Брук

Утром в столовой профилактория тихо. Пустые столики залиты солнечным светом, за стеклянными стенами – дробная хвоя сосен вперемежку с золотыми лучами. Я сижу в углу, в мягком плюшевом кресле. Стараюсь не шевелиться – в зале сейчас только один посетитель, и я не должен его спугнуть.

Его завтрак еще не готов, он задумчиво смотрит на скатерть в красно-белую клетку, на аккуратною стопку салфеток, и сосредоточенно постукивает по пустой еще чашке, будто собирается сделать ей шахматный ход. Тронул фигуру – ходи. И чашка перескакивает конем в угол столика. Опасный ход… Но партия продолжается, игрок излучает уверенность. В каждой его выточенной скуле пульсирует скрытая энергия. Он мощно двигает желваками и косится на бальзамин, что стоит на столике в керамическом горшке. Скоро подадут завтрак…

Он в белом больничном халате, лоб увит компрессной повязкой, отчего его лицо кажется еще темнее. О, это не простой пациент, это – настоящая фигура, без преувеличений, и скоро поймете, почему. Но пока он сидит в раздумьях над пустой чашкой, стрижет ушами и косится на бальзамин…

Я чувствую, что мне пора вступать в игру. Это даже не чувство, скорее рефлекс – реакция организма, развитая многолетним опытом моего ремесла. Еще немного медлю, прислушиваюсь к себе – пора!

Я тоже в халате, правда, в салатовом. Здесь, в профилактории, есть неписаные правила, о которых вам не расскажут, но вы их сами можете угадать, если будете наблюдательны. Белый халат – это высокий статус. Однако, нашему пациенту в белом некомфортно, а почему – тоже скоро станет ясно.

Белой повязки на голове у меня нет. Зато у меня перевязана щиколотка и есть пара изящных костылей. Из-за этой травмы мне не удастся подойти незаметно. Но с другой стороны, именно из-за нее же я имею счастье здесь находиться и надеяться на интервью.

Поднимаюсь с кресла и сразу же попадаю под прицел настороженных глаз. Стараясь не выдавать волнение, ковыляю по пустому залу и, останавливаясь у цели, отодвигаю стул и вежливо интересуюсь:

– Не возражаете?

Статусный пациент на мгновение замирает. За его мощным лбом кипит анализ ситуации. Что уместнее: обратить внимание назойливого соседа по больнице на великое множество свободных столов с салфетками и бальзаминами, или проявить сочувствие к хромому на костылях, уже собравшемуся присесть?

Он оглядывается вокруг и, не найдя никакой отговорки, вздыхает:

– Что ж, прошу…

Вежливость взяла свое. Это в стиле моего героя. Правда, он еще не знает, кто я такой. Он полагает, что я долго провалялся с больно ногой в одиночной палате, и теперь хочу выговориться… Но мне придется раскрыться, правда, чуть позже.
Я присаживаюсь. Время тянется, столовая сияет чистотой, за окнами бесшумно искрится хвоя. Мой сосед напряжен. Он постукивает по столу и все еще косится на бальзамин. Правда, уже украдкой. Скоро подадут завтрак…
Наконец он не выдерживает:

– Брук. Мое имя Брук.

– Что вы, это совершенно напрасно! Я, безусловно, вас узнал.

– Так вы про меня знаете… Я…

Он вдруг настораживается. Я тоже: всего можно ожидать, этот могучий корпус теперь совсем рядом со мной. Предчувствие не обманывает: Брук внезапно вскакивает и, схватив меня в охапку, хрипит мне в ухо:

– Чем закончилась игра? Какой результат?

– Момент, момент! – отбиваюсь я, – мне сложно говорить… Благодарю. Так вот… По правде говоря, – перехожу на шепот, – я не имею права вам сообщать. Пока… Вам вредно волноваться.

