Глава 1 (Глава 2)

Утро в Сорверфи наступало не с рассветом, а с первым ударом молота по наковальне. Звук был не просто громким – вибрировал сквозь балки сеновала и шевелил сухие пылинки в волосах. Итан просыпался от этого стука уже второй день подряд. Кузнец не старался разбудить округу, просто в мире, где спишь над конюшней в десяти шагах от горна, тишина – понятие относительное.
– Подъем, – пробормотал Корен, не открывая глаз и натягивая одеяло на рыжую голову. Голос у него был сиплым, прокуренным. – Твой черт уже за работу взялся – стучит, будто хочет пробить ад обратно на землю.
– Он не черт. Он кузнец, – отозвался Итан, садясь. Суставы хрустнули. – Да и в Гренесии уже есть портал в ад, вряд ли Гром еще один откроет.
– Нам, кто хочет спать, это все – хреново.
Итан сполз с сеновала, ноги нащупали холодный пол. Сапоги стояли там, где он их бросил – в пыли, перемешанной с окалиной. Тело ныло после вчерашнего – первый день в кузнице дал о себе знать не столько усталостью, сколько непривычным напряжением. С непривычки горели плечи, ладони саднили до крови, хотя Гром пока не подпускал его к серьезной работе. Только меха раздувал да уголь подгребал лопатой, но даже эта монотонная возня требовала выносливости, которой Итан давно не тренировал.
Корен приоткрыл один глаз, щурясь от пыли, висевшей в лучах пробивающегося сквозь щели света:
– Жрать хочешь?
– Всегда.
Корен сунул Итану в руку завернутую в тряпицу краюху. Ткань пахла луком и старым потом. Итан отломил половину, вернул остальное.
– Жесткая, как подошва.
Итан жевал молча, глядя в широкую щель между досками пола. Оттуда, снизу, было видно, как конюх уже возится у стойл – сутулая тень мелькала между рядами, ритмично взмахивая вилами. Воздух здесь всегда был густым, пахло прелым сеном, лошадиным потом и теплым навозом.
– Я работать. – Бросил Итан своему другу, на что тот лишь кивнул.
Итан спустился по лестнице, пробежал дюжину шагов и толкнул тяжелую дверь кузницы. Жар ударил в лицо, как из открытой печи.
– Доброе утро, – сказал он, перекрикивая гул.
Гром обернулся. Лицо, в глубокие морщины которого намертво въелась угольная пыль, превратив кожу в подобие старой коры. Он окинул Итана взглядом – оценивающим, без эмоций. Кивнул на деревянные меха у стены:
– Раздувай. И смотри не усни – спалишь к чертям и заготовку, и крышу. Ритм держи, не рви.
Итан взялся за рукоять. Меха были старые, кожаные, с тяжелым, тугим ходом. Швы местами расходились, и при каждом нажатии приходилось вкладывать вес всего тела. Каждое движение отдавало тупой болью в поясницу. Но он не жаловался. Жалоба здесь равнялась слабости, а слабость не кормила. Просто делал. Вдох – выдох. Вдох – выдох. Пламя в горне разгоралось, меняя цвет с тускло-красного на ослепительно-желтый.
Гром наблюдал за ним краем глаза, пока выбирал клещи. Молчал. Потом, когда угли разгорелись до нужного жара, бросил в горн заготовку и сказал, не поворачиваясь:
– Ты не здешний. Акцент режет.
– Верно.
– Откуда?
– Фархолд.
– Далеко. – Гром поворошил угли кочергой, искры брызнули на кожаный фартук, но он даже не моргнул. – Чего в Сорверфи?
Итан помедлил. Слишком прямой вопрос. Вчера старик только присматривался, а теперь решил копнуть глубже. Но врать бесполезно – старик все равно не поверит, ложь в таких глазах читается слишком легко.
– Деньги нужны.
– Всем нужны. – Гром вытащил заготовку, глянул на цвет металла, прикидывая температуру. – А правду скажешь? Или будешь кормить байками про побережье?
