Последнее утро человечества
Возрастные ограничения 16+
Когда Жан закончил свой рассказ, он долго молчал, видимо, пытаясь вернуться в сегодняшний день. Потом добавил, что люди не узнали точно, благодаря чему катастрофы не случилось, — практически всю информацию засекретили. Но тогда это казалось не столь важным — все радовались не столько своему спасению, сколько всеобщему единству.
Но время шло и, подобно ветру, беспощадно уносило из памяти крупинки воспоминаний о произошедшем в том году и в особенности в то чудесное утро. Чем больше времени проходило, тем сильнее проявлялась едва ли не главная человеческая черта — жажда конфликта. Все больше появлялось объяснений и толкований произошедшего с научной, религиозной, философской точек зрения. Каждый толкователь стремился доказать, что именно его версия была единственно верной. Спокойные обсуждения переходили в эмоциональные споры, а те, в свою очередь, приводили к взаимным обидам, злости и в результате к вражде. Люди разобщались с каждым днем, с каждым годом. Казалось, что они стали еще нетерпимее друг к другу, чем когда-либо прежде.
Во время этих событий Жан был еще ребенком. Но ни тогда, ни теперь — уже стариком — Жан не понимал мира взрослых, которые, уверенные в своей правоте, ведут себя не лучше детей. Взрослые считают, что никто не вправе судить их поступки, но и в этом, по словам Жана, они ошибаются — придет тот, кто воздаст каждому за дела его.
В самом конце нашей беседы Жан признался, что его версия тех событий не претендует на абсолютную достоверность: это лишь взгляд ребенка на произошедшее. Но, может быть, в этом и есть главная ценность этого рассказа. Поэтому он попросил в точности передать его тебе, дорогой читатель.
***
Я играл с самолетом на ковре небольшой гостиной, слушая, как мама читала мне книгу. Этот самолет я нашел под елкой на прошлое Рождество, и он тут же стал моей любимой игрушкой. Даже подарки на мой недавний день рождения — мне тогда исполнилось пять — не смогли его затмить. Не знаю, что именно меня так привлекало в этом самолете: неизвестные символы на крыльях (папа сказал, что это греческие буквы «альфа» и «омега»), его яркий желтый цвет; то, как изящно перекрещивались его крылья с фюзеляжем; а может, то, как отражался свет на его глянцевом корпусе. Во время игры я любил устремлять самолет вверх, к небу, представляя, как он несется в бескрайние просторы.
— Ну все, на сегодня достаточно, — сказала мама, отложив книгу.
— Мама, а на Земле есть баобабы? — спросил я.
— Конечно, есть, — ответила она.
— А они не разрушат планету?
— Нет, малыш, не разрушат.
— Потому что люди договорились их пропалывать?
— Нет, просто они неопасные.
— А если были бы опасные?
— Если были бы опасные, то кто-нибудь что-нибудь придумал бы, — устало сказала мама, легла рядом на диван и начала смотреть что-то в своем телефоне.
Мне надоело играть на ковре, я подошел к окну и стал представлять, будто мой самолет летит над вечерним городом. Солнце садилось, и из окна были видны лишь силуэты зданий на фоне закатного неба. Из церкви недалеко от нашего дома донесся колокольный звон.
— Мама, а Бог есть? — вдруг спросил я, сам удивившись своему вопросу.
— Сынок, мы уже обсуждали: мы не верим во все это.
— А почему мы тогда получаем подарки на Рождество?
— Милый, давай ты лучше поговоришь про религию с папой, — умоляюще попросила мама. Я понял, что дальше мучить ее расспросами бессмысленно. Отца дома не было, поэтому я со своим самолетом вернулся на ковер.
Фоновое щебетание маминого смартфона прерывалось только в моменты перелистывания коротких видео, популярных в то время. Я не обращал внимания на эти звуки, пока не услышал слова: «Ученые вновь обнаружили астероид, способный пройти на опасном расстоянии от Земли...»
— Мама, а метеорит большой?
— Какой метеорит? — спросила мама, уже пролиставшая это видео.
— Ну, метеорит, про который сказали в твоем телефоне.
— Солнышко, ну что ты…
Мама не закончила фразу — ее прервал звук открывающейся входной двери.
— Зак, это ты? — спросила она.
— Ага, — ответил папа.
Услышав знакомый голос, я бросился встречать отца.
— Папа! — я подбежал к нему, и он, схватив меня под мышки, поднял высоко-высоко, так что мне показалось, будто я, точно мой самолет, взлетел над всем миром. — Папа, на Землю летит метеорит! — радостно прокричал я.
Какое-то время спустя у нас были гости: пришли пара маминых подруг и несколько папиных друзей и коллег. Отец очень волновался и всеми силами старался организовать идеальную вечеринку, ведь среди гостей ожидался его начальник, мистер Том Хеффернан, от которого зависели дела отца. Как я понял уже потом, мистер Хеффернан собирался оставить свой пост и начать политическую карьеру и мог порекомендовать собственникам компании, в которой они работали, назначить отца на свое место.
Все гости уже собрались, и мы ждали только мистера Хеффернана. Зазвонил телефон отца — это Том Хеффернан уточнял наш адрес.
— Да-да, верно, дом 6, квартира 12b, ждем, — ответил папа и, обращаясь к нам, добавил: — Уже подходит, подождем еще немного. Все же Том нечасто выбирается в пригород, наверное, заблудился.
Про мистера Хеффернана тогда я почти ничего не знал. Уже позже я выяснил, что он из старинного английского рода, корни которого уходят куда-то в Ирландию. Кроме того, мистер Хеффернан любил повторять историю (или скорее даже легенду), что одна из ветвей их рода брала начало от римского полководца, участвовавшего в завоевании Британии и оставшегося жить на острове. Отец Тома Хеффернана потерял значительную часть своего состояния, когда несколько африканских стран провозгласили свою независимость и национализировали его активы. Однако это никак не сказалось на его общественном положении — мистер Хеффернан-старший даже избрался в парламент от консервативной партии. К единственному сыну он был строг и требователен. Желая, чтобы тот продолжил его путь, мистер Хеффернан-старший дал сыну отличное образование: сначала — школа для мальчиков St Paul's в Лондоне, а затем — Оксфордский университет. После завершения обучения Том Хеффернан сделал блестящую карьеру в финансовой сфере. Когда я впервые о нем услышал, он уже много лет возглавлял одну из крупнейших страховых компаний Европы со штаб-квартирой в Париже. Чтобы папа мог работать под началом Тома Хеффернана, наша семья переехала из Лиона, где отец работал в другой компании и одновременно преподавал физику в местном университете. Но мама не захотела жить в самом Париже, и мы поселились в пригороде.
Мистер Хеффернан опоздал минут на пятнадцать-двадцать. Войдя в квартиру, он лишь на мгновение заглянул в гостиную: сдержанно поздоровался с присутствующими и тут же попросил папу отойти, чтобы обсудить какие-то дела. В этой суете я даже не успел его рассмотреть.
Хотя главным поводом для вечеринки был папин день рождения, все разговоры шли о приближающемся астероиде. За прошедшие месяцы эта тема превратилась из очередной страшилки в новость номер один. Даже дети на прогулке рассказывали друг другу, кто что узнал нового про надвигающуюся опасность. А самой популярной игрой на площадках стало «Спасение Земли»: одни подвешивали мяч, изображавший астероид, к дереву и камнями пытались его сбить; другие, как герои старого фильма, направлялись в космическом корабле на астероид, чтобы его взорвать; третьи строили защитные укрепления, представляя, как они будут спасаться от катастрофы, если она все-таки случится.
Помню, что в папин день рождения все ждали запуска ракеты, которая, по замыслу, должна была столкнуться с астероидом и отклонить его от курса так, чтобы он прошел мимо нашей планеты. Все собравшиеся хотели посмотреть трансляцию этого запуска, и папа, который как раз вернулся в комнату, включил телевизор. Гости притихли и стали слушать, о чём говорили ведущие.