Брук становится вялым и меланхолично садится на свое место:

– Ясно… Значит, проигрыш…

Он равнодушно рассматривает абажур под потолком, стараясь не смотреть на столик. Но уголок глаза то и дело предательски съезжает вниз, к скатерти, на которой…

Тут Брук не выдерживает. Я не успеваю даже понять, что произошло, как бальзамин оказывается срезанным острой бритвой зубов. Горшок с остатками несчастного растения даже не шелохнулся. Но мой герой успокоился – жует с довольным видом и стрижет ушами…

– Нетрудно, впрочем, было предугадать… – он снова смотрит в потолок, – после ухода фон Фрезе было глупо надеяться на победу…

Брук вздыхает и хмуро делает ход чашкой в красный квадрат скатерти.

Я начинаю действовать и достаю блокнот. Брук краем глаза это видит, но не реагирует. Я извлекаю авторучку…

Он озадаченно смотрит на меня, на мгновение заряжается возмущением, но вдруг остывает и равнодушно потягивается:

– А, папарацци…

– Ну, если угодно… Скорее, свободный художник. Только я не рисую картины, а нахожу их прямо в действительности, и описываю…

– Из какой газеты?

– Журнал. Довольно специфический, вам название ничего не скажет… Пятьсот экземпляров в месяц. Взгляните…

Брук не без интереса вертит журнал и, осторожно раздув ноздри, обнюхивает. Кажется, ему невтерпеж откусить кусочек. Я не препятствую, но мой герой, однако, сдерживается. Воспитание…

– Что ж, раз уж пришлось встретиться в такой обстановке, позвольте злоупотребить вашим временем до завтрака и взять небольшое интервью… – делаю я превентивный удар.

– Валяй, злоупотребляйте, – откидывается Брук на спинку стула, – все равно делать нечего и завтрак не несут…

Я аккуратно достаю диктофон. Брук искоса смотрит и фыркает. Он разочарован:

– Эх, я думал, по старинке будете, с блокнотом… Была же романтическая эпоха – всё писали на бумагу…

– В блокнот тоже буду, – обещаю я, – заметки.

– Ну-ну… – герой недоверчиво вздыхает.

Ну вот, с чего бы начать… Понимаю вдруг, что совершенно не подготовился к этому интервью. Столько сил ушло на воплощение этой встречи, и вот, когда все цели достигнуты, дальнейших планов нет. Что ж, будем импровизировать…
Ловлю себя на мысли, что машинально постукиваю авторучкой по столику. Брука это нервирует – одно ухо подергивается, он снова напряжен. Выпускаю жало авторучки и нажимаю кнопку диктофона.

– Итак, Брук, расскажите, с чего все началось? Ваше увлечение игрой… Когда вы поняли, что это ваш путь?

Мой собеседник смотрит вверх, подбирая слова и воспоминания, и как-то неохотно начинает:

– У старого моста… Волнуюсь – это очень личное… В далеком детстве, у старого моста. Он был скрипучий, сквозь доски прорастала осока. В воздухе – лягушачий хор – упругий, похож на туман, только из звуков. И запахи… Травы, травы, чистая пряность. А вдоль реки – лошади. Табун… Не то, не люблю это слово… Стая. Стая лошадей, вдоль реки… Понимаете? Это как… Это…

Брук снова завороженно смотрит куда-то вверх, не в силах подобрать слова. Я стучу ручкой по столу. Герой встряхивает ушами и возвращается на землю.

– Эти кони были выжжены в моей памяти. Я работал как-то, помню, торговым агентом, много ездил. И вот, бывало, в совершенно далекой стране какой-нибудь, идешь по улице, и вдруг – это прорезается в памяти. И мост, и осока, звуки и запахи. До слез. И ты стоишь как вкопанный, и тебя огибают пешеходы, а ты… Силишься понять, почему, что случилось. И оказывается, за углом таверна с уличной террасой, и у нее скрипят доски – ровно также, как у того моста из детства. Ты еще этого не услышал – а подсознание уже приметило.

Тут подали завтрак. Овсяная каша с брусничным джемом, теплый хлеб и кофе. Брук долго внюхивался, замерев и подрагивая ноздрями. Бездонно-черный кофе в белой чашке, исчезающе-прозрачный дымок.

