Разбрасывая камни (Глава 2)

Сырой воздух переулка ударил в лицо, смешиваясь с запахом сточных вод и солоноватым вкусом крови на губах. Лоренц бежал, припадая на больную ногу, и проклинал себя за то, что дал слабину. Не физическую — ментальную. Расслабился. Решил, что крысы в углу — просто пехота, тупые мясники. А они притащили с собой амулет. Тварь с амулетом, которая разглядела в нём мага.

Плохо. Очень плохо.

— Сюда! — Гилберт рванул влево, в арку, ведущую в лабиринт вонючих дворов.

Лоренц метнулся за ним, на бегу зажимая рассеченную скулу. И в этот момент мир схлопнулся.

Резь в висках ударила раньше, чем нога коснулась земли. Даже не резь — раскалённый прут, которым ему проткнули голову насквозь, от затылка до глазниц. Он рухнул на колено, впечатав ладони в мокрый булыжник, и магический откат вывернул внутренности наизнанку.

Это не было похоже на боль. Это было похоже на смерть, которая пришла, обнюхала, но решила не забирать — просто пнула напоследок, чтобы неповадно было.

Во рту — привкус горелого железа и собственной желчи. Лоренц задрал голову, ловя воздух ртом, и увидел небо.

Сквозь рваные облака проглядывало кольцо. Тусклое, болезненное серебро — не освещало, а лишь обозначало своё присутствие, как старый шрам напоминает о бывшей ране. Лоренц сглотнул кровь и перевел взгляд ниже, за пределы крыш.

И замер.

Там, на стыке Среднего и Верхнего города, из черноты проступила колоссальная фигура.

Геон.

Мужчина из почерневшего камня, с весами в опущенной руке. Статуя возвышалась над кварталами, над домами, над самой жизнью — неподвижная, вечная, равнодушная. Но Лоренц готов был поклясться всем серебром, которого у него не было — Геон смотрел прямо на него.

Сквозь кварталы. Сквозь стены. Сквозь саму реальность.

С надменной, ледяной укоризной. Как смотрят на нашкодившего щенка, который залез в хозяйские сапоги.

А другая рука Геона, поднятая в жесте, не терпящем возражений, указывала длинным каменным пальцем ровно туда, куда они бежали — в сторону Среднего города. Туда, где в лабиринте вонючих дворов их ждала либо надежда, либо западня.

— Лоренц! — Гилберт обернулся, рванул к нему. — Ты чего?

Зелёные искры заплясали перед глазами. Сначала редкие, потом гуще, застилая мир мутной пеленой. Из темноты подворотни к нему потянулись змеи — извивающиеся щупальца чистого, концентрированного ужаса. Лоренц знал это чувство. Магия всегда берёт своё, сколь слаб бы ни был твой дар. Каждое заклинание — взаймы у собственного тела, у души. И рано или поздно приходит срок платить.

— Гилберт… — выдохнул он. Голос прозвучал чужо, сипло, будто из глубокого колодца, в котором уже лет сто никто не кричал. — Вон… статуя Геона… видишь его длинный палец?

Гилберт проследил за его взглядом. Посмотрел на статую. Перевел взгляд на Лоренца. И в его глазах мелькнуло то самое выражение, которое бывает у человека, который только что понял, что его напарник по побегу решил сойти с ума прямо посреди погони.

— Твою мать, — Гилберт подхватил его под руку, закинул его руку себе на плечо. — Вижу, вижу, — повторил он, но без всякого понимания, просто чтобы заткнуть Лоренцу рот. — И что?

Лоренц попытался сделать шаг. Ноги не слушались. Зелёные змеи обвивали лодыжки, тянули вниз, шептали что-то на языке, которого не должно существовать.

Лоренц нашёл в себе силы усмехнуться. Криво, сквозь кровь и желчь.

— Да вот… — он перевел дыхание, чувствуя, как Гилберт тащит его вперёд, прочь от статуи, прочь от наваждения, в спасительную темноту подворотен. — Тебя бы… жопой туда посадить. Чтобы ты… а не башкой… своей пустой…

Гилберт хмыкнул. Коротко, зло, но без обиды. Слишком много лет они знали друг друга, чтобы обижаться на такую херню.

— Молчи уж, шутник хренов, — прохрипел он, уволакивая Лоренца в темноту. — Доживём до утра — сам будешь пальцем показывать. Куда хочешь.