Итан усмехнулся – одними уголками губ, не разжимая зубов.
– Правду? Не знаю еще. Узнаю – скажу.
Гром хмыкнул. Не то одобрительно, не то насмешливо. Вернулся к работе, поднимая молот.
– Уголь подбрось. Не засни.
Остаток утра прошел в молчании, нарушаемом лишь лязгом металла и шипением охлаждаемой стали. Итан раздувал меха, подавал инструмент, смотрел, как старик превращает бесформенный кусок железа в нечто похожее на подкову. Движения у Грома были экономные, точные, без лишнего – как у человека, который тридцать лет делает одно и то же и делает это правильно. В каждом ударе была уверенность, которой Итану сейчас не хватало.
В полдень Гром бросил молот на наковальню, звук гулко отозвался под сводами. Вытер пот со лба тыльной стороной ладони, оставив черную полосу, и кивнул на лавку у стены:
– Садись.
Он ушел в пристройку и вернулся с двумя мисками дымящейся похлебки и краюхой хлеба. Протянул одну Итану.
– Ешь. Бесплатно. Отработаешь.
Итан поднял глаза.
– Тогда не надо.
– Шучу, – буркнул старик, отворачиваясь. – Жри давай, остынет.
Итан кивнул, ел быстро, но без жадности – ложка взлетала ко рту и тут же падала обратно в миску, глаза то и дело проверяли двор через щель в двери. Гром уселся напротив, помешивая ложкой в своей миске. Смотрел куда-то в сторону, сквозь стену, но Итан чувствовал – оценивает. Взгляд старика был тяжелым, как тот же молот.
– В городе новые лица, – начал Гром негромко, не поднимая глаз от миски. – В стали. Из столицы.
Итан не поднял головы, продолжая жевать.
– Угу.
– Народ говорит, рыжий у них за старшего. Лицо запоминающееся. Говорят, он не просто так здесь.
Итан не подал виду, но внутренне подобрался. Значит, он не ошибся вчера в таверне. Рыжий действительно здесь не просто так. Ложка зависла над ртом. Итан не оставлял следы и не привлекал к себе внимания, думал, что никто не заметил его. Но в городке, где каждый знает каждого, даже чужак в лохмотьях становится темой для разговоров. Он медленно отправил еду в рот, чтобы выиграть время, прожевал, хотя кусок казался сухим.
– Ищут кого-то? – спросил он ровно, поддерживая игру старика.
– А как думаешь? – Гром наконец поднял глаза. – Протоколы, бумаги, облавы. Люди не просто так на форму смотрят. Обычно смотрят на тех, кто может тебя повесить. А ты смотришь… будто уже видел веревку.
Итан поднял глаза. Встретил взгляд старика – спокойный, выжидающий, глубокий, как колодец. И понял: этот не отстанет. Не из любопытства – из осторожности. В Сорверфи лишние вопросы не задают, если не хотят знать ответы. Гром не обвинял, он проверял реакцию. Видимо, в городе недолюбливают чужаков.
– Лицо знакомое показалось, – сказал Итан, стараясь, чтобы голос не дрогнул. – Может, в другом городе видел. Память цепкая, а лица у стражников запоминаются. Особенно столичных.
Гром хмыкнул, отломил кусок хлеба, макнул в похлебку.
– Эти – не свои. Из столицы присланы, говорят. Еще говорят, что кого-то ищут.
Итан не дрогнул, хотя мышцы на спине напряглись, ожидая удара.
– Кого?
– А кто ж их знает. – Гром отправил ложку в рот, прожевал, словно обдумывая каждое слово, взвешивая риск. – Может, беглых рабов. Может, разбойников. Может, тех, кто рабов освобождает.
Последние слова старик произнес будто невзначай, но интонация изменилась. Стала тише, жестче. Проверка. Он не спрашивал, он обозначал границы допустимого в этом доме.
– Я не разбойник, и рабов у меня нет. Никогда не было.