Других посетителей по-прежнему не было. Пустой зал вызывал странное чувство. Сосны за окнами бесшумно двигались, словно в странном немом кино. По стенам перемещались светотени. Брук, закрыв глаза, маленькими глотками пил кофе.
Тишину нарушило падения моего костыля. Я, видимо, неудачно его прислонил к стулу и он, подкосившись, ударился о пол с гулким стуком. Мой собеседник насторожился и задвигал ушами.

– А вот интересно, как вы сюда попали? Зная вашу братию, я не удивлюсь, если хромота эта выдумана, как большинство ваших статей. И, очевидно, блат никуда не делся…

– Ну что вы, — поспешил я его успокоить, – иногда приходится идти на жертвы, рана настоящая.

– М-да?.. М-да… – Брук посмотрел на горшок из-под бальзамина и вздохнул.

– Ну так… – попытался я снова вывести его на разговор, – эти лошади… Они, несомненно, повлияли на ваш выбор…

– Да… Я долго не мог себя найти. Не понимал, что не так… Сменил две пары профессий, но себя не нашел. Знаете, вроде все получается, и карьера манит, но… Будто идешь в тумане. Наощупь, наугад, и не знаешь, куда. И где-то там, очень далеко, в детстве, скрипит тот мост…

– Каким образом пришла мысль о шахматах?

– Шахматы… С ними у меня сложные отношения.

– У вас не получалось играть?

– Я их боялся! Ими увлекались в семье моего кузена. Будучи в гостях, я очень любил наблюдать за этим, не процессом даже, а действом… Это было действо! Я сразу понял, что фигуры – это форма жизни. Загадочные и недоступные моему пониманию, они влекли и пугали. И я жадно смотрел за игрой из далека, из самого угла комнаты, силясь понять, каким непостижимым образом они влияют на сознание игрока, заставляя его делать желаемый ход… Скучая на школьных уроках, я закрашивал тетрадки в шахматную клетку…

– Прорабатывали на них партии?

– Нет. Я не умел тогда играть. Я просто смотрел на эти клетки, как смотрят в бездну. Понимал, что шахматная доска – это материя. Понимал и вздрагивал от этого осознания.

– Вы не думали тогда записаться в какой-нибудь шахматный клуб?

– Что вы… Для меня это было бы кощунством. Приоткрыть завесу тайны…

– Но ваши одноклассники, или те же родственники – они ведь играли и учились играть…

– Да, но… Я видел, что они увлечены игрой поверхностно. Как забавной головоломкой. Задачкой для совершенствования мозга. Наконец, как просто-напросто способом скоротать время в поездке! Никто не понимал подлинно сути происходящего. Так дети играют с книгами вместо кубиков: строят из них домики и мосты, но не умеют читать. Более того – они ведь даже не представляют, что их можно читать!

– И когда же вы решили прикоснуться к тайне?

– Оказывается, такие решения принимаются очень обыденно. Мне раньше казалось, что моя жизнь насыщена и полна событий, что она искрится и играет красками. Цветные дни – один за другим. А потом… В самый обычный день я посмотрел на это как будто откуда-то сверху. Словно я смотрел интересный фильм, и в перерыве случайно попал в подсобке, где стоит киноаппарат. Взял в руки катушку с пленкой – а на ней – вся моя жизнь. Видели кинопленку, не прокручивая через аппарат, если ее просто рассматривать? Когда смотришь на соседние кадры, кажется, будто и нет между ними разницы. И все кадры на самом деле мелкие, а краски – исчезающе-прозрачные. И вот такой кинофильм, и обыденный день – один из этих кадров.

– И именно в такой самый обычный день…

– Да, именно в такой день осознаешь, что больше не можешь по-старому! Более того – ты вдруг понимаешь, что все дано решено. Решено там, внутри мозга, твоим подсознанием! А подсознание все эти дни, пока ты крутил пустую пленку, работало, думало, просчитывало. Нейроны твои бедные гудели как пчелы все это время. И вот – ты понимаешь, что все решено, и уже давно решено, и даже странно – ты же сам давно решил, а только сейчас это знаешь.

