Безымянный

— Да, док? Что у вас?

— Новенький. Наши ребята подхватили из ночлежки.

— Униженный и оскорблённый, так сказать?

— Вроде как. Бродил, распевал песни. Под нос свои бредни ещё шептал, пока везли-то его сюда — думал, поди, что и не слышим вовсе, — а нет, слышали хренотень его всю, как есть, слышали! Ну-с, куда определять-то будем, а? Горяченький ещё — свежесхваченный, так сказать.

— А что именно за бредни-то хоть? Опять что-нибудь про Конец Света, поди? Ныне у нас этих доморощенных Нострадамусов в наших палатах уже итак навалом.

— Ну… не совсем про то… вроде как. Вы знаете, док, я особо-то не прислушивался к всяческой его ахинее — здоровым оставаться, знаете ли, стремлюсь. Но кое-что всё же услышал.

— Любопытненько-парнокопытненько! Давайте, валяйте, — оголяйте, что ли, правду-матку!

— Ну… в общем… говорил он, прежде всего, о том, что вроде как давно он уже здесь живёт.

— В ночлежке-то той?

— Да нет, в том-то и дело-с! На Земле давно живёт! Что он, якобы, вроде как почти бессмертен, что ли. Что вновь пришёл ко всем нам, так как был позван.

— Позван? Интересно, кем? Уж не своим больным ли воображением, хм?

— Не знаю, кем — он не отвечал. Ну, вот, значится, был позван-с, и не один причём, а вместе с другими — ну, вроде как братьями, или что-то типа того. Призванниками, так сказать. Что они все пришли помочь нам проснуться, потому что время уже близко.

— Время, говорите? Что за время-то? Не половина ль двенадцатого уже у нас на часах время, ха-ха?

— Да нет, время вроде как предназначенное, предначертанное.

— А проснуться — это как? Мы с вами вроде итак как не спим, или я уже чего-то не понимаю в этой нашей с вами жизни, м-м-м?

— А леший его знает! Он ещё говорил, что мы спим с открытыми глазами, и что таковым, ну… вроде как туго придётся, когда придёт это самое время. Что время не будет ждать тех, кто не готов проснуться.

— Любопытненько!

— Москитненько! Блин, док, вы дальше слушайте, чего он вещал то! Говорил он ещё, что вспомнил себя, — ну, или что ему помогли вспомнить. Что раньше орудовал мечом в боях праведных, а ныне железный меч на меч невидимый словесный заменил, ещё острее тьму сердец человеческих разящий. Что он по крупицам собирает жемчужины своих прошлых путей, в грязи мира разбросанные и позабытые… что-то там про дежавю ещё говорил. Что ищет свою семью — подлинную, настоящую семью, близких по духу. Что пробудился частично, что желает уже, наконец, окончательно раскрыть полузакрытые вроде как глаза. Что у него много имён — и нет одновременно. Что он рождался, умирал и забывал, рождался, умирал и вновь забывал…

— Амнезия-с?

— Ещё под конец он говорил, что мир очень скоро изменится… сильно изменится. Что многие даже не успеют осознать… осознают — но поздно… вся грязь всплывёт на поверхность и станет видна в приглушённом свете… Что мы должны любить друг друга, ценить жизнь, верить… Я там, знаете, особо не слушал уже потом.

— Ну, правильно-с, что не слушали. Чего их, чокнутых, слушать! Чтоб здоровыми остаться, надо меньше…

— Издеваться! Док, вы не дослушали! Он потом, значит, ко мне подошёл — ну, когда его уже в машине везли мы с ребятами сюда… спокойно так подошёл, сел, взглянул в глаза… Док, вы бы видели, что у него было в глазах… такая смесь грусти и вместе с тем какой-то внутренней радости, умиротворённости что ли, это просто не передать — я в них чуть не утонул в тот миг, док! А потом он мне в глаза смотреть начал, и у меня — слово даю! — вот прямо мурашки по спине побежали как будто… он как будто душу мою читать как книгу открытую начал, понимаете? Вот прямо такое ощущение и было! А потом ещё взял — да и начал рассказывать всё о жизни моей, и судьбе, и доле — и что меня гложет, и почему я таким стал, какой я есть ныне, и что пусть я и маленький человек, но и мне роль своя хорошая предназначена… всё рассказал! Я ж даже сказать ничего не мог в тот миг просто от изумления — смотрю в его глаза эти грустные и рот открытым держу как псих последний!

— Дак вы, коллега, психов то больше слушайте, авось и слюнка то у вас из ротика ещё побежит! Ладно, хватит. В шестую палату его определите рядом со вторым Наполеоном. Там ему самое место — и самое время.

— Время… да, хм… самое время.

— Ну, а документы то у него хоть были с собой? Как мне прикажете его записать то по документам у нас?

— А вы знаете, док, что самое странное, — и говоривший грустно взглянул на своего ментора, — не было у него документов… И он ведь так и просил называть себя — Безымянным…

01.11.2010