– Это хорошо. – Гром доел, поставил миску на лавку. Металл звякнул о дерево. – Потому что здесь, в Сорверфи, люди – главный товар. Местные не любят, когда товар убегает. А столичные стражники… они часто работают на тех, кто товар продает.
Итан сжал ложку так, что пальцы побелели, а внутри все сковало ледяным комком. «Главный товар, блять». Значит, ворон на щите – не случайность. Не просто герб гарнизона. Это знак Гильдии работорговцев, знак тех, кто клеймит людей. И если Гром это понимает, значит, и другие понимают. А значит, каждый шаг здесь – по лезвию. Любой неверный взгляд, любое лишнее слово могут стать последними.
…
После обеда Гром кивнул на груду бревен во дворе, укрытую инеем:
– Мешки с углем сами себя не наполнят. Но сначала дрова. Коли. До вечера.
Работа тупая, физическая, не требующая мысли. Именно поэтому она позволяла думать лучше всего. Ритмичные удары вводили в транс, где сознание скользило поверх реальности, цепляясь за старые шрамы, которые никогда не заживали до конца.
Итан с размаху ударил топором. Чурбак треснул, щепки полетели в стороны. «Пять лет, а они все здесь. Какого хрена». Пять лет назад. Фархолд. Дождь, липкий и студеный. Старик Хенк, который учил его не просто держать меч, но и отличать добрых людей от злых. Хенк, который рисковал жизнью, переправляя беглых рабов на север, через горные перевалы, где холода убивали быстрее палачей. Хенк, которого повесили на городской площади.
Образ всплыл четко, будто вчера. Эшафот. Веревка из грубой пеньки, волосатая и толстая. Стражники в серых куртках стояли в оцеплении, лица скрыты капюшонами, руки на рукоятях мечей. Они смотрели спокойно, профессионально, как смотрят на забой скота. Итан стоял в толпе, стиснув зубы до боли, и видел, как Хенк дергался в петле; в глазах его оставалась мутная пустота – как если бы кто-то медленно вытрясал свет из лампы.
На их знаменах был ворон. Черный ворон на серебряном поле. Клюв раскрыт, в когтях – разорванная цепь. Тот же знак, что Итан видел вчера на щите на стене за их спинами. «Скованные цепью закона» – так они себя называли. Вольное название для столичных гильдейских ищеек. Специальный отдел, который охотился на подпольщиков, контрабандистов и освободителей по всему побережью. Они не знали усталости, не брали пленных и не забывали лиц.
Итан с размаху ударил топором. Чурбак треснул с сухим хрустом, развалившись на две половины. Щепки отлетели в стороны, одна царапнула щеку. Он думал, что оставил их в прошлом. Что Фархолд далеко, что пять лет – достаточный срок, чтобы след простыл. Чтобы имя стерлось. Чтобы они переключились на другую добычу. Но ворон нашел его снова. Значит, память у Гильдии длиннее, чем у человека. Значит, список не закрыт.
Вопрос висел в воздухе, тяжелее дыма из кузницы: они здесь случайно? Патруль, зашедший в городок за пополнением припасов и дешевыми развлечениями? Или ищут кого-то конкретного? И если конкретно – то кого? Его? Или кого-то из местных, кто связался не с теми людьми и наступил на хвост торговцам?
Итан воткнул топор в чурбак, вытер пот со лба. Руки дрожали – не от усталости, от адреналина, который снова поднялся в кровь. Решил: пока не узнает – не успокоится. Бежать сейчас – значит подтвердить подозрения, стать беглой крысой. Остаться – рискнуть быть узнанным. Нужно выждать. Узнать их цели. Послушать, что говорят в таверне. И только потом действовать.
…
Вечер опустился на Сорверфи быстро, как только солнце скрылось за зубчатым горизонтом. Тени сгущались в углах, но над стойлом Пепла горел одинокий фонарь, отбрасывающий дрожащий свет на стены.
Корен сидел на вязанке соломы, методично скребя шерсть коня жесткой щеткой. Он бормотал что-то тихое, монотонное, и только вслушавшись, Итан понял, что это речь.