Лоренц хотел ответить, но мир снова качнулся и погас. Осталось только ощущение — чужое плечо, в которое он вцепился мёртвой хваткой, запах немытого тела и пота, и далёкий, ледяной взгляд каменного бога, который проводил их в темноту.

Глаза, залитые потом, отмечали проулки и повороты — мозг уже не считал, просто фиксировал: арка, мусорная куча, дохлая крыса, снова арка. Они ковыляли прочь от таверны, уходя в сторону Среднего города, минуя трущобы, где даже нищие брезговали ночевать.

То тут, то там стали появляться масляные фонари — тусклые, коптящие пятна света, которые не столько освещали улочки, сколько обозначали границы тьмы. Редкие лавки с заколоченными ставнями, пара остовов телег, брошенных гнить под открытым небом. На улицах было безлюдно — хороший признак для тех, кто не хочет свидетелей, и плохой для тех, кто сам стал дичью.

Лоренц переставлял ноги, потому что Гилберт тащил его, и если бы не этот упрямый медведь, он бы давно рухнул мордой в булыжник и сдох, глядя на звёзды сквозь лужи помоев. Откат всё ещё держал за горло — не отпускал, но и не добивал. Просто напоминал: каждое заклинание имеет цену, и платить придётся сполна.

Очередной поворот петляющих улочек, и тишину разорвал свист.

Короткий. Резкий.

Гилберт замер как вкопанный. Лоренц по инерции сделал ещё шаг и чуть не рухнул, удержавшись за его плечо.

В свете тусклого фонаря, метрах в пятнадцати от них, проявилась фигура. Тощий. Он стоял, прижавшись спиной к фонарному столбу, и его грудь ходила ходуном — видно, тоже бежал, задыхался. Нос у него был перекошен на одну сторону, разбитое лицо заплывало синевой в свете масляного огня.

В одной руке он держал длинный нож. В другой, на цепочке, раскачивался амулет, тускло светящийся синим.

Гилберт, будто потеряв всякий интерес к напарнику, вскинул руки. На костяшках кастеты с запекшейся кровью — своя, чужая, теперь уже не разобрать. Он сделал шаг вперёд, загораживая Лоренца спиной.

Лоренц попытался устоять на ногах и понял, что не может. Он просто сложился. Сполз по стене и рухнул на брусчатку, потеряв опору. Колено прострелило тупой болью, но это было даже хорошо — значит, ещё живой.

Гилберт бросил короткий взгляд назад. В этом взгляде не было паники. Было: «лежи, не рыпайся, я разберусь».

Тощий убрал амулет в карман и достал второй нож.

Лоренц с трудом встал на одно колено, схватившись за фонарный столб. Холодный металл под пальцами, масляная копоть, липкая грязь — хоть за что-то держаться. Другой рукой он сжал кинжал обратным хватом. Лезвие казалось неподъёмным, будто не оружие, а кузнечный молот.

Он не чувствовал сил. Их просто не осталось на этот бой.

Сзади послышались шаги. Они обернулись одновременно.

Второй.

Тот самый, с разбитой челюстью, обходил их со стороны проулка. Перегородил путь назад. Капкан захлопнулся.

Тощий ухмыльнулся — криво, сквозь разбитые губы.

— Верзилу — в расход, — крикнул он, и голос его хрипел, срывался на свист. — Старика — живьём. Он нам ещё понадобится.


Лоренц смотрел на них и видел не людей — собак. Бездомных, злых, которые взяли след и не отцепятся, пока не порвут либо добычу, либо сами не полягут.

Гилберт качнулся вперёд, готовый принять первый удар на себя.

И тогда Лоренц закричал.

— СТОЯТЬ!

Он вскинул руки, разведя их в разные стороны переулка, будто распинал сам воздух. Ладони горели, хотя никакого огня на них не было — только старая, мозолистая кожа и въевшаяся грязь.

Но в интонации старого капрала было столько власти, что все замерли.

Тощий, уже готовый ринуться в бой, споткнулся на полуслове. Дубина в руке второго замерла на подъёме. Гилберт неуклюже затормозил, чуть не рухнув на брусчатку.

Тишина повисла в переулке плотная, как намокшая дерюга. Только масляный фонарь шипел и коптил над головой Тощего.

— Сейчас… — голос Лоренца слышали все. Не громкий, но каждый звук ложился в тишину, как камень в воду. — Мы все тут… и сдохнем…

Он тяжело осел на задницу, прямо в лужу, и воткнул кинжал в стык между булыжниками. Лезвие вошло в землю, откуда пробивалась трава.