– И что, не было никакого события, знака, жеста, разбудившего и предопределившего?

– Тот самый мост в детстве, это и был жест! А потом – много-много дней, как контраст. Сколько нужно пустых дней, чтобы переполнить один яркий миг! О, чем насыщенней тот миг, чем больше тусклых дней нужно, дабы перебороть и исполнить его… И как переполнится – тут уж оказывается, что ты всегда только об этом и думал там, внутри, и все уже решил, и вспыхивает тот миг, и уже неудержимо горит через пелену дней, и не может более погаснуть.

Брук смотрел перед собой, куда-то в пространство. Я не стал мешать ему, а решил подождать. Он машинально постукивал по скатерти, перескакивая с белой клетки на красную, и его ухо нервно подергивалось, контрастируя со спокойным взором в воображаемую даль.

– Да, – очнулся вдруг он, – я понял, что единственный шанс исполнить мечту – это шахматы. Только в шахматах возможно стать конем. Это трудно, да, начинать придется с пешки, и преодолеть необходимо всю вертикаль. Но других вариантов нет…

Брук вытянул вперед руку и стал рассматривать свое изящное, отливающее черным лаком копыто – он к ним еще не привык. Взъерошенный ершик гривы торчал над белой повязкой. И халат… Черному коню неуютно в белом халате. Где-то под его покровом, на груди – шрам, нанесенный белым слоном. Битва проиграна, шах и мат, и Брук только что узнал это от меня.

– Кстати, вы не очень удивились, услышав о проигрыше… Почему? Когда вы покинули игру, положение черных было неважным, но не катастрофическим.

– Вы рассуждаете, как наблюдатель! От вас скрыты внутренние пружины и их напряжение. Когда ты внутри игры, то тебя пронизывает импульсное поле. Это невозможно объяснить… Впрочем, если бы вы поглядели в глаза гроссмейстеру после пятнадцатого хода – по ним можно было бы прочитать…

– Пятнадцатый ход?.. Вы еще были пешкой. Секунду… – Я листал блокнот, где была записана партия.

– О да, и пешки далеко не глупы! Откуда берется этот стереотип…

– Я не про это, Брук…

Я осекся. Кажется, это слишком жестоко, но он, похоже, стал оправдываться, а я хочу честного разговора.

Он посмотрел на меня непонимающим взглядом и недоуменно заломил ухо. Потом вдруг кивнул:

– Понял. Вы думаете, я пытаюсь переложить вину.

– Я хочу откровенности.

– Вы хотите услышать то, что сами себе уже внушили, – мой собеседник становился упрямым. – Пятнадцатый ход важен!

– Ход белой ладьи h3-e3. Вроде бы, ничего особенного. Белые дополнительно защитили короля, хотя он не был под ударом. Почему именно этот ход?

– Этот ход нарушил поток, в котором мы все шли! После агрессивного дебюта, напористого, в котором ты должен отвечать, как пружина: упруго, иначе тебя сомнут, но эластично, а то противник заставит играть тебя по его правилам; после расстановки линии нападения, белые вдруг меняют тактику. Теперь они, как слепые котята, снуют по горизонталям, причем без видимой причины!

– В ваших словах желчь… Неужели не вызывает восхищения стратегия соперника, если она гениальна?

– Вы опять наблюдаете извне. Там, в глубине самой игры, мы видели и понимали все лучше. Белые растерялись, у них что-то произошло. Этот ход был против логики, он смутил их самих. Все вопросы к Элджой, этой их белой ладье. Возьмите интервью у нее – много узнаете интересного, и я сам, пожалуй, куплю ваш журнал. Чтобы узнать и понять. Если, конечно, Элджой жива и сможет ответить вам. Я ведь не знаю расстановки после 39-го хода.

– Увы, снята почти сразу после вас… И, по-моему, это была месть. Размен…

Я пристально смотрел на Брука, пытаясь определить, какое чувство вызвало у него это известие. Но он был непроницаем, как могильная плита из черного мрамора. Только желваки налились нездоровым напряжением, а скулы сведены какой-то оливковой горечью.