–… а этот мерин, гнедой-то, так мне поддал копытом! Еле увернулся, до сих пор пузо ломит, зараза! А хозяин говорит: «Ты с ним помягче, он старый, обидчивый». Старый он, а копыта как у молодого, железные будто…
Пепел слушал, медленно пережевывая сено. Уши коня подрагивали в такт голосу Корена, и казалось, он кивает в нужных местах. Итан усмехнулся, опираясь плечом на косяк двери.
– Ты с ним разговариваешь?
– А ты нет? – Корен обернулся. В полумраке его глаза блестели усталостью, но взгляд был живым. – Этот зверюга поумнее некоторых двуногих будет! И слушает лучше. Не перебивает, не врет.
– Это да. – Итан шагнул внутрь, присел рядом на корточки. Пепел фыркнул, тыкаясь влажным носом ему в плечо. Итан потрепал коня по теплой холке.
– Как день прошел?
– Нормально. Работа есть. Навоз выгреб, подстилку сменил, воду менял трижды. Хозяин сказал, если неделю продержусь – заплатит семь медяков. Плюс харчи. Как у тебя.
– Ну да, мне тоже пять, потом семь обещают. Гром не любит болтовни, но слово держит.
– Богатеем, – Корен ухмыльнулся, обнажив кривые зубы, вдобавок к которым двух передних не было. Выбили в какой-то старой драке. Корен поворошил сено под собой, пытаясь устроиться удобнее. Потом улыбка сползла с его лица. Корен оглянулся на дверь, прислушался к тишине двора.
– Что узнал? От Грома.
Итан коротко пересказал разговор в кузнице. Про то, как старик проверял его на вшивость, упомянув беглый «товар» и столичных ищеек.
– Гром подтвердил наши мысли. Они из столицы. Тот ворон на щите… старик дал понять, что местные знают, кто такие эти «стражники».
Корен замер, скребница повисла в воздухе.
– Значит, ты был прав вчера в таверне. Это точно они.
– Да, – кивнул Итан. – И местные прекрасно понимают, кто к ним пожаловал. Гром почти прямым текстом сказал, что они ищут либо беглых, либо тех, кто им помогает.
– Думаешь, по наши души?
– Не знаю. Если они здесь из-за Хенка, значит, старые списки Фархолда не сожжены. Мы не бежим только потому, что бегство – это признание вины. Ждем.
– Думаешь, про Хенка помнят? – Корен посмотрел на Итана прямо. – Пять лет прошло. Сорверфи далеко от Фархолда.
– Не знаю. – Итан покачал головой. В памяти снова всплыла площадь, веревка, серые куртки. – Пять лет – срок. Но Хенк не просто так умер. Он слишком много знал о маршрутах Гильдии. Если они чистят побережье, старые списки могли всплыть. Если они здесь, значит, есть причина. И имя в этом списке могло сохраниться.
– И что будем делать? – Корен взял вилы, начал машинально ворошить ими сено, чтобы скрыть беспокойство рук. – Остаемся?
– Бежать точно не вариант. Если они ищут беглых, мы станем первыми кандидатами.
– Тогда что?
– То же, что и планировали. Копить деньги, слушать, не высовываться. И узнавать. Мне нужно понять, кого именно они ищут. Меня или кого-то из местных, кто наступил им на хвост.
Корен кивнул. Помолчал, втыкая зубья вил в пол.
– А если узнаем, что они те самые? Те, кто Хенка…
Итан долго не отвечал. Смотрел, как Пепел жует сено, как пылинки кружатся в луче света от фонаря, как паутина колышется на сквозняке. В тишине конюшни каждый звук казался громким.
– Тогда будем решать, – сказал он тихо. В голосе не было угрозы, только констатация факта. – Но не раньше. Сначала информация.