До старта ракеты оставалось еще несколько минут, когда мистер Хеффернан попросил общего внимания, собираясь, по-видимому, поздравить отца. Когда он начал говорить, у меня наконец-то появилась возможность его внимательно рассмотреть, но в памяти сохранились лишь отдельные черты его образа: помню, что обрюзгший вид и седые волосы превращали мистера Хеффернана в моих детских глазах в глубокого старика, хотя сейчас я понимаю, что ему, скорее всего, не было и шестидесяти. Еще я обратил внимание на острый с вытянутыми ноздрями нос мистера Хеффернана: когда он говорил, некоторые слова (особенно непонятные мне иностранные с «-ng» на конце) словно вылетали не изо рта, а из этих самых ноздрей.
— Дорогие Изабель и Зак, — начал он с обращения к моим родителям. — Благодарю за возможность провести этот вечер в вашем доме в кругу ваших друзей. Зак, от лица всей компании поздравляю тебя с днем рождения и выражаю тебе признательность за то, что ты ответственно трудишься на благо нашего общего дела.
Я очень плохо разбирал его речь. Мама мне потом объяснила, что это из-за его сильного английского акцента, который я раньше никогда не слышал.
— Хотел бы особенно подчеркнуть, — продолжил мистер Хеффернан. — Сегодняшний день крайне важен не только для отдельного человека или отдельной семьи, это — великий и во многом судьбоносный день для всего человечества! Сегодня наш либеральный мир докажет превосходство над любой другой идеологией. Мы используем накопленные нами в течение многих веков знания и опыт для спасения нашей планеты — нашего общего дома — от гибели. И крайне важно и показательно: сделаем это именно мы — страны, которые уже многие годы пытаются привить нашим отстающим собратьям основы демократии. Я уверен, сегодняшние события не только встанут в один ряд с первым полетом в космос, первым полетом на Луну, но и превзойдут их по значимости. Уже завтра у тех стран, что отказываются признать превосходство западной демократической мысли, больше не останется аргументов в этом споре. Население недемократических, я бы сказал, варварских стран окончательно убедится, что их вожди не могут дать им того, что можем дать мы. И тогда весь мир примет и разделит наши ценности.
Мистер Хеффернан закончил как раз в тот момент, когда ведущий трансляции объявил о начале последних приготовлений и скором старте ракеты. Все внимательно следили за происходящим на экране. Через пару минут начался обратный отсчет, и мы, как перед наступлением Нового года, все вместе повторяли: «три, два, один». Через мгновение после объявления о старте под ракетой образовался огненный шар, который стал медленно ее поднимать. Еще через несколько секунд этот огненный шар превратился в ровную вертикальную струю, которая разгоняла ракету навстречу ее цели: все начали хлопать в ладоши и поздравлять друг друга. Один я, со своим самолетом в руках, продолжавший смотреть на экран, увидел, как пламя, прекратив стройное течение, начало нервные пляски, после чего ракета стала заваливаться набок, огонь вырвался из разных ее частей, и еще через секунду она взорвалась.
Когда все увидели и осознали произошедшее, повисла гнетущая тишина. Мама села на стул, я залез к ней на колени и обнял ее.
— Мама, теперь метеорит врежется в Землю? — тихо спросил я.
— Я не знаю, малыш…
— Может, это потому, что мы не верим в Бога?
— Молодой человек, — строго обратился ко мне мистер Хеффернан. — Вы говорите как ребенок. Хотя чего я жду — вы же и есть ребенок. Но все равно, неужели вы считаете, что от того, во что верит или не верит на Земле горстка наделенных сознанием атомов, где-то там в миллионах километров отсюда астероид решил изменить траекторию своего движения?
Я уткнулся носом маме под мышку и засопел.
Прошло несколько недель с того дня, когда взорвалась ракета. Вернувшись с работы, отец включил телевизор и сказал, что его босса сегодня будут показывать в какой-то передаче. Мистер Хеффернан был мне неприятен после нашей последней встречи, поэтому я не особо заинтересовался, но родители внимательно смотрели, и я волей-неволей слышал, о чем шла речь.
Собравшиеся в студии ученые, экономисты, представители церквей разных конфессий, общественные деятели должны были обсудить оставшиеся возможности избежать столкновения с астероидом и гипотетические сценарии выживания человечества, если столкновение все же произойдет. Среди участников был и Том Хеффернан.
— Мистер Хеффернан, — обратился к нему ведущий, — сначала вопрос к вам, как представителю страхового бизнеса. В последнее время мы видим все больше предложений застраховать риск уничтожения имущества в результате падения астероида. Насколько это целесообразно?
— Столкновение астероида с Землей практически неминуемо, особенно после взрыва американо-европейской ракеты. Если нам повезет, то последствия удара окажутся не столь катастрофичны, как предполагается, и какой-то части населения планеты удастся выжить. Но даже при таком сценарии шансы на сохранение мира в сегодняшнем виде очень невелики, ведь климат на Земле изменится и станет более суровым. Результатом будет полное разрушение текущей финансовой системы, а, следовательно, не будет существовать тех страховых компаний, которые сейчас активно продают такие полисы. Грубо говоря, даже если страхователю повезет и он выживет после этой катастрофы, просто не у кого будет требовать страховые выплаты.
— Но вы проигнорировали другой сценарий, о котором сегодня шла речь: Россия, Китай и Индия, имеющие собственные космические программы, уже совсем скоро планируют осуществить свой запуск в надежде сделать то, что не получилось у американцев и европейцев. Вы совсем не верите в успех этой попытки?
— Я полагаю, шансов практически нет. Если у нас не получилось, то никто на Земле не способен этого сделать. Да и временное окно, в которое необходимо запустить ракету, чтобы астероид прошел мимо Земли, закрывается прямо сейчас.
— Мистер Хеффернан, около года назад вы заявили о желании начать политическую карьеру, хотя с учетом того, что вы и раньше активно занимались общественной деятельностью, вполне можно утверждать, что на политической сцене вы присутствуете уже давно. В ходе общественной дискуссии вы выступили категорически против того, чтобы работа над запуском ракеты велась всеми странами вместе, включая как США и европейские государства, так и Россию, Индию и Китай. В чем причина такой позиции?
— На мой взгляд, важен вот какой момент — тот, кто смог бы решить задачу по спасению планеты, определил бы новый порядок мироустройства на десятилетия, а может, и на столетия вперед. Важно было показать, что именно западные демократические страны — это та сила, которая двигает человечество вперед. Поэтому, во-первых, у нас были максимальные ресурсы для решения этой задачи, а значит, участие других стран нам ничего бы не дало. А во-вторых, и, возможно, это даже более важно для населения Земли — я позволю себе сказать от его имени, — было бы неприемлемо, если новый уклад жизни определили бы русские или китайцы. Человечество должно жить в демократическом мире, иначе лучше, если оно вообще погибнет.
— Мистер Хеффернан, — слово взял священник, почтенный старец с длинной седой бородой, — вы столь категоричны в своих суждениях. Порой кажется, что вы ставите свою идеологию даже выше христианской морали.
— Мои слова основаны на фактах истории человечества за последние несколько столетий, а не на сказках двухтысячелетней давности, которые к тому же множество раз переписывались и на которых строятся религиозные догмы, — выпалил Том Хеффернан.
— Но выглядит так, что ваша идеология как раз и стала для вас религией, и вы фанатично одержимы ею, — спокойно заметил священник.
— Это не только мои личные убеждения — я лишь кирпичик в той башне, что возводилась много веков и с вершины которой виден истинный путь человечества. Но с меня хватит. Я думал, здесь будет серьезная дискуссия, а не религиозное ток-шоу! — мистер Хеффернан отстегнул микрофон от пиджака и с раздраженным видом поспешил покинуть студию.
Папа еще какое-то время продолжал смотреть передачу, но было видно, что он не следил за дискуссией, а пытался переварить выступление своего босса. Затем отец выключил телевизор и подошел к маме, занимавшейся домашними делами.
— Думаешь, он и вправду фанатичен в своих идеях?
— Я не знаю, но мне почему-то кажется, что мистер Хеффернан — несчастный человек.
— Папа, — встрял я в разговор. — А правда, что те люди плохие?