– Да, в моих словах желчь, вы правы, – выдохнув, продолжил он, – но это я злюсь на себя самого, на всех нас. Мы решили продолжать одну из принятых ранее тактик защиты, и не сразу поняли, что изначальная ситуация после белой ладьи рассыпалась в прах, и что мы заняли несуществующую линию обороны. Пока мы сообразили, собрались, перестроились – о, сколько времени было потрачено! Как долго мы силились постичь новую стратегию противника… А ее просто не было! После 15-го, несколько их ходов были наугад. Их новая тактика, губительная для нас, только рождалась в этом хаосе!

– Удивительно, все эксперты были уверены, что все продумано до мелочей!

– Потому что они наблюдатели… Сторонние наблюдатели квантового мира. Восторженные зрители в кинотеатре, не имеющие понятия о сценарии и камерах. Элджой совершила ошибку, их ошибку, но эта ошибка стала роковой для нас.

Я, не отрываясь, смотрел на Брука. Я восхищался им. Теперь я видел: он говорит правду, он невероятно честен и ничего не пытается утаить. Брук тем временем продолжал:

– Кроме того, перестановки белых приманили Ланнсвальда, нашего слона. Он получил возможность сделать ход, открывающий новую ветку нападения. И Ланнсвальд соблазнился. Линия вырисовывалась заманчивой, он не мог остаться равнодушным.

– И вариантов стратегий стало слишком много?

– Да, именно. Мы до этого разворачивали комбинацию на ферзевом фланге, ваш покорный слуга действовал именно там. Теперь же пришлось инициировать активность за королевской вертикалью. Мы разбрелись по обоим краям, а они укрепили центр – мощный, как клин. Самое скверное, наши фланги стали конкурировать друг с другом. Мы разделились в себе! У нас, на нашей стороне, была блестящая комбинация. Ланнсвальд же стал выстраивать свою, еще пока сырую. Возможно, она была красиво задумана, но у нас уже были ограничены ресурсы. Его схема, таким образом, стала оттягивать ресурсы к себе, ослабляя нас…

– А вы уже были у цели…

– Да, я уже вплотную подобрался к первой горизонтали. Я шел под прикрытием – это была гениально спланированная операция! Знали бы вы чувства пешки, вот-вот готовой к метаморфозе… Это невозможно передать! Ты как будто стоишь на пороге нового измерения. Старый мир, где ты – пешка, уже колышется и тает, а впереди…

– А впереди – превращение в коня. Исполнение заветной мечты. Несмотря ни на что.

Возможно, это было грубо и жестоко, но мы договаривались о честном разговоре… Брук, впрочем, был готов к такому повороту. Он не стал спорить. Он улыбался. Он беззастенчиво, но искренне скалился, сверкая всеми зубами.

– Вы убеждены, что я действовал меркантильно?

– Ну, как вам сказать… Это действительно выглядит эгоистично.

– Выглядит! Эффект наблюдателя в действии. На самом деле, изначально все было продумано. Я планировал подстрелить обоих зайцев. Во-первых, я становлюсь конем. А став таковым, я иду назад и прикрываю фон Фрезе, и тот разворачивает стратегию в центре. С этого должен был начаться эндшпиль… Но тут…

Он снова стал серьезен и украдкой глянул на соседний столик. Там стоял нетронутый горшок с бальзамином. Я сделал вид, что не заметил. Брук вздохнул и продолжил:

– Наш второй фланг потребовал дополнительной защиты… Им на помощь была направлена Джей, наша ладья… Это открыло брешь, мы ее сразу не заметили. Обнаружил ее противник: Эльдмар, белый конь, вдруг сделал нелогичный ход. Мы подумали – белые опять чудят. Но гроссмейстер разгадал их намерения, понял, что они устремились в ослабленный район. Назревала катастрофа… Фон Фрезе рванулся и снял Эльдмара. Другого выхода не было. Но сам попал под удар…

Столовая уже вовсю шумела, звенела тарелками, шуршала газетами. Обрывки чьих-то разговоров проносились мимо, кто-то читал вслух распорядок профилактория. За время интервью я успел в блокноте набросать ручкой портрет Брука в полуанфас. На рисунке он был похож на патриция, так что очень хотелось изобразить лавровый венок – поверх повязки или же в руках – но тогда вышел бы явный шарж. Я хотел было показать рисунок Бруку, но передумал.

