сгладить неловкость. Г-н Эккерт как светский человек вполне уловил этот нюанс и был обижен. Но что я могла поделать?
Я попробовала развлечь барона своими рисунками. Последние дни я рисовала лошадей из нашей конюшни. Я рассказывала Эккерту о наших конях, пролистывая страницы альбома, пока не открылось изображение Черныша. Эккерт прищурился на рисунок:
— Ну, а это Ваша фантазия? Вряд ли в конюшне Кульчицких стоит шелти.
— Знаете, Юрий Казимирович, — задумчиво произнесла я, — отец сказал мне тоже самое. Этот жеребец не стоит в нашей конюшне, потому что он стоит в конюшне Университета, хотя бы изредка, во время наших занятий верховой ездой. На нем ездил Франтишек.
— Светлана, Вы меня разыгрываете, — возмутился барон.
— Не буду спорить с Вами, дорогой профессор, потому что отцу я уже проиграла. Впрочем, будет ли аргументом то, что я не знаю значение слова «шелти»?
— Я собирал эти легенды для бестиария, — ответил барон, — «Шелти» — мифологические кони, которые могут принимать человеческий облик, но не оборотни, а скорее духи, может быть даже бессмертные. По отношению к людям шелти могут причинять как зло, так и добро.
— А вы их видели? — осторожно спросила я.
Эккерт возмутился:
— Паненка Светлана, Вам ведь семнадцать лет, а не семь. Я рассказываю о мифологии.
Я пожала плечами:
— Если реальны ликантропы и эльфы, то почему не могут быть встречены шелти, или дварфы, или драконы?
— Вы еще скажите — вампиры, — усмехнулся Эккерт.
— В говорящие картины Вы тоже не верите? -продолжала я гнуть свою линию.
— Только в те, что передают по «Зворыкину». Их я хотя бы видел.
— А что Вы скажете вот об этом портрете, — поинтересовалась я, доставая изображение лорда Брюса, нарисованное мною по памяти.
Эккерт некоторое время разглядывал портрет, потом пожал плечами:
— Не знаю, что Вы хотели этим сказать, Светлана. Вообще, молодые студентки часто рисуют своих преподавателей. Я не советовал бы вам увлекаться г-м Черным.
Я сердито забрала свой альбом:
— Я вовсе им не увлекаюсь! Впрочем, Вы не поверите… Но зайдите к нам в среду на физкультуру, и сможете сами увидеть Черныша! Наверное…
Барон Экеерт заговорил сердито:
— Я не думал, паненка Светлана, что пан советник Кульчицкий настолько мне не доверяет, чтобы посылать Вас за мною следить.
Я опешила:
— Г-н декан! Юрий Казимирович! Что Вы такое говорите! Я не слежу! И отец меня не посылал! Как Вы могли такое подумать!
Эккерт сварливо поджал губы:
— Не будем обсуждать это. Тем более, что вернулся пан Кульчицкий, и мне пора откланяться.
Эккерт отправился прощаться. А я сказала матушке, что у меня болит голова, и ушла к себе.

Светлана и Поль: Приходит Поль и сообщает об убийстве инока Иннокентия. Светлана показывает Поль дверь в тайную комнату. Неожиданная развязка.

У себя в комнате я переоделась, распустила парадную прическу и закрутила волосы в хвост, постояла у окна. Тут как раз вошел лакей и спросил, приму ли я Поля Дюбуа.
Я поспешила в гостиную, где уже ждал Поль — сидел в кресле и хмуро смотрел в пол. Когда я вошла, он поднял голову и сказал:
— Я сейчас из порта. У меня плохие новости, Лана. Вчера ночью убили Иннокентия.
Я ахнула:
— Какое несчастье!
Поль кивнул:
— Полиция молчит. Кого-то арестовали, но люди считают, что не того. Кто же посмел то, — почти простонал Поль, — Ведь Иннокентий сам был как святой! У кого же рука поднялась?
— Поль, — холодея пробормотала я, — а вдруг его убили из-за меня? А вдруг за мною следили, искали на кого я выведу, и подумали на инока?
Поль погладил мою руку, и я заметила, что от него пахнет вином:
— Не думай так, Лана, — сказал он, — Ну не изверги же они, чтобы убивать святого человека. Если бы следили обиженные в Пассаже, то искали бы бойцов. Нет, это не они.
— Наверное, — согласилась я с облегчением, — А у меня тоже сегодня плохой день. Эккерт сказал мне, что советник Кульчицкий послал меня на факультет, чтобы за ним следить, представляешь?
Поль удивленно хмыкнул:
— Что случилось с милейшим бароном Эккертом, кто наступил ему на мозоль?
Я уже не могла остановиться:
— Никто мне не верит! Мы ведь всей группой видели черного коня! А отец мне не поверил, и Эккерт тоже! А еще я нашла кое-что, но в это вообще никто не поверит!
В моем голосе зазвучали слезы. Поль взялся меня утешать:
— Ну, Лана, не надо плакать. Я тебе поверю всегда, что бы ни случилось.
— Правда?
— Правда, — заверил он и осторожно стер слезинку с моей щеки.
— Спасибо, Поль, — всхлипнула я, — Мне так важно, чтобы с кем-нибудь я могла говорить откровенно. Пойдем, — я схватила его за руку, — я тебе прямо сейчас покажу!