…
Ночь опустилась на Сорверфи быстро, словно кто-то накинул черное, тяжелое одеяло на город, не оставив щелей для света. Холод пробирался сквозь щели в крыше, смешиваясь с запахом сухого сена, пыли и конского пота. Итан лежал на сеновале, подложив ладонь под щеку. Там, наверху, горели звезды – бесстрастные, безразличные, чужие. Сон не приходил. Веки были тяжелыми, но внутри все было натянуто, как струна.
Рядом, в двух шагах, посапывал Корен. Его храп был неровным, прерывистым, но уже стал привычным фоном, знаком безопасности. Живой человек рядом – значит, пока никто не режет горло в темноте. Хотя и это не факт. Где-то вдалеке, за стенами конюшни, лаяли собаки. Их голоса перекрывали пьяные крики и обрывки песен из таверны. Город жил своей жизнью, переваривал день, готовился к завтрашнему. Для них это была просто ночь. Для Итана – еще одна ночь выживания.
Он закрыл глаза и увидел Хенка – старика с прокуренным голосом и пальцами, пахнущими пенькой. Тот учил вязать узлы, которые нельзя развязать одним рывком, и смеялся хрипло, заглушая страх. Но в конце концов смех кончился.
Потом мысли перекатились, как камни в русле реки. Мать. Томас. Дом, который остался за сотни километров. Он вспомнил тот утренний туман у порога. Мать не плакала – она вообще редко плакала, считала слезы роскошью, которую нельзя себе позволить. Но глаза у нее были такие, что Итан до сих пор видел их во сне. Широкие, полные немого вопроса и боли, которую она прятала за спокойствием. «Если будет совсем худо – возвращайся. Дверь открыта». Он кивнул тогда. Обещал. Но не вернулся. И не знал, вернется ли когда-нибудь. Потому что возвращаться значит привести беду туда, где еще есть покой.
Лучше быть мертвым для них, чем причиной их смерти.
Пальцы левой руки сами нащупали рукоять ножа на поясе. Старый, отцовский подарок. Сталь была старой, потертой от времени и заточки, но клинок лежал в руке как влитой. Итан точил его каждую неделю, даже когда не было нужды. Ритуал успокаивал. Он помнил наставления отца, Сайласа, человека, который учил его не воевать, а выживать в драке. «Если придется резать человека – режь первым. Не предупреждай, не грози. И не жалей. Жалость в бою – это дыра в броне».
Провел большим пальцем вдоль лезвия – кожа чуть зацепилась. Достаточно. Он убрал нож обратно, чувствуя прохладу металла через одежду. Завтра будет новый день. Новая работа в кузнице. Новая возможность пройти мимо стражников, прислушаться к разговорам в таверне, узнать что-то о воронах. Кто они здесь? Зачем прибыли? Ищут ли его или просто чистят территорию? А пока – спать. Нужно беречь силы. Война начинается не с удара, а с умения ждать. Итан закрыл глаза, выравнивая дыхание в такт храпу Корена, и позволил темноте поглотить себя.
…
Утро седьмого дня в Сорверфи началось не со стука молота, а с морозного, мелкого дождя. Небо затянуло свинцовыми тучами еще до рассвета, и к тому времени, когда Итан открыл глаза, воздух стал вязким и сырым. Он накинул мокрую куртку на плечи и побежал через двор. Грязь чавкала под сапогами, брызги летели на штаны, свежие капли стекали по шее за ворот.
В кузнице было сухо и жарко. Гром стоял у горна, подбрасывая уголь. Увидев мокрого Итана, он нахмурился, но не выгнал.
– Простудишься – с меня работа встанет, – пробурчал старик, кивая на место у огня. – Сушись. Но не вплотную, одежду не спали.
Итан послушно встал рядом, протянув ладони к жару. Пар поднимался от ткани, шипя, когда капли падали на раскаленные угли за его спиной. Запах мокрой шерсти смешивался с запахом угля и металла. Через несколько минут дрожь ушла, сменившись привычной тяжестью в мышцах.
– Сегодня научу тебя кое-чему, – сказал Гром, доставая клещами из углей новую заготовку. Металл светился ровным оранжевым светом. – Смотри внимательно. Металл надо чувствовать. Не долбить, как дятел, пока не устанешь, а вести. Он живой, пока горячий.