— Какие люди?
— Кто хочет запустить еще одну ракету.
— Они хотят сделать это не в благих целях, а для установления своих правил.
— Но я думал, они хотят спасти себя и других.
— Ты еще мал и многого не понимаешь. Был бы тут Том, он бы хорошо объяснил, в чем сложность ситуации.
— А почему он ругался со священником?
— Мистер Хеффернан — материалист, он видит мир таким, какой он есть, без каких-то потусторонних сил, и ставит превыше всего разум.
— Пап, а ты мне говорил, что разумно со всеми дружить и не наживать врагов.
— Если бы все в мире было так просто…
Позже тем же вечером отец нашел в интернете трансляцию запуска русской ракеты (это делали совместно несколько стран, но почему-то все называли ракету именно «русской»). Я сидел между родителями, прижимая к себе свой самолет. Можно было подумать, что мы смотрели то же видео, что и несколькими неделями ранее: те же приготовления, тот же огненный шар, та же струя пламени. Разница была лишь в том, что ракета продолжала лететь все дальше и дальше. Через две-три минуты огонек ракеты скрылся в облаках. Мы переглянулись, все были воодушевлены и полны надежд, но родители как будто стеснялись продемонстрировать свою радость и даже стыдились ее. Вдруг на секунду весь экран залило белым светом.
— Что это было? Так и должно быть? — с тревогой спросила мама.
— Я не знаю, возможно, какой-то технический сбой трансляции, — растерянно ответил отец. — Поищу какую-нибудь информацию.
Он начал листать ленту в телефоне, но все сообщения пока были о том, что запуск прошел в штатном режиме. В какой-то момент папа замер, только его глаза бегали из стороны в сторону, что-то жадно впитывая с экрана. Едва слышно, почти не шевеля губами, он произнес:
— Американские военные сбили русскую ракету. Наверное, теперь начнется война.
Но война не началась. Да, было много шума, много протестов во всех странах, люди осуждали содеянное, но вскоре все более-менее улеглось. Люди оставили в стороне старые обиды и, забыв про вражду, начали подготовку к надвигающейся катастрофе. И это привело к неожиданным изменениям.
После безуспешных попыток остановить столкновение астероида с Землей были объявлены расчетные дата и время, когда это должно случиться. На основании всей собранной информации ученые описали то, что будет происходить после столкновения: войдя в атмосферу, астероид начнет ярко светиться, сгорая от трения о воздух, он пронесется вдоль 40-го градуса северной широты над Европой, затем Азией, после чего упадет в воды Тихого океана. Взрыв при падении создаст огромные цунами, которые направят всю свою разрушительную мощь на западное побережье обеих Америк и побережья Восточной и Юго-Восточной Азии. Хотя этот сценарий, если так можно выразиться, выглядел мягче полного уничтожения всего живого на Земле, ожидалось, что при отсутствии каких-либо действий в первые сутки может погибнуть до четверти всего населения.
Чтобы спасти максимальное количество жизней, был разработан международный план действий. Анды и Кордильеры защищали значительную часть обеих Америк, поэтому тут решили эвакуировать население только с западного побережья и всей Центральной Америки. Сложнее было в Азии, где предстояла огромная работа с жителями густонаселенных территорий. Перемещение такого количества людей требовало колоссальных усилий на всех уровнях: от правительств стран до простых граждан, ставших волонтерами. Прорабатывались автомобильные, железнодорожные и авиационные пути эвакуации как внутри отдельных стран, так и между государствами. Передвижения между странами были строго ограничены эвакуационными маршрутами. Строились здания, где могли быть размещены эвакуированные. В те дни вся коммерческая деятельность в мире остановилась — люди работали не ради прибыли, а ради спасения жизней других.
Нашему городу в день падения практически ничего не угрожало, поэтому никакой эвакуации не было, но передвижение между городами все же было ограничено. Также ограничили доступ в интернет и мобильную связь — можно было позвонить только в экстренные службы. Жителям не рекомендовали лишний раз выходить из дома — после пролета астероида могли упасть его небольшие фрагменты. Но эти предостережения мало кого остановили, и вечером (а астероид над нами должен был пролететь ночью) городская площадь была полна народу. Вышли и мои родители со мной.
Я хорошо запомнил ту площадь — люди совсем не паниковали, хотя и были серьезны и напряжены: будто они вышли не встречать конец света, а на обычное общественное собрание. Было достаточно тихо для такого количества народа. Родители тоже выглядели спокойными, но я чувствовал их напряжение и волнение.
После захода солнца близился момент появления астероида. Люди перешептывались, пытаясь узнать, в какую точку нужно смотреть. Но когда все началось, не увидеть движущийся астероид было невозможно: сначала яркая точка вспыхнула в том месте, где еще совсем недавно садилось солнце, а потом она стала разрастаться и в итоге почти достигла размеров луны. Небо было безоблачным, поэтому все было отлично видно. Происходящее заворожило каждого, кто отважился на это смотреть. Большинство наблюдало горящий шар невооруженным глазом, однако многие воспользовались защитными стеклами, активно продававшимися накануне, а некоторые даже пытались рассмотреть детали астероида в бинокли.
Меня подняли на постамент памятника, чтобы меня не раздавили в толпе. Да и наблюдать оттуда мне было намного лучше. Держа в руках свой самолет, я стал смотреть по сторонам. На площади, недалеко от нас, высился большой католический храм. Мой любопытный детский взгляд остановился на кресте на самой вершине собора. Показалось, что он очень похож на мой самолет, и я задумался: в какую же сторону он летит — вверх или вниз?
Рядом с нами оказался Том Хеффернан. Как потом выяснил отец, мистер Хеффернан возвращался из рабочей поездки и застрял в нашем городе, когда вступили в силу ограничения на передвижения между городами. Папа поздоровался с ним, тот кивнул в ответ и продолжил смотреть на летящий астероид, высоко задрав свой острый нос. Горящий шар двигался довольно быстро и за час прошел уже почти половину своего пути по небосводу. Глядя на несущийся над головой астероид, я почувствовал страх, но это был не страх за свою жизнь, это было переживание за все человечество.
— Мама, я не хочу, чтобы метеорит убил людей! — громко сказал я.
— Милый, все обойдется… — сказала было мама, но ее перебил мистер Хеффернан.
— Это явно лучше, чем если бы мы сейчас пели «Калинку-малинку» или шли на фабрику шить какие-нибудь кроссовки. Даже если нам суждено умереть, мы умрем свободными, с высоко поднятой головой! Просто вы еще ребенок и не понимаете всего происходящего. В любом случае вы, молодой человек, должны быть благодарны за такую судьбу.
— Но я не хочу, чтобы кто-то умирал! — начал кричать я.
— Жан! — отец пытался меня утихомирить, но я не унимался.
— Вы сказали по телевизору, что хотите, чтобы человечество погибло, — кричал я, — и поэтому они сбили вторую ракету. — Я держал самолет за хвост, устремляя его нос куда-то вверх, будто пытаясь показать то место, где, по моим представлениям, была сбита русская ракета. Свет летящего астероида отразился от глянцевого корпуса самолета, и множество солнечных зайчиков окропило толпу на площади. Люди не обратили на это внимания, лишь мистер Хеффернан, которому луч попадал прямо в глаза, хмыкнул и демонстративно отвернулся.
Папа снял меня с постамента.
— Ну все, хватит, пойдем домой, — сказал он.
— Я не хочу домой, — ответил я.
— И куда ты сейчас хочешь? Ночь на дворе.
— Хочу туда, — я указал на церковь, что стояла на городской площади.
— Ни ты, ни я некрещеные, нам туда нельзя.
— Думаю, ничего страшного не случится, если мы заглянем в храм, — вмешалась мама.
Папа развел руками, видимо, не в силах спорить, и мы пошли в сторону храма. Перед нами возвышался старый католический собор. Его острые готические черты были изящно подсвечены, что придавало храму особую торжественность на фоне темного ночного неба. Мы подошли к массивным вратам. Они располагались как будто в углублении стены — идти внутрь было боязно, но неведомая сила тянула меня туда. Врата были немного приоткрыты, и через маленькую щелочку струился слабый теплый свет. Папа заглянул внутрь. У входа его встретила старушка с доброй улыбкой.