– Итак, фон Фрезе пал… Черные остались без ферзя… Но есть пешка. Пешка в шаге от метаморфозы. Пешка, прошедшая вертикаль. Хранимая хорошо слаженной комбинацией защиты. И она может стать новым ферзем…

С Бруком произошла на секунда какая-то перемена. Тень смущения, какого-то беспокойства мелькнула на его щеках, но мгновенно исчезла, оставив легкий след задумчивости.

– Да, вы правы. Один шаг до весны… Один шаг.

– И вы делаете его. Делаете шаг к весне. Но к своей весне! Вы решаетесь стать конем, несмотря ни на что… Хотя обстановка полностью поменялась. Хотя Троя осталась без Гектора. Хотя в крепости пробита брешь…

– Да, – Брук был спокоен и улыбался, – да, я мог стать ферзем. Я стоял у последней вехи и думал. Во мне пульсировала вся боль этой игры. Я представил, как перевоплощаюсь в ферзя… Вот он, я обновленный. Вот он, я выстраданный. И мое новое имя – Феникс! И вот я сделаю рывок назад по диагонали и парализую на время центр противника. И под моей сенью затрепещут фланги, затянется брешь в обороне, и наши шансы возрастут…

– И вы передумали…

– И я передумал. Мы увеличили бы шансы, но не более того. Победа была зыбка.

– Вы лукавите, Брук! Победа всегда зыбка. Но есть вальс вероятностей, есть то, что приближает или отдаляет успех, в этом вся суть этой великой игры! Став ферзем, вы неимоверно укрепили бы ваши позиции… Хотя… Подождите, не хотите ли вы сказать, что я снова мыслю как наблюдатель? И что там, внутри игры все виделось иначе, и вы поступили, повинуясь этим незримым мотивам?

– Нет, на этот раз, вы правы. Мое превращение в ферзя, скорее всего, спасло бы наше положение.

– То есть, на этот раз вы ошиблись и признаете это…

– Нет, – Брук улыбался, – ошибки не было. Вы можете истолочь меня в прах в вашем журнале, дезинтегрировать и протереть. Можете заклеймить меня распоследним эгоистом на этой многогрешной планете, но, чтобы я стал ферзем и предал свою мечту – этого вы приписать мне не сможете.

Я молчал. Обвинять его в чем-то было бы неправильно. Он не спасал свою шкуру – наоборот, превращение в ферзя значительно увеличило бы количество его путей к спасению. А там, возможно – успех, карьера, уже в статусе ферзя! Или заслуженный отдых – также в высоком статусе…

– Став конем, вы успели сделать только один ход…

– Это не мало! Один лошадиный ход не идет в сравнение и с сотней шагов любой другой фигуры. Ход конем – это полет, метание, воля, необузданность. Все остальные движутся по струнке, как фуникулеры. Знаете – на курорте. Фуникулер стоит под горой, а вокруг – жара, крики торгашей, запах хлорки из пляжных уборных…

– Ферзем вы бы держались дольше, и наверняка застали бы конец партии. И не были бы сняты…

– Да, меня съели… Вернее пытались. Как видите, я жив, хотя и в профилактории, – Брук поправил свою повязку и одернул халат. Там, под ним, были видны бинты – след чудовищной раны, нанесенной Амиральдом – последним белым слоном.