Гром взял молот. Его движения были плавными, почти ленивыми, но каждый удар ложился точно в нужную точку. Бесформенный кусок стали на наковальне начал меняться. Гром не боролся с ним, он уговаривал его принять форму. Через минуту в его руках была изящно изогнутая полоса, готовая стать частью инструмента.
– Видишь? – Гром бросил изделие в воду, клубы пара взвились вверх. – Каждый удар – как слово в разговоре. Если будешь орать – металл не поймет, только треснет. А если молчать – остынет и станет мертвым. Надо знать меру. Чувствовать ритм.
Итан слушал и запоминал. Ему это было близко. Он и с людьми так же жил. Не орать, не угрожать без нужды, не молчать, когда нужно говорить. Чувствовать момент. В бою это спасало жизнь. В кузнице, казалось, тоже.
– Теперь ты попробуй.
Гром кивнул на другую заготовку, уже нагретую в горне. Итан взял клещи, вытащил металл. Жар обдал лицо. Он положил кусок на наковальню, перехватил молот. Рукоять была знакомой, тяжелой. Ударил. Звук вышел глухим, невпопад.
– Слабо, – отрезал Гром. – Металл даже не почувствовал.
Итан сжал зубы, замахнулся сильнее. Ударил. Искра брызнула в глаз.
– Криво. Ты бьешь на силу, а не на точность. Сбиваешь структуру.
– А как надо? – Итан опустил молот, чувствуя, как ноет запястье.
Гром усмехнулся, уголки глаз собрались в сетку морщин.
– А ты слушай. Металл сам скажет. Он звенит, когда ему нравится. Вибрация идет в руку. Если слышишь только стук – ты делаешь что-то не так.
Итан закрыл глаза на секунду. Прислушался. К звону, к вибрации, к тому, как отзывается сталь на удар. Взял заготовку обратно в горн, разогнал жар. Вытащил. Ударил снова. Чуть иначе. Мягче, но увереннее. Звук изменился. Стал чище, выше.
– Уже лучше. Еще. Держи ритм. Не сбивайся.
Он бил и бил. Время потеряло значение. Существовали только наковальня, молот и раскаленный металл. Рука онемела, плечо горело, пот заливал глаза, но он не останавливался. Гром стоял рядом и молчал. Иногда кивал, когда удар удавался. Иногда хмыкал, когда Итан спешил. Он не помогал, только направлял взглядом.
Ближе к вечеру дождь кончился, но небо осталось серым. Итан держал в руках подкову. Она была кривой, корявой, один край чуть толще другого. Но она была цельной. Без трещин.
– Это я сделал? – спросил он, поворачивая изделие в руках. Тепло еще исходило от металла.
– А кто ж еще? – Гром взял подкову, повертел, постучал ногтем по поверхности. – Дерьмо, конечно. Лошадь хромать будет, если не подпилить. Но для первого раза – сносно. Структура не нарушена.
Итан усмехнулся. Впервые за долгое время – искренне. Уголки губ дрогнули, в груди стало легче. Это было что-то настоящее. Что-то, что он создал, а не отнял или разрушил.
– Спасибо.
– Не за что. – Гром бросил подкову в кучу брака у стены. – Завтра снова попробуешь. И послезавтра. И через год, может, научишься делать что-то, за что не стыдно.
Итан убрал молот на место, взялся за меха. Ритмичный гул заполнил кузницу. А в голове уже крутился новый план. Работа давала прикрытие, но не ответы. Вечером надо будет сходить в «Последний грош». Там собираются местные, там же бывают и приезжие. Стражники – люди Гильдии, как их ни называй – заходят туда каждый день. Пьют, хвастаются, болтают лишнее. Может, кто-то проговорится. Кого они ищут. И зачем приехали в Сорверфи. Нужно было идти. Тихо. Незаметно. Как тень.