— Добрый вечер! Вы знаете, я и мой сын, мы некрещеные, нам, наверное, нельзя внутрь, — то ли вопросительно, то ли с сомнением сказал он.
— Здравствуйте! Пожалуйста, проходите, мы всем рады, — не задумываясь ответила старушка.
Мы тихонько прошмыгнули внутрь. Мне сразу бросилось в глаза огромное пространство, в масштабах которого собравшаяся толпа (а людей в церкви было достаточно много) казалась совсем незначительной.
Воздух был пропитан множеством незнакомых мне запахов, хотя какие-то нотки казались знакомыми. Чуть позже, увидев горящие свечи, я догадался, что знакомый запах исходил от них. Я сразу вспомнил, как задувал свечи на торте, когда праздновали мой день рождения.
Строгий геометрический орнамент плитки на полу, ровные линии колонн — все подчинялось единому замыслу и в итоге устремлялось вверх, к куполу. В полумраке свечей потолка почти не было видно — словно там, над головами, было высокое строгое ночное небо.
На полу стояли ряды скамей и стульев. Несмотря на то, что многие пришли этой ночью в храм, место на скамье для меня и мамы все же нашлось. Папа остался стоять сбоку у стены. Скамья, на которой я сидел, была твердой, но вполне удобной, хотя иногда мне казалось, что можно соскользнуть с ее отполированной за многие годы поверхности.
Я стал оглядываться по сторонам. Каждый человек в храме был погружен в свои мысли и молитвы: кто-то, сложив руки ладонями друг к другу, едва заметно шевелил губами, кто-то молча смотрел вперед, его сознание было явно далеко отсюда. Хотя людей было много, все вокруг окутала тишина, лишь слабый гул редких разговоров и скрип иногда приоткрывающихся врат осторожно нарушали ее.
Рядом со мной сидел старичок. Он был низкого роста, щуплый и выглядел совсем крошечным. Если бы не его седые волосы и борода, да испещренное морщинами лицо, могло показаться, что я сижу рядом со своим братом, который старше меня всего-то лет на пять. Старичок обернулся ко мне и кивнул, зажмурив оба глаза:
— Привет, — ласково прошептал он.
— Здравствуйте, — ответил я так же тихо.
— Ты был здесь когда-нибудь?
— Нет.
— А это что у тебя? — спросил старичок, указывая на мой самолет.
— Это моя любимая игрушка. Мне ее подарили на Рождество.
— Ты знаешь, я ведь когда-то был летчиком.
Я поднял взгляд на его лицо и заглянул в карие глаза.
— Вы были летчиком, чтобы быть ближе к Богу?
— Конечно же, нет, — улыбнулся мой собеседник. — Чтобы быть ближе к Богу, не нужно куда-то идти или лететь. Он всегда рядом с нами, а мы рядом с ним.
— А как правильно молиться? — неожиданно даже для себя я задал вопрос, давно меня интересовавший.
— Правильно молится тот, кто делает это искренне, а все остальное неважно.
— А что нужно говорить? Какие слова?
— Слова иной раз только мешают. Пусть молитва сама пойдет от сердца, ведь лишь оно зорко у человека.
— Но мое сердце сейчас очень стучит: я волнуюсь и злюсь.
— Почему же ты злишься?
— Потому что взрослые очень глупые! — мой голос стал постепенно повышаться. — Почему они не могут жить в мире друг с другом?
— Ты еще ребенок, поэтому можешь говорить так.
— Мистер Хеффернан так же сказал. На него я злюсь больше всех! — на этих словах мой шепот перешел в слабый писк, за что мама одернула меня, чтобы я не нарушал стоявшей в храме тишины.
— Я сказал, что ты говоришь, как ребенок, не потому, что хотел обидеть тебя. Наоборот, это говорит твой незамутненный разум. Все взрослые когда-то были детьми, но, к сожалению, забыли об этом. Детям стоит быть снисходительнее к ним. Поэтому не волнуйся и не злись, а открой сердце для Бога.
В этот момент тишина церкви была нарушена вновь, но причиной этого был уже не я. С улицы донесся грохот, словно кто-то бросил пригоршню камней в водосточную трубу. Грохот продолжался недолго, но здорово перепугал всех внутри храма. Уже потом мы узнали, что множество мелких осколков астероида упало на город, став причиной шума. Когда грохот стих, внутри вновь повисла тишина. Но ее природа была иной: это была уже не волнительная тишина ожидания — это была тишина ужаса и оцепенения. Я прижался к маме, и время для меня будто остановилось. Не могу сказать, сколько длился этот момент — может быть, секунду, может быть, несколько минут.
Могу сказать, что испытал тогда самый большой страх в моей жизни. Но затем последовало едва ли не самое прекрасное, с чем я когда-либо сталкивался. Тишину пронзил одинокий слабый голос, начавший петь какой-то церковный гимн. Это не был красивый голос солиста хора — он звучал скрипуче, неровно и совсем немелодично. Но он стал первым. Его подхватили еще несколько таких же слабых и таких же некрасивых голосов в разных частях церкви. В общее пение вливались все новые и новые тона: вот зазвенел высокий женский голос, и сразу же загремел густой мужской бас. С каждой секундой голосов было все больше, они становились все сильнее, постепенно превращаясь в единый хор, которым никто не руководил.
Я заметил, как мои губы шевелились, вторя гимну, а к его концу я пел так уверенно, будто каждую неделю ходил в воскресную школу. Я оглянулся по сторонам: людей в церкви стало так много — будто весь город собрался здесь. Я попытался найти глазами отца, но в полумраке в толпе не смог его отыскать. Однако я был уверен, что с ним все в порядке — настолько было благодатным все вокруг. А люди все продолжали и продолжали петь, не давая тишине вернуться, и, закончив один гимн, сразу начинали новый.
Так продолжалось несколько часов до самого утра, когда через витражи стали заметны первые лучи рассветного солнца. Вдруг, с грохотом открыв дверь, в церковь вбежал мужчина. Он сиял от радости, а из его глаз текли слезы.
— Астероид упал в океан, но ничего не произошло! Вода поглотила его, как простой камень!
Возглас удивления пронесся по толпе, прокатившись вдоль скамей, и устремился вверх, к потолку. Кто-то расплакался. Люди переглядывались, не понимая, как нужно реагировать: каждый хотел поверить в услышанное, но боялся.
От радости я прижался к маме — та тряслась от рыданий. Она обняла меня и стала целовать мои глаза, щеки, лоб, волосы. Ее слезы текли по моему лицу.
Люди начали потихоньку выходить из церкви, и пробравшийся сквозь толпу папа позвал нас. Я повернулся, чтобы попрощаться со старичком, но увидел на его месте тучную женщину, у которой то ли от нервов, то ли от духоты закружилась голова. Я хотел спросить, не видела ли она старичка, но в это время мама потянула меня за руку, и мы ушли.
Прихожане церкви выбежали на улицу. Люди радовались своему спасению и стремились разделить этот момент с ближним. Незнакомцы обнимались, целовали друг друга, словно это были родные братья или сестры. Такого единения я больше не видел никогда в своей жизни. А ведь удивительно было то, что никто доподлинно не мог знать, что беда миновала. Все просто верили в это.
Мы оказались у того же памятника, у которого стояли вчера вечером. Папа опасался, как бы меня в порыве счастья никто не затоптал, и вновь поднял меня на постамент. Я был переполнен чувствами. Это была далеко не только радость, но тогда я не мог все это понять.
Я посмотрел на родителей. Мама выглядела абсолютно счастливой, а ее глаза искрились радостью. Папа тоже радовался, но как будто был не совсем здесь с нами: похоже, где-то глубоко внутри себя он пытался что-то осознать.
Я стал разглядывать площадь. При утреннем свете она выглядела еще более многолюдной, чем вечером. По головам людей весело бегали солнечные зайчики от моего самолета, который я вновь устремил высоко в небо. Толпа, как и накануне, не замечала этого света и была полностью увлечена празднованием. Лишь одного места на площади люди сторонились — того, где лежало тело мистера Хеффернана.
