Письмо Кройфеля

Еще в детстве отец брал меня на корабль.
Нет. Это неправда.
Я никогда не поднимался на борт честно, как моряк. Только украдкой мог пробраться на палубу. Но какая-то неведомая сила хватала меня и утаскивала назад. И вы не думайте, что эта сила выглядит как черные руки, хватающие за спину. Помню, в некоторых легендах рассказывалось о русалках — они примерно так и делали.
Но сейчас не об этом. Эта сила — слишком уж часто я с ней сталкивался — всегда запутывала, подкручивала или заканчивала меня в окружении. Мои мысли приводили меня к земле, а за ними следовали и ноги. Осмелюсь забежать вперед и скажу: когда меня гнали с палубы — это было самое лучшее время. Повзрослев, я понял, что отдал бы все свои силы, чтобы снова почувствовать себя нужным, хотя бы быть частью чего-то большего, чем я сам.

Не думайте, что я не пытался прошмыгнуть на другие корабли. Пытался. Там другие силы мешали мне, и мне всегда казалось особенно чудным, что все они разные. Кто-то погладит тебя и увидит, кто-то ударит — и ты сам кубарем свалишься с палубы. Безумие в том, что такие корабли были у всех. Каждый взрослый — мореход. Детям лишь оставалось смотреть с земли на эти паруса, напоминавшие крылья. И весла — мне они казались похожи на лапки жука. Этот жук с одним крылом плыл, а я сидел на холодном песке.
Есть кое-что, о чем мне бы хотелось не говорить, но я должен быть честным и с собой, и с вами.

Песок всегда холодный. Как бы на него ни светило солнце, как бы он ни блестел — всегда холодно. И не та прохлада, от которой хочется потянуться за шарфом или натянуть рукавицы, совсем не то чувство. Скорее, приятная прохлада, которую дети не замечают. Только солнце, только тепло нужно мальчишкам и девчонкам. Они не радуются холодному песку, наоборот — бегут от него. А потом, в барах или на трассах, вспоминают этот приятный холод. У меня до сих пор есть догадка о смысле песка. Пляж — ведь это тоже море, но другое. Чего больше: капель в море или песка в пустыне? Умники наверняка ответят. Но подождите. Море не состоит из капель воды, оно цельно и только в редкие часы делится. Песок другой — ты всегда можешь отыскать в этих песчинках что-то родное. Море жестоко и правдиво. Песок — хранитель твоей неповторимой красоты, будь она душевной или физической. Сейчас я понимаю, насколько значим этот песок.

Как и все дети, я не понимал. Когда отец приходил домой, я всегда расспрашивал его про моря, про бури. Иногда он отмахивался, в другой день рассказывал какую-нибудь шутку, но совсем не про море. Часто говорил про работу — какую-то странную работу, которую я тогда не понимал. Отец всегда с чем-то мирился, но с чем — загадка.
В часы бури сидишь на крыше под проливным дождём, за ногу тянет мама, а ты всё смотришь — корабли ломают крылья и все тонут, тонут. Меня это сначала пугало. После такого шторма я сгрызал ногти, мама ругала меня за это.
Ещё у меня была сестра, и она сыграет далеко не… сыграет далеко… Или как там говорят актёры: «отслужит роль» — может, я и путаю. Опять сбился. Так о чём это я? Пришлось перечитывать страницу. Всё это я пишу от руки, может, когда-нибудь отдам в редакцию или авторитетному писателю — он напишет рассказ. Надеюсь, это будет немец. А почему? Это тоже повлияет на историю.
Вернёмся. После очередной бури я вышел на улицу и пошёл в порт. Там я увидел корабль, и он словно жук вылезал из моря. Но без крыла. И моряк был в порядке! Потрёпанный, но живой. Это меня поразило, но что ещё больше повлияло на меня — «поход жуков». Сотни кораблей без крыльев на другом конце моря, как крестоносцы, входили в море и возвращались. Казалось, что они ходят в Атлантиду.

Моё упорство продолжалось — я пытался вломиться на борт, но снова путался и возвращался в дом. Корабли мне всё ещё казались очень даже хорошими.
В один день всё изменилось — тогда меня крутанула уже не невиданная сила, а собственная ненависть. Я сидел на тропинке из гальки. Дело привычное, конечно, не сейчас, но всё же. И тут проходит сестра. В лёгком платье, небольшой шапочке и в перчатках. А порт-то был забит кораблями! Я словно надзиратель осматривал всё. Сокол, который не может забрать свою добычу. Сестра, такая же, как все дети, взбирается на палубу, хватается за мачту, жмурится — и корабль поплыл.
Мне не хватит и ста слов, чтобы описать свою ярость. В первую очередь я почувствовал отвращение к близкому человеку — мне хотелось бить сестру (она была хрупкой девушкой, на минуточку!). Мне хотелось издеваться и пытать её, лишь бы она рассказала, как плавать. В голове промелькнула пара статей из газет о жестоких насильниках женщин — мне хотелось, чтобы сестра попалась к такому. Может, вы подумаете, что так и случится дальше? Вы ошибаетесь, она жива-здорова.
После её возвращения я стал буквально пытать её расспросами. Это не помогало, и тут моё рвение к кораблям так нахлынуло на меня, что я побежал к ним, но уже через минуту вернулся с ободранными коленями.