— И никто ничего не получит.

Тощий хмыкнул, скривил разбитые губы, но ножи не отпустил. Сзади, в шагах двадцати, замерла фигура покачивая дубиной. Грузная, нерешительная, ждущая приказа.

Гилберт стоял чуть в стороне, не опуская рук. Его голова медленно вращалась, пытаясь контролировать позицию — хреновую, без вариантов, из которой не выйти без потерь. Он переступал с ноги на ногу, чуть смещался, искал угол, с которого можно было бы принять бой.

А Лоренц сидел в луже и ковырял кинжалом брусчатку. Отковырнул пару камней, взял в ладонь мелкую гальку, повертел, взвесил — с таким видом, будто потерял ко всему интерес. Будто его это вообще не касается. Будто он сидит не в переулке, окружённый убийцами, а на берегу реки и перебирает камушки.

Нога под ним уже не болела. Она просто онемела — отнялась целиком, от бедра до пальцев. Лоренц её даже не чувствовал, только знал, что она где-то там есть, потому что без неё бы он давно завалился на бок.

Кровь из рассеченной скулы стекала по шее, затекая за воротник насквозь пропитав рубаху.

Тощий сплюнул под ноги. Плевок тёмным пятном расплылся на брусчатке.

— Ублюдокх, — прошипел он, цедя каждую букву сквозь зубы. — Тебе же предлагали разойтись по-хорошему, тебе…

Он не договорил. Не потому, что не знал, что сказать. Он осекся на полуслове из за того что к его ногам, катясь и подпрыгивая, прилетел камень, брошенный Лоренцом.

Тощий выпучил глаза ожидая подвоха, делая шаг назад, к фонарю. Но это был просто камень размером с голубиное яйцо. Он посмотрел на Лоренца, который сидел в своей луже и улыбался.

— Ты… — выдохнул Тощий. Нервы у него звенели, как перетянутые струны. — Ты совсем спятил, старый?

Лоренц не ответил. Он просто, похрюкивая от смеха, нащупал пальцами в луже ещё один камень, чуть крупнее, повертел его, будто прикидывая вес, и снова бросил.

На этот раз камень улетел дальше, стукнулся о стену за спиной Тощего и отскочил в темноту.

Громила с дубиной позади них хрипло засмеялся. Коротко, тупо — так смеются те, у кого мозгов ровно настолько, чтобы понять: враг сдал, поплыл, сейчас его можно брать голыми руками.

Тощий не смеялся. Он смотрел на Лоренца, и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на брезгливую жалость, смешанную с разочарованием.

— Эй, — позвал он, делая шаг вперёд, убирая один нож в пояс. — Кончай дурку валять. Пойдёшь с нами тихо — может, и живой останешься.

Лоренц поднял на него глаза. Мутные, пустые, ничего не выражающие глаза человека, которому уже всё равно. Губы его шевелились, будто он считал про себя или разговаривал с кем-то невидимым.

— Да сколько вас там? — пробормотал он, глядя сквозь Тощего. — Всех не перекидаешь…

И снова запустил руку в лужу.

— Кинжал брось, — приказал Тощий, кивая на торчащее из земли лезвие. — И пойдём. По-хорошему.

Лоренц посмотрел на кинжал. Потом на Тощего. Потом снова на кинжал — с таким видом, будто видит его в первый раз.

— А-а, это, — он махнул рукой, выдернул клинок из земли и не глядя швырнул его в сторону. Кинжал звякнул о булыжники и утонул в темноте. — Забирайте. Мне уже ничего не надо.

Гилберт дёрнулся было к оружию, но остановился. Замер. Он смотрел на напарника и увидел пустой, отсутствующий взгляд. Руки медленно опускались, плечи осунулись.

Тощий удовлетворённо кивнул, поворачиваясь к своему напарнику.

— Видал? А ты боялся. Говорил, старый хрыч опасный… — он махнул рукой громиле. — Вяжи его.

Громила с дубиной двинулся вперёд, тяжело ступая по брусчатке.

А Лоренц снова нашарил в луже камень.

Третий.

Тощий уже отвернулся от него, смотрел на Гилберта, скалился, что-то говорил — про то, как теперь верзила попляшет, как его будут резать медленно, чтобы другим неповадно было…

Лоренц не слушал.

Коротко, резко, без лишнего движения — только кисть, только расчёт. Камень полетел вверх, в масляный фонарь.