Но время шло и, подобно ветру, беспощадно уносило из памяти крупинки воспоминаний о произошедшем в том году и в особенности в то чудесное утро. Чем больше времени проходило, тем сильнее проявлялась едва ли не главная человеческая черта — жажда конфликта. Все больше появлялось объяснений и толкований произошедшего с научной, религиозной, философской точек зрения. Каждый толкователь стремился доказать, что именно его версия была единственно верной. Спокойные обсуждения переходили в эмоциональные споры, а те, в свою очередь, приводили к взаимным обидам, злости и в результате к вражде. Люди разобщались с каждым днем, с каждым годом. Казалось, что они стали еще нетерпимее друг к другу, чем когда-либо прежде.
Во время этих событий Жан был еще ребенком. Но ни тогда, ни теперь — уже стариком — Жан не понимал мира взрослых, которые, уверенные в своей правоте, ведут себя не лучше детей. Взрослые считают, что никто не вправе судить их поступки, но и в этом, по словам Жана, они ошибаются — придет тот, кто воздаст каждому за дела его.
В самом конце нашей беседы Жан признался, что его версия тех событий не претендует на абсолютную достоверность: это лишь взгляд ребенка на произошедшее. Но, может быть, в этом и есть главная ценность этого рассказа. Поэтому он попросил в точности передать его тебе, дорогой читатель.
***
Я играл с самолетом на ковре небольшой гостиной, слушая, как мама читала мне книгу. Этот самолет я нашел под елкой на прошлое Рождество, и он тут же стал моей любимой игрушкой. Даже подарки на мой недавний день рождения — мне тогда исполнилось пять — не смогли его затмить. Не знаю, что именно меня так привлекало в этом самолете: неизвестные символы на крыльях (папа сказал, что это греческие буквы «альфа» и «омега»), его яркий желтый цвет; то, как изящно перекрещивались его крылья с фюзеляжем; а может, то, как отражался свет на его глянцевом корпусе. Во время игры я любил устремлять самолет вверх, к небу, представляя, как он несется в бескрайние просторы.
— Ну все, на сегодня достаточно, — сказала мама, отложив книгу.
— Мама, а на Земле есть баобабы? — спросил я.
— Конечно, есть, — ответила она.
— А они не разрушат планету?
— Нет, малыш, не разрушат.
— Потому что люди договорились их пропалывать?
— Нет, просто они неопасные.
— А если были бы опасные?
— Если были бы опасные, то кто-нибудь что-нибудь придумал бы, — устало сказала мама, легла рядом на диван и начала смотреть что-то в своем телефоне.
Мне надоело играть на ковре, я подошел к окну и стал представлять, будто мой самолет летит над вечерним городом. Солнце садилось, и из окна были видны лишь силуэты зданий на фоне закатного неба. Из церкви недалеко от нашего дома донесся колокольный звон.
— Мама, а Бог есть? — вдруг спросил я, сам удивившись своему вопросу.
— Сынок, мы уже обсуждали: мы не верим во все это.
— А почему мы тогда получаем подарки на Рождество?
— Милый, давай ты лучше поговоришь про религию с папой, — умоляюще попросила мама. Я понял, что дальше мучить ее расспросами бессмысленно. Отца дома не было, поэтому я со своим самолетом вернулся на ковер.
Фоновое щебетание маминого смартфона прерывалось только в моменты перелистывания коротких видео, популярных в то время. Я не обращал внимания на эти звуки, пока не услышал слова: «Ученые вновь обнаружили астероид, способный пройти на опасном расстоянии от Земли...»
— Мама, а метеорит большой?
— Какой метеорит? — спросила мама, уже пролиставшая это видео.
— Ну, метеорит, про который сказали в твоем телефоне.
— Солнышко, ну что ты…
Мама не закончила фразу — ее прервал звук открывающейся входной двери.
— Зак, это ты? — спросила она.
— Ага, — ответил папа.
Услышав знакомый голос, я бросился встречать отца.
— Папа! — я подбежал к нему, и он, схватив меня под мышки, поднял высоко-высоко, так что мне показалось, будто я, точно мой самолет, взлетел над всем миром. — Папа, на Землю летит метеорит! — радостно прокричал я.
Какое-то время спустя у нас были гости: пришли пара маминых подруг и несколько папиных друзей и коллег. Отец очень волновался и всеми силами старался организовать идеальную вечеринку, ведь среди гостей ожидался его начальник, мистер Том Хеффернан, от которого зависели дела отца. Как я понял уже потом, мистер Хеффернан собирался оставить свой пост и начать политическую карьеру и мог порекомендовать собственникам компании, в которой они работали, назначить отца на свое место.
Все гости уже собрались, и мы ждали только мистера Хеффернана. Зазвонил телефон отца — это Том Хеффернан уточнял наш адрес.
— Да-да, верно, дом 6, квартира 12b, ждем, — ответил папа и, обращаясь к нам, добавил: — Уже подходит, подождем еще немного. Все же Том нечасто выбирается в пригород, наверное, заблудился.
Про мистера Хеффернана тогда я почти ничего не знал. Уже позже я выяснил, что он из старинного английского рода, корни которого уходят куда-то в Ирландию. Кроме того, мистер Хеффернан любил повторять историю (или скорее даже легенду), что одна из ветвей их рода брала начало от римского полководца, участвовавшего в завоевании Британии и оставшегося жить на острове. Отец Тома Хеффернана потерял значительную часть своего состояния, когда несколько африканских стран провозгласили свою независимость и национализировали его активы. Однако это никак не сказалось на его общественном положении — мистер Хеффернан-старший даже избрался в парламент от консервативной партии. К единственному сыну он был строг и требователен. Желая, чтобы тот продолжил его путь, мистер Хеффернан-старший дал сыну отличное образование: сначала — школа для мальчиков St Paul's в Лондоне, а затем — Оксфордский университет. После завершения обучения Том Хеффернан сделал блестящую карьеру в финансовой сфере. Когда я впервые о нем услышал, он уже много лет возглавлял одну из крупнейших страховых компаний Европы со штаб-квартирой в Париже. Чтобы папа мог работать под началом Тома Хеффернана, наша семья переехала из Лиона, где отец работал в другой компании и одновременно преподавал физику в местном университете. Но мама не захотела жить в самом Париже, и мы поселились в пригороде.
Мистер Хеффернан опоздал минут на пятнадцать-двадцать. Войдя в квартиру, он лишь на мгновение заглянул в гостиную: сдержанно поздоровался с присутствующими и тут же попросил папу отойти, чтобы обсудить какие-то дела. В этой суете я даже не успел его рассмотреть.
Хотя главным поводом для вечеринки был папин день рождения, все разговоры шли о приближающемся астероиде. За прошедшие месяцы эта тема превратилась из очередной страшилки в новость номер один. Даже дети на прогулке рассказывали друг другу, кто что узнал нового про надвигающуюся опасность. А самой популярной игрой на площадках стало «Спасение Земли»: одни подвешивали мяч, изображавший астероид, к дереву и камнями пытались его сбить; другие, как герои старого фильма, направлялись в космическом корабле на астероид, чтобы его взорвать; третьи строили защитные укрепления, представляя, как они будут спасаться от катастрофы, если она все-таки случится.
Помню, что в папин день рождения все ждали запуска ракеты, которая, по замыслу, должна была столкнуться с астероидом и отклонить его от курса так, чтобы он прошел мимо нашей планеты. Все собравшиеся хотели посмотреть трансляцию этого запуска, и папа, который как раз вернулся в комнату, включил телевизор. Гости притихли и стали слушать, о чём говорили ведущие.
До старта ракеты оставалось еще несколько минут, когда мистер Хеффернан попросил общего внимания, собираясь, по-видимому, поздравить отца. Когда он начал говорить, у меня наконец-то появилась возможность его внимательно рассмотреть, но в памяти сохранились лишь отдельные черты его образа: помню, что обрюзгший вид и седые волосы превращали мистера Хеффернана в моих детских глазах в глубокого старика, хотя сейчас я понимаю, что ему, скорее всего, не было и шестидесяти. Еще я обратил внимание на острый с вытянутыми ноздрями нос мистера Хеффернана: когда он говорил, некоторые слова (особенно непонятные мне иностранные с «-ng» на конце) словно вылетали не изо рта, а из этих самых ноздрей.