Но это – потом. Планы на вечер, таверна, шпионаж – все это требовало трезвой головы и темноты. Пока же существовало только здесь и сейчас. Жар, металл и ритм, который нельзя сбивать.
Огонь в горне гудел низко, ровно, как зверь в берлоге. Воздух дрожал от жара, искажая контуры инструментов на стенах. Пламя плясало, меняя цвет с желтого на синий в основании, лизало уголь, пожирая его ради тепла. Итан качнул меха, наблюдая, как раскаляется заготовка. Окалина осыпалась с боков, словно мертвая кожа.
И вдруг подумал: а ведь Гром прав. Старик говорил о железе, о подковах и плугах, но сказал больше. Металл и правда слушает. Он не просто плавится под ударом, не просто терпит насилие. Он поддается, если знать, где нажать. Если научиться с ним говорить на языке тепла и давления, он ответит. Станет тем, что нужно тебе. Острым клинком или надежным щитом.
Как люди. Как мир. Как та самая справедливость, которую он ищет уже пять лет. Он ударил снова. Звон поплыл под сводами. И вдруг подумал: а ведь с людьми, наверное, так же. Не долбить, пока не сломаются, а гнуть, пока не станут тем, что тебе нужно. Он пять лет пытался пробить стену лбом. А может, надо было просто искать, где кирпичи слабее? Или ждать, пока стена сама не рухнет? Или, как этому железу, просто придать нужную форму – удар за ударом?
Может, он ищет не там. Может, справедливость нельзя найти готовой, как монету в грязи. Ее нельзя украсть или отнять. Ее нужно выковать. Нагреть докрасна, чтобы обжигала пальцы. Ударить точно, чтобы не треснула. Дать остыть в воде, чтобы стала твердой. Это работа не на день и не на год.
Мысль была корявой, как его первая подкова, но она грела. Не отнимала силы, а давала. Итан подбросил угля, пламя взметнулось, освещая его лицо. Он усмехнулся своим мыслям и продолжил работу. До вечера было еще далеко.
Вечером, смыв с рук угольную пыль ледяной дождевой водой из бочки, Итан толкнул дверь «Последнего гроша».
Внутри, как всегда, было накурено и шумно. Итан натянул капюшон глубже, пригнув голову, будто от холода. Прошел к стойке, кивнул хозяину.
– Воды. – Голос старался сделать ниже, грубее.
Хозяин поморщился, будто Итан предложил ему выпить помои, но кивнул на бочку. Эль опять был не по карману, да и пьяным быть сейчас нельзя. Трезвость стоила дороже хмеля. Итан взял кружку, отошел в дальний угол, где тени ложились гуще всего. Отсюда было видно их стол, но сам он оставался незаметным – сливался с темным деревом стен.
Они были здесь. Трое. Рыжий – за старшего. Перед ними дымилось мясо, эль пенился в высоких кружках. Рыжий не пил, только водил пальцем по ободку, слушая, как его люди перебирают баб и скуку. Итан сделал глоток воды. Гул голосов то стихал, то нарастал. Итану удалось выхватить только обрывки фраз, но от них внутри все похолодело. Рыжий, наклонившись к своему, процедил сквозь зубы: «… в клетках не перевозят...». Его собеседник, отхлебнув эля, хмыкнул: «… в Империи за такой товар...». Дальше голоса потонули в пьяном гвалте.
«Клетки», «товар», «Империя» – мысленно повторил он. Слова скользкие, как угри. Они могли значить все что угодно. Скот? Рабы? Или то, что ищут именно людей? Информации ноль, но холодок под ложечкой – верный признак: пахнет жареным.
Рыжий вдруг поднял голову и посмотрел прямо в угол. Сердце Итана пропустило удар. «Он уже видел меня в «Гроше» в первый день. Теперь смотрит иначе – узнает» – подумал Итан. Он заставил себя не дергаться, не отводить взгляд резко. Вместо этого он медленно, словно задумавшись о чем-то своем, перевел глаза на стену за спиной стражника, сделал вид, что рассматривает трещину в бревне. Пальцы инстинктивно сжали кружку. Рыжий задержал взгляд на секунду дольше, чем нужно. Потом склонился к своему соседу по столу и что-то тихо сказал. Итан почувствовал, как холод пробежал по спине.