Звон стекла прозвучал оглушительно громко в тишине переулка. Фонарь лопнул, брызнув осколками, и горячее масло хлынуло вниз, прямо на Тощего.

Тот даже не успел понять, что случилось. Только дёрнулся, вскинул руки — и в следующее мгновение вспыхнул.

Огонь взметнулся вверх жадным, чадным пламенем, вгрызаясь в промасленную одежду, волосы, кожу. Тощий заорал — страшно, нечеловечески, высоким визгом, от которого кровь стыла в жилах. Он заметался по переулку, слепой, объятый огнём, пытаясь сбить пламя голыми руками, но масло горело ровно и зло, не желая отпускать свою добычу.

Громила замер, разинув рот, глядя, как его напарник превращается в живой факел.

И в этот момент Лоренц заорал:

— ДАВАЙ!

Гилберт не подвёл.

Он рванул, как медведь, которого спустили с цепи. Громила только начал вскидывать дубину, но Гилберт уже был рядом. Короткий, страшный удар кастетом в челюсть — и громила покачнулся, выронив оружие. Второй удар — под дых, третий — в висок, когда он уже начал валиться.

Громила рухнул на брусчатку, как куль с мукой, и затих.

Тощий всё ещё метался по переулку, вопя, слепой от огня, заживо сгорающий в собственной одежде. Но когда Лоренц закричал, он дёрнулся на голос — и рванул вперёд, выставив перед собой горящие руки.

Он не видел ничего, кроме пляшущего багрового марева перед глазами, но слышал — слышал, где его спаситель. Где тот, кто обрёк его на эту муку. И если умирать — то забирая врага с собой.

Лоренц увидел, как пылающая фигура ломится прямо на него, и попытался вскочить, но нога не слушалась. Он лишь беспомощно дёрнулся, заваливаясь на спину, в лужу, из которой только что кидал камни.

Тощий, падая на колени, вцепился в ноги Лоренца

Нога взметнулась вверх, и тяжёлый армейский сапог с мясом вошёл точно в лицо Тощего.

Каблуок хрустнул по челюсти, по носу, по глазам, залитым кровью и копотью. Тощего отбросило назад, он кувыркнулся в воздухе и рухнул плашмя, прямо в ту же вонючую лужу, из которой только что пытался достать Лоренца.

Шипение. Пар. Запах горелого мяса смешался с запахом тухлой воды.

Тощий дёрнулся раз, другой — и затих.

Гилберт подошёл к нему, тяжело дыша, вытирая разбитые костяшки о штанину.

Переулок провонял горелым мясом и палёной шерстью. Лоренц сидел в луже, кашляя, пытаясь заставить лёгкие работать. Каждый вдох давался с хрипом.

— Тот готов, — выдохнул он и опустился к тому, что осталось от Тощего.

Тот лежал ничком. От его спины ещё поднимался тонкий дымок, одежда превратилась в обугленные лохмотья, но спина ритмично вздымалась — живой, сука.

Гилберт перевернул его. То, что открылось взгляду, заставило даже старого ветерана поморщиться.

Лицо представляло собой сплошное месиво — кожа слезла лохмотьями, на правой щеке пузырилась чёрная корка, левый глаз заплыл так, что вместо глаза была опухоль размером с кулак. Но второй глаз — мутный, налитый кровью — смотрел на них с такой ненавистью, что Лоренц невольно хмыкнул.

— Живучий, — просипел он, пытаясь подняться. Нога слушалась плохо, но он всё же встал на четвереньки, потом, опираясь о стену, выпрямился. — Обыщи.

Гилберт кивнул и деловито принялся обшаривать карманы. Тот дёрнулся, попытался отползти, но Гилберт просто придавил коленом его грудь, пришпилив к брусчатке.

— Лежи, мразь.

Лоренц подошёл ближе, хромая и прижимая ладонь к рассечённой скуле. Кровь всё ещё сочилась, но уже не хлестала — видимо, начала сворачиваться. Хорошо. Помереть от потери крови в вонючем переулке после такого…

— Н-не… — прохрипел Тощий, скаля обгоревшие губы. — Не получите… ничего…

Гилберт вытащил из его кармана амулет. На цепочке качнулся круглый камень, тускло светящийся синим — уже не так ярко, как в таверне, но всё ещё живой.

— Это что за хрень? — Гилберт повертел его в пальцах, поднёс к глазам.