— Дорогие Изабель и Зак, — начал он с обращения к моим родителям. — Благодарю за возможность провести этот вечер в вашем доме в кругу ваших друзей. Зак, от лица всей компании поздравляю тебя с днем рождения и выражаю тебе признательность за то, что ты ответственно трудишься на благо нашего общего дела.
Я очень плохо разбирал его речь. Мама мне потом объяснила, что это из-за его сильного английского акцента, который я раньше никогда не слышал.
— Хотел бы особенно подчеркнуть, — продолжил мистер Хеффернан. — Сегодняшний день крайне важен не только для отдельного человека или отдельной семьи, это — великий и во многом судьбоносный день для всего человечества! Сегодня наш либеральный мир докажет превосходство над любой другой идеологией. Мы используем накопленные нами в течение многих веков знания и опыт для спасения нашей планеты — нашего общего дома — от гибели. И крайне важно и показательно: сделаем это именно мы — страны, которые уже многие годы пытаются привить нашим отстающим собратьям основы демократии. Я уверен, сегодняшние события не только встанут в один ряд с первым полетом в космос, первым полетом на Луну, но и превзойдут их по значимости. Уже завтра у тех стран, что отказываются признать превосходство западной демократической мысли, больше не останется аргументов в этом споре. Население недемократических, я бы сказал, варварских стран окончательно убедится, что их вожди не могут дать им того, что можем дать мы. И тогда весь мир примет и разделит наши ценности.
Мистер Хеффернан закончил как раз в тот момент, когда ведущий трансляции объявил о начале последних приготовлений и скором старте ракеты. Все внимательно следили за происходящим на экране. Через пару минут начался обратный отсчет, и мы, как перед наступлением Нового года, все вместе повторяли: «три, два, один». Через мгновение после объявления о старте под ракетой образовался огненный шар, который стал медленно ее поднимать. Еще через несколько секунд этот огненный шар превратился в ровную вертикальную струю, которая разгоняла ракету навстречу ее цели: все начали хлопать в ладоши и поздравлять друг друга. Один я, со своим самолетом в руках, продолжавший смотреть на экран, увидел, как пламя, прекратив стройное течение, начало нервные пляски, после чего ракета стала заваливаться набок, огонь вырвался из разных ее частей, и еще через секунду она взорвалась.
Когда все увидели и осознали произошедшее, повисла гнетущая тишина. Мама села на стул, я залез к ней на колени и обнял ее.
— Мама, теперь метеорит врежется в Землю? — тихо спросил я.
— Я не знаю, малыш…
— Может, это потому, что мы не верим в Бога?
— Молодой человек, — строго обратился ко мне мистер Хеффернан. — Вы говорите как ребенок. Хотя чего я жду — вы же и есть ребенок. Но все равно, неужели вы считаете, что от того, во что верит или не верит на Земле горстка наделенных сознанием атомов, где-то там в миллионах километров отсюда астероид решил изменить траекторию своего движения?
Я уткнулся носом маме под мышку и засопел.
Прошло несколько недель с того дня, когда взорвалась ракета. Вернувшись с работы, отец включил телевизор и сказал, что его босса сегодня будут показывать в какой-то передаче. Мистер Хеффернан был мне неприятен после нашей последней встречи, поэтому я не особо заинтересовался, но родители внимательно смотрели, и я волей-неволей слышал, о чем шла речь.
Собравшиеся в студии ученые, экономисты, представители церквей разных конфессий, общественные деятели должны были обсудить оставшиеся возможности избежать столкновения с астероидом и гипотетические сценарии выживания человечества, если столкновение все же произойдет. Среди участников был и Том Хеффернан.
— Мистер Хеффернан, — обратился к нему ведущий, — сначала вопрос к вам, как представителю страхового бизнеса. В последнее время мы видим все больше предложений застраховать риск уничтожения имущества в результате падения астероида. Насколько это целесообразно?
— Столкновение астероида с Землей практически неминуемо, особенно после взрыва американо-европейской ракеты. Если нам повезет, то последствия удара окажутся не столь катастрофичны, как предполагается, и какой-то части населения планеты удастся выжить. Но даже при таком сценарии шансы на сохранение мира в сегодняшнем виде очень невелики, ведь климат на Земле изменится и станет более суровым. Результатом будет полное разрушение текущей финансовой системы, а, следовательно, не будет существовать тех страховых компаний, которые сейчас активно продают такие полисы. Грубо говоря, даже если страхователю повезет и он выживет после этой катастрофы, просто не у кого будет требовать страховые выплаты.
— Но вы проигнорировали другой сценарий, о котором сегодня шла речь: Россия, Китай и Индия, имеющие собственные космические программы, уже совсем скоро планируют осуществить свой запуск в надежде сделать то, что не получилось у американцев и европейцев. Вы совсем не верите в успех этой попытки?
— Я полагаю, шансов практически нет. Если у нас не получилось, то никто на Земле не способен этого сделать. Да и временное окно, в которое необходимо запустить ракету, чтобы астероид прошел мимо Земли, закрывается прямо сейчас.
— Мистер Хеффернан, около года назад вы заявили о желании начать политическую карьеру, хотя с учетом того, что вы и раньше активно занимались общественной деятельностью, вполне можно утверждать, что на политической сцене вы присутствуете уже давно. В ходе общественной дискуссии вы выступили категорически против того, чтобы работа над запуском ракеты велась всеми странами вместе, включая как США и европейские государства, так и Россию, Индию и Китай. В чем причина такой позиции?
— На мой взгляд, важен вот какой момент — тот, кто смог бы решить задачу по спасению планеты, определил бы новый порядок мироустройства на десятилетия, а может, и на столетия вперед. Важно было показать, что именно западные демократические страны — это та сила, которая двигает человечество вперед. Поэтому, во-первых, у нас были максимальные ресурсы для решения этой задачи, а значит, участие других стран нам ничего бы не дало. А во-вторых, и, возможно, это даже более важно для населения Земли — я позволю себе сказать от его имени, — было бы неприемлемо, если новый уклад жизни определили бы русские или китайцы. Человечество должно жить в демократическом мире, иначе лучше, если оно вообще погибнет.
— Мистер Хеффернан, — слово взял священник, почтенный старец с длинной седой бородой, — вы столь категоричны в своих суждениях. Порой кажется, что вы ставите свою идеологию даже выше христианской морали.
— Мои слова основаны на фактах истории человечества за последние несколько столетий, а не на сказках двухтысячелетней давности, которые к тому же множество раз переписывались и на которых строятся религиозные догмы, — выпалил Том Хеффернан.
— Но выглядит так, что ваша идеология как раз и стала для вас религией, и вы фанатично одержимы ею, — спокойно заметил священник.
— Это не только мои личные убеждения — я лишь кирпичик в той башне, что возводилась много веков и с вершины которой виден истинный путь человечества. Но с меня хватит. Я думал, здесь будет серьезная дискуссия, а не религиозное ток-шоу! — мистер Хеффернан отстегнул микрофон от пиджака и с раздраженным видом поспешил покинуть студию.
Папа еще какое-то время продолжал смотреть передачу, но было видно, что он не следил за дискуссией, а пытался переварить выступление своего босса. Затем отец выключил телевизор и подошел к маме, занимавшейся домашними делами.
— Думаешь, он и вправду фанатичен в своих идеях?
— Я не знаю, но мне почему-то кажется, что мистер Хеффернан — несчастный человек.
— Папа, — встрял я в разговор. — А правда, что те люди плохие?
— Какие люди?
— Кто хочет запустить еще одну ракету.
— Они хотят сделать это не в благих целях, а для установления своих правил.
— Но я думал, они хотят спасти себя и других.
— Ты еще мал и многого не понимаешь. Был бы тут Том, он бы хорошо объяснил, в чем сложность ситуации.
