Знак Пути

Грязь. Слякоть. Сырость. Запах тления. Капающая с потолка вода.

Здесь всегда было так. Никто не собирался ремонтировать этот подвал, а жильцам дома это было не важно, совсем — неважно. Им были не важны и не нужны они, не нужны — практически никому.

Только единицы помогали им, откликались на их просьбы — совсем-совсем простые просьбы, совсем не сложные для этих обеспеченных жильцов. Подать немного денег — сколько смогут, сколько не жалко. Дать хоть небольшой кусок хлеба — ведь они умирали с голоду.

Практически никто не помогал им. Помогали — единицы.

Почему? Почему? Почему?

А ведь сколько смелости им надо было набраться, чтобы обратиться хоть к кому-нибудь! Чтобы обращаться за помощью в том состоянии, в каком они пребывали теперь. Чтобы выдерживать взгляд, подчас полный неприязни и презрения.

За что же люди презирали их? За то, что, когда погиб их отец, а мать тоже покинула их, задохнувшись в приступе какой-то свирепой болезни… а когда это случилось, государство забрало себе их квартиру? За то ли, что с тех пор они были вынуждены скитаться по дворам и подвалам, всеми правдами и неправдами добывая себе кусок хлеба? Очень-очень редко воровать, чаще всего — просто просить помочь хоть чем-нибудь, чем не жалко. У них оставалась единственная возможность выживать — искренняя человеческая просьба, обращение к сердцам людей… Но им помогали — единицы.

За что же люди не только не помогали им, но и гнали их прочь? За их жизнь, за то, как они стали теми, кем они стали? Неужели за это? Но за что здесь можно презирать?

Сегодня они снова собрались здесь, в душном и грязном подвале — лучшем, что им удалось найти за несколько месяцев. Собрались, чтобы обсудить итоги дня — поделиться друг с другом тем, что каждому из них удалось найти… если, конечно, удалось.

Они не прятали друг от друга ничего — не прятали, ссылаясь на неблагоприятные обстоятельства. Делились друг с другом всем тем, что каждому из них удалось найти за прошедший день. Им, выдерживавшим такие лишения, была неведома заносчивость и жадность, презрение и эгоизм. Они помогали друг другу… они — два брата и сестра. Два шестнадцатилетних подростка и четырнадцатилетняя девочка.

Три года они уже жили так — так, как удавалось, как они могли. Они выдержали эти три года такой жизни… сколько ещё им предстоит выдержать? Месяц, год, десятилетие? Нет, об этом лучше и не думать, совсем не думать. Совсем.

Упрямый разум не давал покоя, даже теперь — не давал. Пытался найти пути спасения, высчитать возможности вылезти из этой тёмной и грязной зловонной дыры на свет Божий. Выйти в мир — хороший и чистый мир, а не эту его жалкую карикатуру. Выходит, что им придётся познавать это состояние мира, только это. Но как же тогда все те великие дела и свершения, о которых так мечталось в детстве, что будет с ними?

Погибнут? Или выживут? Должны выжить.

Они должны выжить, чтобы выжили и воплотились в жизнь их мечты. Их светлые мечты должны выжить в их сердцах, чтобы выжили уже они, выжили — как люди. Значит, они выживут. Обязательно. А потом свои мечты они воплотят в жизнь.

Его размышления внезапно прервал тонкий и высокий голос — голос его сестры, только что прибежавшей с улицы, вернувшейся в это жалкое подобие дома.

— Паша, Паша, смотри, что я сегодня нашла. Подойди скорее, ну подойди же!

Он взглянул. В руках у неё был яблочный пирог. Большой яблочный пирог — уже слегка засохший и испачканный, с большой откушенной частью. Изголодалась, бедняга…

— Ваня, Паша, держите, берите всё. Я уже поела, меня накормили. Замечательная добрая бабушка, одна на несколько лестничных пролётов. Одна такая. Она напоила меня тёплым и сладким-сладким чаем с вареньем. Представляете? Я никогда в жизни после смерти мамы и папы не пробовала такой вкуснятины! Она дала поесть пирогов, а когда я сказала, что у меня ещё есть два брата, то она долго что-то искала и сокрушалась. А потом она сказала, что сейчас у неё практически нет ничего съестного для них, так как сама она уже не ходит, а еду ей покупают и приносят её сыновья. Пирог, этот пирог — она сказала, что испекла его сама, и это всё, что у неё сейчас есть для них. Она дала мне его для вас, а потом сказала, что если мне будет голодно и страшно, то я смогу снова зайти к ней, и она согреет и накормит меня. Вот так. Представляете, как это здорово!

