Клещ

Клеща я вычесал из шерсти на рассвете.

Кот вернулся с ночного обхода мокрый от росы, пахнущий травой и чужой пылью. Улёгся в ногах. Я спросонья запустил пальцы за ухо — и наткнулся на живое уплотнение. Не колтун. Включил лампу. Кот зажмурился.

Под светом клещ оказался размером с виноградину — налитой, серо-сизый, туго впившийся за левым ухом. Я достал пинцет, зажал ближе к коже и начал выкручивать — медленно, ровно, как шуруп из дерева. Он не хотел уходить. Его гипостом держался мёртво, цемент из слюны застыл вокруг ранки. Кот лежал смирно. Ждал. Я выкручивал минуту, другую. Клещ вышел с тихим чпоком и зашевелил лапами на кончике пинцета.

Я рассмотрел его под лупой. Лупа старая, дедова, с треснутой ручкой, перемотанной синей изолентой. Восьмикратное увеличение. Четыре пары лап с коготками. Хоботок в футляре. Дыхальца по бокам брюшка — открываются, закрываются. Он дышал. Он был совершенен в своём устройстве — сто миллионов лет эволюции, отточенных до последнего членика. Найти. Впиться. Напиться. Отложить яйца. Умереть. Он не был злым. У него не было лица. У него была программа.

Я положил его в банку из-под детского питания. Он пополз вверх по стеклу. На боку банки была едва заметная царапина — будто её уже кто-то крутил в руках до меня. Я не стал об этом думать.

Чайник на плите закипел. Плита у нас старая, электрическая, с чугунными конфорками. Когда включаешь на полную, спираль под кругом наливается красным — сначала глухо, потом ярче, потом почти добела в самом центре. Я выкрутил ручку до упора и стал смотреть. Чайник засвистел. Я снял его. Раскалённое ложе осталось медленно остывать, истаивая красным в сизый, а после в чёрный цвет.

Слабый отблеск остывающего мерцания лёг на кафель, на стол, на банку с клещом, на мои руки. Я открутил крышку. Вытряхнул клеща на плитку. Он упал на внешний круг, где металл ещё не раскалён, но уже дышал жаром. Лапы его зашевелились быстрее. Он пополз — не от жара, к жару. Он не знал, что такое плита. Что такое человек. Что такое казнь. Он знал тепло — и полз к теплу.

А слово «тепло» раньше было добрым. Тёплый хлеб. Тёплые руки. Тёплое слово. Теперь оно стало приговором.

Я смотрел. И видел своё отражение в боку чайника. Чайник был старый, никелированный, с помутневшей от времени поверхностью. Лицо в нём получалось смазанным, вытянутым, с красным отсветом от плитки. Глаза — две тёмные ямы. Рот — щель. Я не узнавал себя. Передо мной сидел кто-то другой — тот, кто нагревал металл, а теперь будет смотреть, как на нём умирает живое. Тот, кто говорит: «Готовься, нечисть». Тот, кто устраивает ад на собственной кухне, пока кот спит в соседней комнате.

Готовься, нечисть. Ты в аду.

Я сказал это вслух. Голос прозвучал глухо, как из-под воды. Клещ полз. Конфорка дышала жаром. Чайник отражал.

Хотя. И я выходит, тоже. Не «тоже умру». Не «тоже попаду в ад». А прямо сейчас. Я уже в нём. Я и есть ад. Для этого существа, которое не виновато. Которое не выбирало. Которое просто делало то, для чего было создано. Я — его конец света. Я — его красное небо. Я — его бог, который не прощает.

И я это вижу.

Клещ дополз почти до середины и вдруг замер. Лапы его дрогнули — раз, другой, — и он развернулся. Пополз обратно. Инстинкт, гнавший его к теплу, сменился другим — тем, что кричит: беги. Но внешний круг уже дышал жаром. Металл был горяч везде. Бежать было некуда. Лапы его поджались. Хитин зашипел. Запахло палёным — слабо, почти неощутимо. Я не отвёл взгляд. Я смотрел на своё отражение в чайнике — на красное лицо, на тёмные ямы глаз, на щель рта — и не отводил взгляд. Потому что отвести — значит соврать. Сказать: это не я. Это плита. Это инстинкт. Это защита кота. Нет. Это я. Я нагрел. Я вытряхнул. Я смотрю.

Пинцет звякнул о край банки. С этого звука «просто убрать» стало невозможным.

Клещ сжался в чёрную точку и перестал быть.

Я выключил плиту. Конфорка ещё светилась красным, потом потемнела. Чайник остывал. Отражение в боку его распалось на мутные пятна. Я сидел на табурете и смотрел на мёртвую точку на металле. На столе рядом лежала капля воды — она медленно ползла по стеклу, будто тоже искала тепло. Она напомнила мне клеща: тот же поиск, тот же инстинкт, только в другом масштабе.

Кот вошёл в кухню — бесшумно, как умеют только коты. Потёрся о ногу. Я опустил руку, почесал за ухом — там, где ещё полчаса назад сидел клещ. Кожа была чистая, чуть влажная. Кот замурлыкал и ушёл обратно.

Я остался. Сидел и смотрел на пустую плиту, на чайник, на банку с открученной крышкой. За окном светало. Трава была мокрая. В траве сидели тысячи таких же виноградин — выставив передние лапы, ожидая тепла и запаха. Они будут ждать всегда. Переживут кота. Переживут меня. Переживут всех.

Но не этот. Этого я убил. И видел своё лицо, когда убивал. И узнал его.

Чайник остыл. Я налил воду в чашку. Вода была горячая, но не кипяток. Я пил и смотрел в окно. На мокрую траву. На рассвет. На мир, в котором я — чей-то ад. И всегда им был. Просто сегодня я впервые увидел это в отражении. И не отвёл взгляд.