Тишина, пришедшая после...

Он не помнил своего имени. Не помнил, как упал. Помнил только вспышку света, потом — тишину, и теперь он лежал здесь, на земле, которая медленно впитывала его в себя. Его тело, разорванное и истекшее кровью, больше не слушалось. Но сознание — странная, упрямая штука — оставалось. Оно витало над полем боя, над тем, что когда-то было им самим, и задавало вопросы в пустоту.
Зачем? — это был первый и главный вопрос. Зачем он родился? Зачем жил, любил, мечтал? Зачем шёл сюда, на эту безымянную войну за клочок земли, который ему никогда не принадлежал? Зачем умер так — без славы, без смысла, лицом в грязь?
Огонь пылал ещё долго, пожирая все, что попалось ему на пути. Останки зданий и сооружений пали первыми. Их огонь сожрал с большим упоением, потрескивая и хлопая. По округе разносился запах жжёной резины и горелого пластика. Стекло взрывалось под его воздействием. Огонь даровал полю битвы чёрный удушливый дым разложений. Которым, правда, не кому было травиться. А когда извивающееся пламя насытилось, то впало в спячку, постепенно угаснув. Оставив после себя зловонные испражнения оплавленного кирпича и металла.
Ответа не было. Был только ветер, шуршавший сухой травой, да далёкие крики птиц.
Потом прилетел Ворон. Чёрный, блестящий, с умными и холодными глазами. Он сел на торчащую из земли кость — возможно, чью-то ещё, возможно, его собственную — и начал методично клевать плоть.
— Ты кто? — спросило сознание солдата, не ожидая ответа.
— Кто? — каркнул Ворон, отрывая кусок. — Я — тот, кто приходит после. Уборщик. Санитар. Финал.
— Я мёртв?
— С точки зрения биологии — безусловно. С точки зрения метафизики — зависит от того, во что ты верил. Но судя по тому, что ты ещё задаёшь вопросы — ты где-то посередине.
Ворон говорил цинично, отрывисто, между клевками. Его слова были как лезвие — острые и безжалостные.
— В чём смысл? — Снова спросил солдат.
— Смысле чего? Твоей смерти? Войны? Или вообще всего? — Ворон повернул голову на бок. — Ни в чём. Смысл придумывают живые, чтобы не сойти с ума. Ты мёртв. Тебе он больше не нужен.
Ворон клевал без злобы, без интереса. Просто делал свою работу. Солдат пытался говорить о долге, о том, что он защищал родную землю. — Земля, — каркнул Ворон, — всем родная. И всем чужая. Она тебя переварит и родит траву. Вот и вся твоя защита.
И улетел, оставив солдата наедине с пустотой и приближающимся топотом.
Пришли Шакалы. Стая, шумная, с весёлым хихиканьем в глазах. — Но как же Родина? – Вопрошал Дух.
— Родина! — фыркнул вожак. — Это где мясо пахнет сильнее всего! Долг — это когда желудок требует. А честь — это когда сожрал кусок и не подрался с соседом.
Их философия была откровенна, как удар когтя. Она не отрицала смерть — она её праздновала. Съев, они ушли, оставив после себя лишь более чистые кости и глубокую тоску в угасающем сознании.
— Боже! – Взмолилось угасающее сознание. – Молю тебя, призови меня к себе! Я всю жизнь старался жить, по совести, и правде. Я не делал никому зла намеренно. Я всегда знал, что ты со мной в самую трудную минуту. Так яви себя и забери меня из этого ужасного места.
А затем появились они. ЧЕРВИ. Медленные, слепые, они выползали из самой земли, из её сырых и тёплых глубин.
— Мягко, — шипели они, вгрызаясь в остатки. — Вкусно. Тёпло. Становимся землёй. Становимся глиной. Ничего нет. Никого нет. Никакого Бога. Только земля. Только тишь.
— Но есть же душа! — попыталось возразить сознание. — Есть нечто большее!
— Большего нет, — прошипел червь. — Было твёрдо — стало мягко. Было тело — стало землёй. Просто. Ясно. Всё кончается здесь. В темноте. В сырости. В ничем.