— А почему он ругался со священником?
— Мистер Хеффернан — материалист, он видит мир таким, какой он есть, без каких-то потусторонних сил, и ставит превыше всего разум.
— Пап, а ты мне говорил, что разумно со всеми дружить и не наживать врагов.
— Если бы все в мире было так просто…
Позже тем же вечером отец нашел в интернете трансляцию запуска русской ракеты (это делали совместно несколько стран, но почему-то все называли ракету именно «русской»). Я сидел между родителями, прижимая к себе свой самолет. Можно было подумать, что мы смотрели то же видео, что и несколькими неделями ранее: те же приготовления, тот же огненный шар, та же струя пламени. Разница была лишь в том, что ракета продолжала лететь все дальше и дальше. Через две-три минуты огонек ракеты скрылся в облаках. Мы переглянулись, все были воодушевлены и полны надежд, но родители как будто стеснялись продемонстрировать свою радость и даже стыдились ее. Вдруг на секунду весь экран залило белым светом.
— Что это было? Так и должно быть? — с тревогой спросила мама.
— Я не знаю, возможно, какой-то технический сбой трансляции, — растерянно ответил отец. — Поищу какую-нибудь информацию.
Он начал листать ленту в телефоне, но все сообщения пока были о том, что запуск прошел в штатном режиме. В какой-то момент папа замер, только его глаза бегали из стороны в сторону, что-то жадно впитывая с экрана. Едва слышно, почти не шевеля губами, он произнес:
— Американские военные сбили русскую ракету. Наверное, теперь начнется война.
Но война не началась. Да, было много шума, много протестов во всех странах, люди осуждали содеянное, но вскоре все более-менее улеглось. Люди оставили в стороне старые обиды и, забыв про вражду, начали подготовку к надвигающейся катастрофе. И это привело к неожиданным изменениям.
После безуспешных попыток остановить столкновение астероида с Землей были объявлены расчетные дата и время, когда это должно случиться. На основании всей собранной информации ученые описали то, что будет происходить после столкновения: войдя в атмосферу, астероид начнет ярко светиться, сгорая от трения о воздух, он пронесется вдоль 40-го градуса северной широты над Европой, затем Азией, после чего упадет в воды Тихого океана. Взрыв при падении создаст огромные цунами, которые направят всю свою разрушительную мощь на западное побережье обеих Америк и побережья Восточной и Юго-Восточной Азии. Хотя этот сценарий, если так можно выразиться, выглядел мягче полного уничтожения всего живого на Земле, ожидалось, что при отсутствии каких-либо действий в первые сутки может погибнуть до четверти всего населения.
Чтобы спасти максимальное количество жизней, был разработан международный план действий. Анды и Кордильеры защищали значительную часть обеих Америк, поэтому тут решили эвакуировать население только с западного побережья и всей Центральной Америки. Сложнее было в Азии, где предстояла огромная работа с жителями густонаселенных территорий. Перемещение такого количества людей требовало колоссальных усилий на всех уровнях: от правительств стран до простых граждан, ставших волонтерами. Прорабатывались автомобильные, железнодорожные и авиационные пути эвакуации как внутри отдельных стран, так и между государствами. Передвижения между странами были строго ограничены эвакуационными маршрутами. Строились здания, где могли быть размещены эвакуированные. В те дни вся коммерческая деятельность в мире остановилась — люди работали не ради прибыли, а ради спасения жизней других.
Нашему городу в день падения практически ничего не угрожало, поэтому никакой эвакуации не было, но передвижение между городами все же было ограничено. Также ограничили доступ в интернет и мобильную связь — можно было позвонить только в экстренные службы. Жителям не рекомендовали лишний раз выходить из дома — после пролета астероида могли упасть его небольшие фрагменты. Но эти предостережения мало кого остановили, и вечером (а астероид над нами должен был пролететь ночью) городская площадь была полна народу. Вышли и мои родители со мной.
Я хорошо запомнил ту площадь — люди совсем не паниковали, хотя и были серьезны и напряжены: будто они вышли не встречать конец света, а на обычное общественное собрание. Было достаточно тихо для такого количества народа. Родители тоже выглядели спокойными, но я чувствовал их напряжение и волнение.
После захода солнца близился момент появления астероида. Люди перешептывались, пытаясь узнать, в какую точку нужно смотреть. Но когда все началось, не увидеть движущийся астероид было невозможно: сначала яркая точка вспыхнула в том месте, где еще совсем недавно садилось солнце, а потом она стала разрастаться и в итоге почти достигла размеров луны. Небо было безоблачным, поэтому все было отлично видно. Происходящее заворожило каждого, кто отважился на это смотреть. Большинство наблюдало горящий шар невооруженным глазом, однако многие воспользовались защитными стеклами, активно продававшимися накануне, а некоторые даже пытались рассмотреть детали астероида в бинокли.
Меня подняли на постамент памятника, чтобы меня не раздавили в толпе. Да и наблюдать оттуда мне было намного лучше. Держа в руках свой самолет, я стал смотреть по сторонам. На площади, недалеко от нас, высился большой католический храм. Мой любопытный детский взгляд остановился на кресте на самой вершине собора. Показалось, что он очень похож на мой самолет, и я задумался: в какую же сторону он летит — вверх или вниз?
Рядом с нами оказался Том Хеффернан. Как потом выяснил отец, мистер Хеффернан возвращался из рабочей поездки и застрял в нашем городе, когда вступили в силу ограничения на передвижения между городами. Папа поздоровался с ним, тот кивнул в ответ и продолжил смотреть на летящий астероид, высоко задрав свой острый нос. Горящий шар двигался довольно быстро и за час прошел уже почти половину своего пути по небосводу. Глядя на несущийся над головой астероид, я почувствовал страх, но это был не страх за свою жизнь, это было переживание за все человечество.
— Мама, я не хочу, чтобы метеорит убил людей! — громко сказал я.
— Милый, все обойдется… — сказала было мама, но ее перебил мистер Хеффернан.
— Это явно лучше, чем если бы мы сейчас пели «Калинку-малинку» или шли на фабрику шить какие-нибудь кроссовки. Даже если нам суждено умереть, мы умрем свободными, с высоко поднятой головой! Просто вы еще ребенок и не понимаете всего происходящего. В любом случае вы, молодой человек, должны быть благодарны за такую судьбу.
— Но я не хочу, чтобы кто-то умирал! — начал кричать я.
— Жан! — отец пытался меня утихомирить, но я не унимался.
— Вы сказали по телевизору, что хотите, чтобы человечество погибло, — кричал я, — и поэтому они сбили вторую ракету. — Я держал самолет за хвост, устремляя его нос куда-то вверх, будто пытаясь показать то место, где, по моим представлениям, была сбита русская ракета. Свет летящего астероида отразился от глянцевого корпуса самолета, и множество солнечных зайчиков окропило толпу на площади. Люди не обратили на это внимания, лишь мистер Хеффернан, которому луч попадал прямо в глаза, хмыкнул и демонстративно отвернулся.
Папа снял меня с постамента.
— Ну все, хватит, пойдем домой, — сказал он.
— Я не хочу домой, — ответил я.
— И куда ты сейчас хочешь? Ночь на дворе.
— Хочу туда, — я указал на церковь, что стояла на городской площади.
— Ни ты, ни я некрещеные, нам туда нельзя.
— Думаю, ничего страшного не случится, если мы заглянем в храм, — вмешалась мама.
Папа развел руками, видимо, не в силах спорить, и мы пошли в сторону храма. Перед нами возвышался старый католический собор. Его острые готические черты были изящно подсвечены, что придавало храму особую торжественность на фоне темного ночного неба. Мы подошли к массивным вратам. Они располагались как будто в углублении стены — идти внутрь было боязно, но неведомая сила тянула меня туда. Врата были немного приоткрыты, и через маленькую щелочку струился слабый теплый свет. Папа заглянул внутрь. У входа его встретила старушка с доброй улыбкой.
— Добрый вечер! Вы знаете, я и мой сын, мы некрещеные, нам, наверное, нельзя внутрь, — то ли вопросительно, то ли с сомнением сказал он.