Пока она, сбиваясь и коверкая слова, тараторила всё это, он подошёл и тихо сел рядом. Посмотрел на неё — она дрожала. Тогда он обнял её и прижал к себе. Пусть согреется, пусть успокоится. Она молодец, добыла хорошую еду. Даже им вдвоём не всегда удавалось такое. Молодец.

«Ты молодец», — сказал он ей. Она улыбнулась. «Я старалась», — услышал он.

Сейчас они поедят и согреются. Организм послушно возьмёт предлагаемую пищу и преобразует её в тепло. На сегодня им должно хватить — а завтра придётся всё повторять с начала. И так каждый день…

Месяц? Год? Десятилетие?

Без видимой возможности вырваться из этого круга. Она, безусловно, существует — вот только он не может её найти. Но он найдёт, обязательно найдёт. Ради них — ради его младшего брата, ради его сестрёнки — он найдёт выход, обязательно найдёт. Обязан найти.

* * *

Медленно капали капли с потолка. Медленно тянулось время. Он сидел и размышлял. Вспоминал свою прошлую беззаботную жизнь… как ему теперь не хватает её! Им всем не хватает ласки родителей, их тепла и заботы. Жизнь очень рано заставила их стать совсем-совсем взрослыми, выкинув прочь из детства. Значит, это было зачем-то нужно. Зачем-то нужно…

Научить их не бояться лишений? Научить быть добрее и терпимее к людям — теперь, когда их самих мало кто терпел? Научить способности понимать боль и тяготу других — таких же, как они сами? Возможно, вполне возможно.

Но вот только он из всех жизненных уроков лучше всех, похоже, выучил урок сострадания и взаимопомощи — он не мог представить свою жизнь без помощи брату и сестрёнке. Он был обязан помочь им выбраться из этой дыры…

Вот сейчас его милая сестрёнка как-то забавно причмокнула во сне и перевернулась на другой бок, так и не выпустив край его куртки из своих маленьких рук. Он развернулся и снова укрыл её — пусть хоть дурацкий холод не тревожит её сон… А рядом с ними, буквально в двух метрах, заснул его брат — заснул, свернувшись калачиком… тоже замёрз и оголодал. Они все замёрзли и оголодали за последние дни… за последнюю тысячу дней.

А ведь у них даже не было возможности заработать хоть какие-то деньги — заработать своим, пускай ещё детским, но совершенно самозабвенным трудом. Он стал бы таким, если бы ему удалось найти хоть какую-нибудь работу. Но — не удавалось. Никто, никто, никто не брал их — тут же выгоняли прочь при первом же брошенном на него взгляде.

«Люди, — порой так хотелось крикнуть ему вслед тем дававшим подзатыльники и тумаки мужчинам, брезгливо морщащимся разукрашенным девицам, что-то быстро начинавшим шептать этим самым мужчинам на ухо при первом его появлении перед ними, — люди! За что же вы гоните меня и не даёте ни единой возможности вылезти из той жуткой дыры, в которой я оказался? Ведь я же пытаюсь это сделать, пытаюсь изменить свою жизнь! Я сейчас даже не прошу ничего у вас — хочу только получить возможность заработать хоть что-то, хоть на еду. За что вы все презираете меня? Ведь вы же не знаете, совсем не знаете тех тягот и лишений, которые мне и моему братику с сестрёнкой пришлось пережить!

Знаете ли вы, что это такое — жить без крыши над головой, без дома… Жить так, как живу я — надеясь только на себя, свои руки и свою голову? Жить, будучи готовым каждый день прекратить эту жизнь — прекратить, просто погибнув от голода? Знаете ли вы, люди, что это за жизнь? Не хотите знать? Я тоже не хотел, совсем не хотел — но пришлось. А теперь, теперь я не могу ничего сделать. Почти совсем ничего…»

Неужели я и вправду не могу сделать почти совсем ничего… неужели это так? Ведь если не найти хоть какой-нибудь постоянный источник пищи и тепла — они неминуемо погибнут. Погибнут, и… и всё?

Если он не сможет заработать хоть что-нибудь, хоть чуть-чуть, то… его сестрёнке придётся… придётся… Нет, нет, нет! Дурацкий разум, замолчи, замолчи, замолчи! Этого не будет никогда. Никогда! Я не допущу! Хоть разобьюсь об пороги, вымаливая работу — но не допущу!

А ведь она, Нина, могла бы стать истинной принцессой — может быть, лучиком света для множества людей. У неё всегда, с самого своего рождения был дар играть жизнь — совсем-совсем мило играть, совсем непосредственно. Она и сейчас жила так — ребёнком, она оставалась ребёнком в этой какофонии их жизни. Она могла бы стать прекрасной актрисой — актрисой жизни, разной жизни… непростой жизни.