Их правда была страшной в своей простоте. Не было в ней науки, не было смысла — только процесс. Превращение. Исчезновение.
Когда черви закончили свою работу, над полем поднялся ветер. Не тот лёгкий ветерок, что играл листвой, а ледяной, пронизывающий поток, рождённый в разломах бывших городов и над высохшими руслами рек. Он нёс на себе пепел и запах старой крови. И он пел.
Его песня не была сложной. Она состояла из стонов, завываний, шёпота, в котором тонули тысячи имён. Она пела о том, как падали тела. Как звали матерей зелёные юнцы. Как застывали последние взгляды, устремлённые в небо, которое не отвечало. Она пела о напрасности. О том, что все слова о чести и долге растворились в этом свисте, унесённые в никуда, в холодную, равнодушную пустоту.
У павшего солдата не осталось сил спорить. Его сознание, уже почти распавшееся, уже почти ставшее частью земли, слушало эту песню. Она была правдивее любых слов ворона, циничнее смеха шакалов, окончательнее шипения червей. Она была голосом самого поля брани, его итогом, его эпитафией.
Дух перестал цепляться. Перестал искать смысл. Он растворился в этой песне ветра. Стал её тихой нотой, одним из безымянных стонов, уносимых в темноту. Его «я» исчезло, оставив после себя только холодное эхо — и тишину, которая пришла на смену ветру.
Шли годы. Века. Трава съела его прах. Олени съели траву. Руины мегаполиса оплели корни деревьев. Война, цивилизация, идеи — всё стало тонким слоем плодородной почвы под зелёным ковром жизни. Поле, пропахшее порохом и смертью, умылось дождями. Песня ветра сменилась шёпотом трав. Через прах солдат проросли сначала жесткие колючки, потом — нежная зелень, потом — цветы.
И вот, в один из бесчисленных дней мира, на холм, который когда-то был грудой металла и костей, поднялась женщина с маленьким сыном. Мальчик бежал вперёд, его смех был чист, как родниковая вода.
— Мама, здесь так красиво! Всё зелёное! — Раздавался звонкий детский голосок.
Они стояли на вершине, вглядываясь в долину, где река, как серебряная нить, струилась среди лесов.
— А что тут было раньше? — спросил мальчик.
Женщина помолчала, положив руку ему на плечо. Она не знала о войне. Её народ помнил только легенды о «Великом Огне», после которого земля долго болела, а потом исцелилась.
— Раньше здесь жили другие люди. Они… очень торопились и много спорили. И воевали друг с другом. Война их и съела. Но Матушка Природа вернула мир и вырастила этот лес. Теперь здесь тихо.
— А будет ли когда-нибудь снова война? — вдруг спросил ребёнок.
Мать посмотрела вдаль, где в кронах деревьев играл свет.
— Я не знаю. Но я знаю, что если мы будем помнить, что мы — часть этого, — она обвела рукой горизонт, — частичка земли, деревьев, этого ветра… то, наверное, нет. Потому что нельзя воевать с самим собой. Лучшее, что в нас есть, — это умение расти, а не разрушать. Даже после самой страшной зимы всегда приходит весна. Всегда.
Она взяла его за руку, и они пошли вниз, к реке. След, который они оставляли на траве, был лёгким и недолгим.
Тот ветер, ледяной и печальный, давно отпел свою песню. Он был прав — о тех, кто пал здесь, не помнил уже никто. Ни имён, ни причин.
Но в тихом шаге матери, ведущей ребёнка по мирной земле, была иная правда. Более тихая и более сильная. Атака за благо — это не всегда бросок с оружием. Иногда это — просто шаг вперёд по траве, которой не важно, что лежит в корнях. Иногда это — способность земли принять всё: и боль, и ярость, и пепел — и родить из этого жизнь.
Песня ветра была о конце. А тишина, пришедшая после — о том, что у конца всегда есть продолжение. Не в памяти, не в славе. В новом ростке. В новом дне. В руке, которая держит другую руку, чтобы та не упала.