Сцена "Ангел в огне" (Глава 1)

Какой же это был кайф — снова ощутить давно забытое состояние погружения в объятия музыки. К тому же впервые это происходило в сопровождении его собственного вокала. Когда-то, ещё в цитадели, он пел перед няней, и та искренне восхищалась его чистеньким, звенящим голоском. Сегодня она снова стояла справа от рояля, как всегда. Слушала и завороженно смотрела на своего любимого, невероятно талантливого мальчика. Её светло-зелёные глаза светились радостью и материнской любовью — ярче, чем когда-либо. Сегодня она не просто слышала, как безупречно он играет; он впервые пел и играл одновременно. Он слил воедино слова и мелодию своей собственной песни — лебединой арии памяти той, кому она была посвящена. Три года назад он едва осмелился написать её, боясь сотворить нечто непотребное, унизив главную любовь своей жизни. Это казалось бы предательством по отношению к музыкальному искусству, но исповедь души, рождённая внутри, настойчиво требовала права быть услышанной. Спустя время пришли и слова, прорвав твердь каменной пустоты. Он долго и распевно рассказывал няне о своих переживаниях, застывших в его сердце, как гранит. С каждой строкой боль словно вытекала наружу, переставая давить на рёбра и освобождая пространство для дыхания. Последние слова стали криком осознания правды — признанием самому себе: это не сон, это реальный кошмар, это живая боль. В тот день мир рухнул, похоронив под обломками всё светлое и живое, что в нём было. А няня рядом прощалась синхронно, словно говоря: «Я остаток вчерашнего дня, но я всё ещё с тобой». И тут всё оборвалось. Руки резко сорвались с клавиш, схваченные сильным, грубым движением. Красивая мелодия захлебнулась противным скрипом. Крик завис комом в горле. Кто-то жёстко швырнул его назад на пол. — Ах ты, придурок малолетний! — свирепый вопль эхом разлетелся под сводом. — Я почти всю столицу объехал в поисках! Какого чёрта ты тут делаешь?! Хейнетел начал выныривать из своего состояния погружённости в прошлое. Наконец он смог разглядеть того, кто вырвал его обратно в реальность. Это был наставник класса — здоровый, крепкий мужчина лет сорока, который чем-то напоминал образ чёрта в свете луны. — Ты хоть понимаешь, что своей тупостью чуть не подставил меня под казнь? Мне сказали: не вернёшь до полуночи — будешь висеть перед его дверью в коридоре! Будь моя воля, придушил бы тебя сейчас собственноручно! Он подскочил к мальчику, схватил за одежду на груди и потянул вверх, к уровню своих гневных, мечущих молнии глаз. Хейнетел снова упал во времени, но теперь не в тёплый момент рядом с няней, а в тот самый день, что забрал всё счастье и превратил мир вокруг в холодный камень. Первые шок и испуг отступили, уступая место ярости. Снова! Снова с ним обращаются как с ничтожеством, растоптав статус особенного ребёнка. И это сейчас, когда он впервые за три года сделал глоток жизни, позволил себе попрощаться с болью! У него снова всё отобрали — грубо, бесцеремонно, унизительно. — Отпустите! — прошипел он сквозь зубы, вцепившись в руки мужчины. — Быстро домой! — рявкнул наставник, тряхнув его. Хейнетел кипел. Неожиданно стены и пол содрогнулись, будто началось землетрясение. Мужчина растерянно огляделся, но продолжал сверлить его взглядом. — Отпусти! — завопил парень ломающимся голосом. Эхо крика разлилось вверх. Наставник отлетел на другой конец сцены, снесённый резким порывом воздуха. Послышался грохот и звон стекла — окна одновременно взорвались тысячами осколков. Волна разметала зрительские кресла до самого входа под несчастный треск ломающегося дерева. Мужчина, лёжа на спине, приподнялся на локтях, глядя на парня полными ужаса глазами. Хейнетел упал на колени, упёршись руками в пол. Он медленно поднимался, а за его спиной рванули вверх два потока света, формируясь в белоснежно-прозрачные крылья. Они плавным полукругом опустились по бокам, когда он выпрямился. Его глаза сверкали гневом и жаждой отмщения. Хейнетел сделал шаг вперёд и резко остановился, сжав кулаки. Сила пробудилась. Он чувствовал её напор изнутри, готовый разрушить весь мир, снести всю боль, что ему причинили. Но, глядя на уничтоженные ряды кресел, он сдержался. Нельзя. Поддавшись ярости, он уничтожит всю столицу вместе с её жителями. Парень выпрямился, не поднимая головы на того, кто был причиной его злости. Напряжённо поднял ладони и медленно повёл руками от пола в стороны. Следом за его движениями по стенам начало расползаться пламя. Оно, из ниоткуда, медленно смыкалось огненным куполом над головой. Лишь рояль остался бережно окружён кольцом, не задетый огнём. Хейнетел выдохнул. Все эмоции вышли из тела через пожар. Мужчина на полу с ужасом смотрел на его замершую фигуру посреди полыхающего зала. Золотые волосы ловили отблески огня, создавая жутковатый ореол. Белые крылья казались на этом фоне чужеродными. Наконец Хейнетел поднял взгляд на наставника. Тот содрогнулся. Взор превращал мягкое ангельское личико подростка в нечто иное — чужое, пугающее. Ледяные, бездушные синие глаза без капли жалости или тепла. Ни одной эмоции. Он смотрел на того, кто решал его судьбу, расчётливо и методично. Худощавая фигура двигалась тихо, бесшумно, словно он стал совсем невесомым. Длинные тонкие пальцы обхватили шею раньше, чем тот успел увидеть движение. Изящный юноша поднял на вытянутой руке крупного мужчину, как тряпичную куклу. Краем глаза наставник увидел взмах крыльев и почувствовал резкий рывок вверх. Он с ужасом смотрел расширенными зрачками, не в силах поверить, что они зависли посреди огромного помещения, в пяти метрах от пола. Его дыхание стало рваным — то ли от страха, то ли от боли и безысходности. Две синие льдинки напротив стали порталом, за которыми он уже увидел собственную смерть. — Не смейте так больше делать, — донёсся тихий, сдавленный голос. — И остальным передайте. Я дважды не предупреждаю. Наставник обмяк в цепкой хватке костлявых пальцев, безвольно повис, судорожно глотнув воздуха. Потом вдруг почувствовал, как ноги мягко коснулись земли. Хейнетел отпустил его. Парень молча развернулся и спокойно направился прочь. Его светящиеся крылья, сложенные на спине, начали растворяться в воздухе. Возле самых дверей он на ходу небрежно махнул рукой над головой. Огонь мгновенно погас. Ни дыма, ни пепла — лишь немного обгоревших следов. Наставник остался стоять, окутанный тишиной и тьмой.