– Вам несказанно повезло, и вы это знаете…

– Знаю. Я не думал, что останусь жив. Я вообще ни о чем не думал. Главное – воплотиться в лошадь, ничто другое значения не имело! Сколько бессонных ночей позади, когда смотришь на звезды и кожей чувствуешь приближение грядущего. А над головой, в бездне – туманность «Конская голова». Ее не видно без телескопа, но ты знаешь, что она есть и определяет тебя. О, вам не понять этого! Вы, зрители, похотливые обожатели гладиаторских боев. Вы жаждете крови, и когда битва оказывается коротка либо заканчивается ничьей, вы бываете разочарованы и злы. Впрочем, не вы конкретно, а толпа…

Я посмотрел по сторонам. Толпа шумела, пила кофе, взахлеб обсуждала газетные басни. Она была вооружена ложками, костылями, журналами. И я был ее частью, даже больше, ведь я писал для толпы, давал пищу размышлениям – причем тщательно разжеванную. Пусть даже наш журнал и не особо популярен…

Я только сейчас понял, что мой образ работы, которым я гордился, мои попытки все разложить по баночкам с правильными этикетками, сверить несколько раз и изъять двусмысленное, разрезать и склеить, чтобы легче читалось – что все это делалось, потому что я смотрел на читателей как на толпу, как на безмозглых кукушат с вывернутыми наружу клювами, которые сами не смогут понять, или поймут неправильно… Тоже мне, «свободный художник»…

– Последний вопрос. Не для журнала. Можете не отвечать… Что чувствует шахматная фигура, когда ее снимают?

– Это… Это даже нельзя назвать чувством. Это вот ты есть, и вот тебя нет…

Толпа кипела среди столов и бальзаминов, и Брук смотрел на нее, не сливаясь с ней, словно остров, необитаемый и скалистый. Черный конь в белом больничном халате, посреди живой и гудящей столовой профилактория.

В янтарной зелени сосен колыхался наливающийся солнцем воздух, его надо было осмыслить, прожить и исполнить… Я, не прощаясь, тихо вернулся к себе в палату и распахнул окно. В комнату, как стая воробьев, ворвался весенний ветер и разбросал по полу какие-то мои заметки.

На улице реял удивительный день – невероятно синий вверху и асфальтово-бархатистый, с зеркалами луж, внизу. Деревья в напряжении протягивали свои ветви, еще пока неодетые, но уже готовые хлынуть зеленью листьев. Им, деревьям, было дано прожить и осмыслить долгие зимние дни, и вот теперь ждут они той последней капли солнца, что переполнит их, и готовы к перевоплощению…

Внизу, по тротуару, вдоль старой кованой ограды ходил человек. Длинная фигура в сером пальто, руки заложены за спину. Он бродил туда-сюда, иногда останавливаясь и смотря в окна профилактория. Я узнал его – это был гроссмейстер. Он, несомненно, пришел навестить Брука, и наверняка не был допущен – сегодня не приемный день.

Интересно, что думает гроссмейстер о своих фигурах? И если он пытается проникнуть в их душу, то сродни ли это чувство профессиональному интересу психиатра, копающегося в своих пациентах, или это явление другого рода? Раньше я и не задумывался об этом, но теперь…

Гроссмейстер, скорее всего, прибыл как-то успокоить Брука, ведь павший конь, если выживет, по правилам Конвенции не имеет права более участвовать в играх. Он не подозревает, что сейчас сложно отыскать существо более счастливое. А может, он все понял, и хочет найти подтверждение своей догадке…

Я достал из кармана блокнот и посмотрел на набросанный мною портрет. Затем аккуратно вырвал эту страницу и, примостившись за столом, сложил из нее планер – я делаю это мастерски! Одно движение – и самолетик парит над сквером.

Описав дугу, он опустился к ограде и ткнулся в куст прямо рядом с гроссмейстером. Тот удивленно огляделся, пожал плечами и, повертев самолетик в руках, развернул листок и вздрогнул… И долго так стоял, вглядываясь в портрет. Затем, бросив быстрый взгляд на окна профилактория, медленно побрел, держа в одной руке перчатки, и набросок в другой.

Из окна было хорошо видно, как гроссмейстер прошел вдоль аллеи, свернул в парк и растворился в полутенях весеннего утра.