Я потащила его в библиотеку, зажгла лампу и подвинула нужную, ту самую, книгу. Шкаф организованно повернулся. Мы подперли его креслом, и начали подниматься по чугунной ажурной лестнице. Я остановила Поля за ступеньку до верхней площадки:
— Смотри!
Я сделала шаг на площадку, и горгульи у двери зашевелились, и глаза их загорелись красным огнем.
Я вернулась к Полю.
— О! — воскликнул тот, — Как они это делают? Они что, живые?
— Это стражи, — начала рассказывать я, — а за дверью находится комната с портретами. Но самое ужасное, что я не могу показать тебе эту комнату. Стражи пропустят лишь Кульчицкого, и всего два раза. И, Поль, ты веришь, что я говорю правду?
Поль подал мне руку, предлагая спуститься со ступеней, и ответил задумчиво:
— Я могу выглядеть как дурак, но если я сказал, что поверю тебе всегда, значит так и будет.
Он мне улыбнулся, а я быстро поцеловала его в щеку.
А он поставил светильник на ступеньку, взял меня за руки, и закрыл глаза. И улыбался.
А я смотрела какие у него густые ресницы, и какие мягкие губы, и коснулась губами его улыбки…
… И тут все закончилось, потому что на лестнице появился мой отец — пан советник Кульчицкий, в гневе.
— Светлана! — гаркнул он так, что я подскочила и отшатнулась от Поля.
Отца сопровождал невозмутимый Гвадьявата.
— Шпион! Лазутчик! — напустился батюшка на Поля, — Так-то ты платишь за добро? Вынюхиваешь мои тайны и соблазняешь мою дочь!
— Отец! — попыталась я вмешаться, — Все не так! Я могу объяснить!
— Я не шпион! — возмутился Поль.
— Лживый слуга! — продолжал греметь отец, — Четверка, в подвал его, и там уже я разберусь.
Гвадьявата хмуро посмотрел на Поля:
— Г-н Дюбуа, Вы ведь проследуете за мной добровольно?
— Проследую, — буркнул Поль, — Но я не хотел ничего плохого! — бросил он батюшке, — И я не шпион!
— С чего бы мне этому верить! — рявкнул отец.
— Папа, не оскорбляйте Поля! — заорала я, выведенная из терпения, — Возможно, это мой будущий муж!
Отец замолчал.
— Что? — переспросил он.
Зато заговорил Поль, который уже спустился на несколько ступеней вниз. Он обернулся и крикнул так, что эхо пронеслось:
— Пан советник Кульчицкий, я прошу руки Вашей дочери!
Гвадьявата ухватил Поля под локоть и повел вниз. Я слышала, как Поль ему что-то возмущенно втолковывает, а Гвадьявата односложно отвечает.

Отец тяжело перевел дыхание и грозно взглянул на меня:
— И что это было? Ну-ка, объясни!
— Батюшка, это я показала Полю тайную лестницу.
— Понятно, что он задурил тебе голову. Повтори, что ты сказала про будущего мужа! Это что, шутка?
— Вовсе нет. Поль просил моей руки, — тут я не смогла сдержать улыбку, — и я считаю его подходящей кандидатурой.
— Да он был пьян!
— У всех нас был сегодня тяжелый день.
— Он — нищий!
— Зато из хорошей семьи и древнего рода.
— Он просто охотится за твоим приданым!
— Поль начал за мною ухаживать, еще не зная, что я Кульчицкая. Ему нравлюсь лично я.
— Ты еще даже не вышла в свет! Ты могла бы найти себе блестящую партию!
— Ой, я уже посмотрела на этот «свет», и не хочу быть добычей для светских шакалов. Чтобы не было драк за ценный приз, лучше мне выйти туда с мужем.
— И все же, дочь, — сказал батюшка уже спокойнее, — я предлагаю тебе подумать, ну хотя бы до утра.
— Отец, я не могу думать, когда Поль там, в подвале. Он выбрал меня, а я его. А дедушка мне разрешил выбирать, и ты тоже обещал.
Отец посмотрел на меня исподлобья:
— Это твое последнее слово?
— Я от своего слова не отступлю.
Отец вздохнул:
— Ладно. Завтра напишешь мне расписку, что это твоя воля, и точно укажешь, сколько времени ты знакома с этим господином. Можешь идти, я с ним сам побеседую.
— Отец, я хочу его видеть!
Папа пожал плечами и начал спускаться по лестнице. Внизу он открыл тяжелую дверь, я проникла в комнату вслед за отцом. Поль, сидевший на широкой деревянной скамье, вскочил при появлении отца. Я слегка помахала ему рукой из-за отцовского плеча, чтобы он не волновался.
— Я приношу свои извинения, г-н Дюбуа, — заявил батюшка. Мы с Полем перебросились радостно-изумленными взглядами.
— Мой раб оскорбил Вас, — продолжил пан Кульчицкий, — Вы можете наказать его любым способом, — он ткнул пальцем в плеть, висевшую на стене, — Четверка, подай г-ну Дюбуа.
— Отец, Гвадьявата не виноват!
Отец поморщился:
— Ты специально со мной сегодня споришь? Конечно, виноват. Он ошибся. Это вторая ошибка, а третья будет последней.
Гвадьявата молчал, держа плеть на вытянутых руках.
— Но, папа!
— Помолчи, Светлана! – сказано было таким тоном, что я заткнулась. Возражать было бесполезно.
Но тут заговорил Поль:
— Пан Кульчицкий, я принимаю Ваши извинения, и мне не нужно никаких компенсаций. Но прошу Вас ответить на мою просьбу.
Севастьян Георгиевич слегка усмехнулся в усы, выдерживая паузу:
— Я склонен удовлетворить Вашу просьбу, раз уж моя дочь согласна. Пойдемте в мой кабинет, г-н Дюбуа, нам нужно обсудить этот вопрос.