Небесная (не)справедливость

– Ты должен!

Азариэль вздыхает от безысходности. Из полутьмы его буравит взгляд Подопечного. Конечно, Азариэль должен. Работа такая.

Ангел достаёт перо и свиток, устраивается на подоконнике поудобнее — задача не из лёгких на этой бессовестно голой деревяшке. Начинает писать.

В комнате раздаётся противный скрип пера по толстой бумаге, перемежаемый размеренными шагами Подопечного. За окном запевают первые птицы. Подопечный утирает испарину со лба замызганным платочком, откашливается, шмыгает носом — и совершает ещё дюжину малоприятных действий, в которых, несомненно, достиг почти профессионального мастерства.

Азариэль раздражённо сжимает перо. Крыльями он ощущает холодное торжество Подопечного. Но не смеет ничего сказать — не положено.

Подопечный, до этого круживший по комнате раненой чайкой, наконец усаживается на краешек стола и шумно хлебает воду. Отставляет стакан и пинает спящего кота. Тот испуганно прижимает уши, спешит укрыться под кроватью. Коту некому жаловаться на хозяина.

Лицо Подопечного озаряется садистской ухмылкой — и пламенем зажигалки. Он закуривает.

Азариэль ненавидит свою работу из‑за таких, как он. Ангел склонился над свитком, но мысли то и дело возвращаются к человеку напротив. Если бы тот знал, что каждая строка — это капля моего света, отданная ему… Писать ложь во имя славы — разве это не грех?

Ангел давится правдой. Той, что ему запрещено произносить. Кот тихо зализывает обиду под столом.

– Ты ещё долго? — раздражённо спрашивает Подопечный. — Вечно ты копаешься по два часа, а выдаёшь одни сопли. Давай быстрее, я хочу выспаться.

Азариэль хочет сказать, что именно за эти «сопли» Подопечный получил в прошлом году Высшую поэтическую награду. Что он не «копошится», а прикладывает титанические усилия к тому, чему ангелам вообще не положено заниматься — к творчеству. И что, в конце концов, если ему так надо, пусть пишет сам!

Но Азариэль молчит и терпит. Подопечный знает это — и улыбается.

Работа над строками затянулась до рассвета.

Подопечный, выдав последнюю порцию криков, наконец уснул. Зашуганный кот, снова поплатившийся за чужие грехи, уныло грызёт объедки под кухонным столом. Азариэль с нескрываемой ненавистью смотрит на свиток.

Долго мучась с рифмой к слову «набожный», ангел наконец завершает очередной «шедевр» признанного гения рифм — своего Подопечного. Скоро это стихотворение, высмеивающее роскошную жизнь церковной верхушки, обретёт народную любовь. С каждой обложки поэт будет вещать о своей праведности. Ему присвоят очередную награду за вклад в литературный фонд. Его будут печатать, читать, пересказывать. Он будет нежиться в лучах славы, купаться в народной любви — и той самой «ненавистной» роскоши.

А пока он пускает слюни на смятый хлопок, распространяя запах перегара и табака.

Азариэль зевает. Крылья ноют от холода подоконника. Он нашаривает чистый пергамент, проверяет остроту пера. Бросает последний сочувственный взгляд на кота — и взлетает к следующему Подопечному.

Молчать. Слушать. Терпеть. Писать.

И снова лететь — к следующему, кто не достоин света.