Он допил воду, бесшумно поставил кружку и вышел. Рыжий посмотрел так, будто вспомнил его лицо – и Итан почувствовал, как челюсть сжалась: он не уверен, что остался незамеченным. Итан достал из-за пазухи плотную бабушкину тетрадь, хранившую тепло тела. Чиркнул угольком:
«Седьмой день. Рыжий здесь. Возможно, узнал. Трое. Ищут кого-то. Клетки, Империя. Надо узнать, что за груз. Гром учит ковать. Завтра снова в кузницу. Слушать дальше.»
Он закрыл тетрадь, убрал обратно, под рубаху, к телу. И пошел в конюшню. Там было тихо. К Корену, к Пеплу, к сырому сену и привычному храпу. Город спал, сопел, скрежетал зубами во сне. А Итан Веллер не спал.
Итан тихо толкнул дверь конюшни. Скрип петель выдал его сразу: Корен поднял голову от сена, где он полулежал, прислонившись к стойлу. Лицо его было утомленным – мешки под глазами, грязь на щеках, лохматые волосы, но он не спал. Пепел стоял рядом, мирно жуя подстилку:
– Где тебя носило? – пробурчал Корен, потягиваясь. – Я уже прикидывал, как буду выкупать твой труп у рыжего, если ты в «Гроше» на него слишком долго пялился.
– Я был осторожен, – отозвался Итан, опускаясь на вязанку соломы. – Все нормально.
– Нормально, – передразнил Корен, скребя ногтем щеку. – Слышал я это «нормально» от тебя раз десять. Обычно потом откуда-то появляются стражники, запах крови и полгорода охотится за твоей шкурой.
– Рыжий опять на меня смотрел. Если это те же ублюдки, что Хенка повесили…
В голосе чувствовалась тревога. Корен поднялся, подошел к Пеплу, провел рукой по его холке, словно проверяя, все ли в порядке. Итан просто наблюдал.
– Ты поел хоть? – спросил Корен, не глядя на друга.
– Воду пил.
– Воду, – снова передразнил Корен, покачав головой. Он вытащил из-за пазухи тряпицу, в которой лежал остаток хлеба. – Держи. У меня еще есть.
– Ты ведь и сам сегодня толком не ел. – Итан не взял хлеб.
– Да ну тебя. Сказал, бери. – Корен бросил краюху прямо Итану на колени. – Завтра что-нибудь раздобуду. Хозяин обещал суп, если с утра управлюсь с лошадьми. А ты как хочешь, но спать голодным – это хуже, чем храп слушать.
Корен сел обратно на вязанку, вытянув ноги. Лицо его стало спокойным, но взгляд был усталым. Он отвернулся, будто больше не ждал от Итана благодарности или возражений.
Итан молча отломил кусок хлеба, начал жевать. Из угла Корен, казалось, не смотрел, но его плечи расслабились, когда Итан доел и вытер пальцы о штаны.
– Все, хорош базарить, спать давай, – проворчал Корен, кутаясь в старый плащ. – Завтра этот Гром опять всю душу вытрясет. А мне, как всегда, копыта чистить… – Он зевнул, отвернулся к стене и добавил уже совсем тихо: – Заодно пригляжу за тобой.
Итан не ответил. Только посмотрел на спину Корена, слушая его дыхание, которое постепенно стало ровным. В голове крутилась мысль: «Зачем он все это терпит? Ради чего?» Но ответа не было. Он слушал дыхание Корена – ровное, спокойное. Это было важнее любых слов.
Итан лежал на сеновале, глядя в темноту. Город затихал, и мысли сами собой перетекали в завтрашний день. И, может быть, он принесет ответы. А если не принесет – он выбьет их сам. Удар за ударом. Как металл на наковальне.