— Здравствуйте! Пожалуйста, проходите, мы всем рады, — не задумываясь ответила старушка.
Мы тихонько прошмыгнули внутрь. Мне сразу бросилось в глаза огромное пространство, в масштабах которого собравшаяся толпа (а людей в церкви было достаточно много) казалась совсем незначительной.
Воздух был пропитан множеством незнакомых мне запахов, хотя какие-то нотки казались знакомыми. Чуть позже, увидев горящие свечи, я догадался, что знакомый запах исходил от них. Я сразу вспомнил, как задувал свечи на торте, когда праздновали мой день рождения.
Строгий геометрический орнамент плитки на полу, ровные линии колонн — все подчинялось единому замыслу и в итоге устремлялось вверх, к куполу. В полумраке свечей потолка почти не было видно — словно там, над головами, было высокое строгое ночное небо.
На полу стояли ряды скамей и стульев. Несмотря на то, что многие пришли этой ночью в храм, место на скамье для меня и мамы все же нашлось. Папа остался стоять сбоку у стены. Скамья, на которой я сидел, была твердой, но вполне удобной, хотя иногда мне казалось, что можно соскользнуть с ее отполированной за многие годы поверхности.
Я стал оглядываться по сторонам. Каждый человек в храме был погружен в свои мысли и молитвы: кто-то, сложив руки ладонями друг к другу, едва заметно шевелил губами, кто-то молча смотрел вперед, его сознание было явно далеко отсюда. Хотя людей было много, все вокруг окутала тишина, лишь слабый гул редких разговоров и скрип иногда приоткрывающихся врат осторожно нарушали ее.
Рядом со мной сидел старичок. Он был низкого роста, щуплый и выглядел совсем крошечным. Если бы не его седые волосы и борода, да испещренное морщинами лицо, могло показаться, что я сижу рядом со своим братом, который старше меня всего-то лет на пять. Старичок обернулся ко мне и кивнул, зажмурив оба глаза:
— Привет, — ласково прошептал он.
— Здравствуйте, — ответил я так же тихо.
— Ты был здесь когда-нибудь?
— Нет.
— А это что у тебя? — спросил старичок, указывая на мой самолет.
— Это моя любимая игрушка. Мне ее подарили на Рождество.
— Ты знаешь, я ведь когда-то был летчиком.
Я поднял взгляд на его лицо и заглянул в карие глаза.
— Вы были летчиком, чтобы быть ближе к Богу?
— Конечно же, нет, — улыбнулся мой собеседник. — Чтобы быть ближе к Богу, не нужно куда-то идти или лететь. Он всегда рядом с нами, а мы рядом с ним.
— А как правильно молиться? — неожиданно даже для себя я задал вопрос, давно меня интересовавший.
— Правильно молится тот, кто делает это искренне, а все остальное неважно.
— А что нужно говорить? Какие слова?
— Слова иной раз только мешают. Пусть молитва сама пойдет от сердца, ведь лишь оно зорко у человека.
— Но мое сердце сейчас очень стучит: я волнуюсь и злюсь.
— Почему же ты злишься?
— Потому что взрослые очень глупые! — мой голос стал постепенно повышаться. — Почему они не могут жить в мире друг с другом?
— Ты еще ребенок, поэтому можешь говорить так.
— Мистер Хеффернан так же сказал. На него я злюсь больше всех! — на этих словах мой шепот перешел в слабый писк, за что мама одернула меня, чтобы я не нарушал стоявшей в храме тишины.
— Я сказал, что ты говоришь, как ребенок, не потому, что хотел обидеть тебя. Наоборот, это говорит твой незамутненный разум. Все взрослые когда-то были детьми, но, к сожалению, забыли об этом. Детям стоит быть снисходительнее к ним. Поэтому не волнуйся и не злись, а открой сердце для Бога.
В этот момент тишина церкви была нарушена вновь, но причиной этого был уже не я. С улицы донесся грохот, словно кто-то бросил пригоршню камней в водосточную трубу. Грохот продолжался недолго, но здорово перепугал всех внутри храма. Уже потом мы узнали, что множество мелких осколков астероида упало на город, став причиной шума. Когда грохот стих, внутри вновь повисла тишина. Но ее природа была иной: это была уже не волнительная тишина ожидания — это была тишина ужаса и оцепенения. Я прижался к маме, и время для меня будто остановилось. Не могу сказать, сколько длился этот момент — может быть, секунду, может быть, несколько минут.
Могу сказать, что испытал тогда самый большой страх в моей жизни. Но затем последовало едва ли не самое прекрасное, с чем я когда-либо сталкивался. Тишину пронзил одинокий слабый голос, начавший петь какой-то церковный гимн. Это не был красивый голос солиста хора — он звучал скрипуче, неровно и совсем немелодично. Но он стал первым. Его подхватили еще несколько таких же слабых и таких же некрасивых голосов в разных частях церкви. В общее пение вливались все новые и новые тона: вот зазвенел высокий женский голос, и сразу же загремел густой мужской бас. С каждой секундой голосов было все больше, они становились все сильнее, постепенно превращаясь в единый хор, которым никто не руководил.
Я заметил, как мои губы шевелились, вторя гимну, а к его концу я пел так уверенно, будто каждую неделю ходил в воскресную школу. Я оглянулся по сторонам: людей в церкви стало так много — будто весь город собрался здесь. Я попытался найти глазами отца, но в полумраке в толпе не смог его отыскать. Однако я был уверен, что с ним все в порядке — настолько было благодатным все вокруг. А люди все продолжали и продолжали петь, не давая тишине вернуться, и, закончив один гимн, сразу начинали новый.
Так продолжалось несколько часов до самого утра, когда через витражи стали заметны первые лучи рассветного солнца. Вдруг, с грохотом открыв дверь, в церковь вбежал мужчина. Он сиял от радости, а из его глаз текли слезы.
— Астероид упал в океан, но ничего не произошло! Вода поглотила его, как простой камень!
Возглас удивления пронесся по толпе, прокатившись вдоль скамей, и устремился вверх, к потолку. Кто-то расплакался. Люди переглядывались, не понимая, как нужно реагировать: каждый хотел поверить в услышанное, но боялся.
От радости я прижался к маме — та тряслась от рыданий. Она обняла меня и стала целовать мои глаза, щеки, лоб, волосы. Ее слезы текли по моему лицу.
Люди начали потихоньку выходить из церкви, и пробравшийся сквозь толпу папа позвал нас. Я повернулся, чтобы попрощаться со старичком, но увидел на его месте тучную женщину, у которой то ли от нервов, то ли от духоты закружилась голова. Я хотел спросить, не видела ли она старичка, но в это время мама потянула меня за руку, и мы ушли.
Прихожане церкви выбежали на улицу. Люди радовались своему спасению и стремились разделить этот момент с ближним. Незнакомцы обнимались, целовали друг друга, словно это были родные братья или сестры. Такого единения я больше не видел никогда в своей жизни. А ведь удивительно было то, что никто доподлинно не мог знать, что беда миновала. Все просто верили в это.
Мы оказались у того же памятника, у которого стояли вчера вечером. Папа опасался, как бы меня в порыве счастья никто не затоптал, и вновь поднял меня на постамент. Я был переполнен чувствами. Это была далеко не только радость, но тогда я не мог все это понять.
Я посмотрел на родителей. Мама выглядела абсолютно счастливой, а ее глаза искрились радостью. Папа тоже радовался, но как будто был не совсем здесь с нами: похоже, где-то глубоко внутри себя он пытался что-то осознать.
Я стал разглядывать площадь. При утреннем свете она выглядела еще более многолюдной, чем вечером. По головам людей весело бегали солнечные зайчики от моего самолета, который я вновь устремил высоко в небо. Толпа, как и накануне, не замечала этого света и была полностью увлечена празднованием. Лишь одного места на площади люди сторонились — того, где лежало тело мистера Хеффернана.
Рецензии и комментарии 0
Войдите или зарегистрируйтесь, чтобы оставлять комментарии.
Войти Зарегистрироваться