Лоренц протянул руку. Амулет лёг в ладонь. Тяжёлым и теплый. Камень внутри пульсировал в такт его сердцебиению — или ему только казалось. Он сжал пальцы, и синева погасла.

— Магическая дрянь, — сказал Лоренц, пряча амулет за пазуху. — Дорогая, наверное… Откуда у тебя такое?

Тощий промолчал, только сплюнул кровавой слюной.

Гилберт, продолжая обыск, вытащил из-за пояса длинный нож и поиграл им перед его лицом.

— Дядя задаёт вопросы, — ласково сказал он. — Ты отвечаешь. Быстро и честно. Иначе…

Тощий дёрнулся, но Гилберт сильнее надавил коленом, выжимая воздух из об груди.

— Х-хрен… — просипел тот. — Всё равно сдохну…

— Это да, — легко согласился Лоренц, присаживаясь на корточки рядом. Колено противно хрустнуло, но он стерпел. — Вопрос — как быстро и насколько больно. Ты парень умный… видимо. Должен понимать разницу.

Тощий смотрел на него единственным глазом. В этом взгляде плескалась такая смесь боли, страха и злобы, что Лоренц даже проникся уважением. Живучий гад, ничего не скажешь.

— Кто послал? — спросил Лоренц.

Молчание.

Гилберт взял Тощего за мизинец левой руки — обгоревший, с чёрным ногтем — и без лишних слов хрустнул суставом.

Тощий взвыл, выгнулся дугой, но Гилберт держал крепко.

— Кто послал? — повторил Лоренц.

Гилберт следом взял следующий палец. Безымянный.

Лоренц тяжело, опираясь о стену, опустился на корточки перед Тощим. Оказался с ним лицом к лицу. От обоих разило кровью, горелым мясом и потом — они были сейчас на одном уровне. Два зверя, которые уже понимают, что охота кончена.

— Слушай сюда, — сказал Лоренц тихо. Без злости, почти устало. — Ты своё отбегал. Мы оба знаем. Я даже дам тебе уйти быстро — просто скажи, кому мы так помешали.

Тощий смотрел на него. Облизнул обгоревшие губы — язык скользнул по чёрной корке.

— Легко… — просипел он. — Легко, значит…

— Легко, — подтвердил Лоренц. — Без пальцев, без пыток. Ты просто скажешь — и уснёшь.

Пауза. В переулке только шипел догорающий фонарь да где-то далеко брехала собака.

Тощий выдохнул. Весь как-то обмяк, сдулся — даже ненависть из глаза ушла, осталась только усталость. Бесконечная, звериная усталость человека, который дошёл до края и заглянул за него.

—Маг был… — начал он хрипло. — Амулет, на амулете знак и…

И тут это случилось.

Сначала Лоренц подумал, что он просто закашливается — дыхание перехватило, изо рта хлынула пенная слюна. Но в следующую секунду тело под Гилбертом дёрнулось так, что здоровяка скинуло, как мешок с сеном.

— Какого хр… — Гилберт отлетел в сторону, впечатался спиной в стену.

Тощего били конвульсиях. Спина оторвалась от брусчатки, только затылок и пятки касались земли. Руки заскребли по камням, ломая ногти, выдирая пальцы в кровь.

Амулет спрятанный в запазуху обжог кожу как расскаленный кусок железа. Лоренц судоржно вытащил его обжигая пальцы и кинул на брущатку. Магический камень пульсировал будто в панике, шипя в лужице, светясь ярким синим цветом. Лоренц увидел знак глаза перечеркутого мечом…

А потом — всё кончилось.

Тело рухнуло обратно. Обмякло.

Лоренц смотрел на него и не мог пошевелиться. Где-то сбоку завозился Гилберт, матерясь и пытаясь встать.

Послышался стеклянный хруст. Амулет погас и рассыпался.

Их недоуменные взгляды сошлись на теле тощего.

Который… сел.

Медленно. Плавно. Без той судорожной ломоты, с которой поднимаются раненые. Будто внутри тела работали совсем другие мышцы, совсем другие суставы. Спина выпрямилась с противным хрустом позвонков, встающих на место, как у ржавого автоматона.

Тощий открыл глаза.

Оба.

Второй, заплывший, опухший, должен был быть закрыт намертво — но веко разлепилось само, и под ним оказался глаз. Целый. Чистый. Белок без единой капли крови, зрачок — узкая щель, как у кошки, вышедшей на охоту.

Этот глаз смотрел на Лоренца.