И он с его братом также могли бы помогать очень многим людям — учить их ценить то, что им даётся жизнью, ценить всякое благо, всякую помощь. Откликаться на просьбу, на искреннюю человеческую просьбу… не давать своим сердцам замерзать.

Медленно капающая с потолка вода. Писк крыс за соседней стеной. Два мальчика и девочка, прижавшиеся друг к другу, спящие. Что готовит им новый день? Новые пятьсот шестьдесят семь дней…

* * *

Отложенная в сторону ручка, сложенные в стопку листы бумаги. Завтра он продолжит свою работу — продолжит писать. Ему ещё есть много о чём рассказать людям.

Ещё достаточно молодой человек с каким-то странным для стороннего наблюдателя лучистым взглядом отошёл от стола. Да, завтра он продолжит эту работу — работу, которой он посвятил всего себя.

Задумался и улыбнулся. Как же была мила и непосредственна его сестра! Она и сейчас жила так — жила ребёнком, способным позаботиться о себе и о других. Она жила так сейчас, когда беды и напасти прошлого уже миновали, оставив широкий рубец в памяти… трудно заживающий рубец.

Усвоены ли уроки? Понят ли смысл событий его жизни? Найдены ли достойные ответы на вопросы, заданные им ей? Заданные десять лет тому назад…

Многое понято и осмыслено, но ещё больше предстоит сделать и понять. И он попытается понять результаты своих выборов, осмыслить свои прошлые ошибки. Он сделает это в своей книге — своей первой книге. Нет, в их книге — в книге их жизни. Двух братьев и сестры.

Сестра вчера позвонила ему. Её голос, как всегда, был мелодичен и звонок, радостен. Милый голос любимого человека. Да, она радовалась, радовалась своей новой жизни. Она была счастлива. Её берут в новую роль в замечательном фильме — в роль нежной жены и любящей матери — роль, которую она теперь так прекрасно выполняет в своей собственной семье.

В семье, где нет обиды и ненависти, где нет недоверия и корысти, где есть свет и простор, где есть горний воздух свободы и нежный аромат любви, где есть взаимопомощь и взаимовыручка, где есть доверие и благодарность, где есть признательность и доброта — где всё это есть как основа жизни, как её стержень. Она счастлива в своей семье — она всегда так говорила… делилась с ним радостью при первой же встрече. Он тоже счастлив в своей новой работе.

Вот только брат что-то не шлёт весточку… Впрочем, обязательно пошлёт, как только приедет из-за рубежа. Он теперь бизнесмен… влиятельный и деловой человек. Крупнейшие магнаты страны прислушиваются к его мнению — но власть не испортила его. Ему — им — не зря был дан тот урок лишений. Он сделал их добрее и мудрее — сделал, несмотря на преграды. Теперь каждый из них воплощает свою мечту в жизнь — как им когда-то и хотелось…

Кто-то назовёт это чудом и с восторгом в глазах прослезится. Кто-то недоверчиво сморщится, пробурчав, что вся эта история его жизни, которую он запечатлел в своей книге, больше похожа на нелепую сказку и несуразные вымыслы. Кто-то поблагодарит его за совет. Кто-то начнёт прилагать советы в жизнь. А он бы назвал это — испытанием жизни, испытанием, символизирующим начало новых, маленьких испытаний — испытаний каждый день.

Чудо ли то, что после почти пяти лет скитаний, когда им, наконец, удалось устроиться в какой-то цирк ухаживать за животными, вскоре после того, как уволилась какая-то актриса, внимание заведующих вдруг было внезапно обращено к его сестрёнке, к её живой и детской непосредственности, к её красоте в своей непосредственности? А потом были годы работы. Разные годы…

Его сделали гимнастом — со своей природной ловкостью он отлично справлялся с этой ролью. Его брата научили жонглировать. Сестра стала вести представления. Это было начало их нового пути.

Чудо ли то, что сестра вскоре стала актрисой, и её обаяние и душевная красота со временем принесли ей мировую известность? Чудо ли то, что его брат, скопив небольшой капитал, открыл своё дело, однажды выросшее в крупнейшую транснациональную компанию? Чудо ли то, что он, в глубине души желая искать ответы на вопросы жизни, учиться и учить делать верные выборы, стал писателем?

Он не назовёт это чудом, он назовёт это знаком — знаком Пути. Его и их пути, который они должны — обязаны были! — пройти, чтобы стать теми, кем они стали.

Чтобы справляться с новыми испытаниями.

Чтобы не бояться преград.

Чтобы верить прекрасным мечтам.

Чтобы их воплощать — в жизнь.

Чтобы стать — Человеком, человеком с большой буквы.

Чтобы быть им.

21.12.2004