Так и пролетали дни в тихой ненависти. Но я доволен — эта злоба толкала меня вперёд, каждый раз я старался проникнуть на борт со всё большей силой. Не могу вспомнить, когда моё желание овладеть кораблём достигло вершины. Помню бессонные ночи и жаркие дни, которые я провёл в попытках найти более изощрённый способ пробраться на палубу. Как я и говорил, сестра сыграет далеко не последнюю роль.
Однажды я пошёл на хитрость — сначала она казалась мне безумием (или сейчас такой кажется). Пробравшись в комнату, я забрал одежду сестры из большого дубового шкафа. Мой план был прост.

В тот день я исчез для всех, убежал на скалы — туда обычно никто не ходит. Даже сейчас чувствую этот стыд. Чувствуется, что память меня подводит. У сестры я забрал: платье, чулки, туфельки, которые были мне малы. Настолько опустился, что забрал её нижнее бельё. Иногда думаю: как ребёнок мог пойти на такое? Потом понимаю: ведь ребёнок в начале своего пути не скован ни моралью, ничем ещё. Так что любая вещь служит лишь помощником.
Переодевшись, мне было до жути неудобно, тесно. Воздух, каким бы лёгким ни казался, душил меня — хотелось сбросить всё это, перестать. Спустя несколько часов я был похож на девочку в чересчур большой одёжке. В этом нелепом виде побрёл я к кораблю сестры, благо людей не было.
Корабль стоял на воде и чем-то отличался — мои глаза меня обманывали, видимо. Но я заметил, что половина вёсел сломаны, а парус, наоборот, казался ещё больше и, видно, раздваивался. Робко ступив на борт, я ждал, что меня вытолкнут. Никто не вытолкнул. Я оробел и долго стоял на капитанском мостике. Сердце моё воспылало — мне хотелось сорваться и пойти по океану, но и тут мне преградили путь. Глупость — у меня не было знаний, чтобы сдвинуть корабль с места. Отчаявшись, я убежал на дальние скалы.

Спустя пару часов совесть заставила меня переодеться и вернуться домой. От одежды я, конечно, избавился, но из-за этого мне было очень стыдно. Вечером все занимались своими делами, только я бездельничал. Бросил взгляд на сестру — сидит в старом кресле и читает какую-то книгу, сейчас уже не припомню.
Подойдя, я как-то завёл диалог — основная цель которого была учёба, мне хотелось научиться управлять кораблём. С сестрой я откровенно не ладил с самого детства, но в ту ночь, когда отец и мать уже спали, мы сидели за столом, и сестра дала мне предупреждение — попытаюсь передать его смысл в этой исповеди.
«…Эрик, поверь, мир кораблей таит уйму опасностей. В море всё стоит чего-то. И всё так дорого, что единственная монета — это жизнь. Я не хочу, чтобы брат, как и все люди, боялся, когда сильные ветра будут рвать паруса…»
Сестра сказала ещё очень многое, но помещать всё сюда будет слишком. Стоит сказать, что я берусь за эту автобиографию второй раз — первая была утоплена в море.
Несмотря на все предостережения, сестра согласилась меня учить. Мы натаскали много книг из местной библиотеки. Сестрёнка постоянно что-то бормотала и ворчала по поводу этих книжек, а я, вытирая пот с лица, учился. Вскоре я признался в своём проступке с одеждой, и мы лишь посмеялись. Иногда мне казалось, что сестра сама не знает, как управлять, и учится вместе со мной. Это меня особенно радовало.
Так прошло несколько лет. Несмотря на учёбу, в моей голове ярко горела всё та же мечта — вступить и пойти по морю. Сестра рассказывала анекдоты, мы с ней сдружились да так крепко, что не разлучались практически никогда. Я примыкал щекой к её щёчке, и мы перешёптывались байками, которые слышали от отца. Мне кажется, со стороны это выглядело мило.
Но особенно меня удивлял корабль сестры. На глазах он становился чем-то иным — тем, чего я никогда не видел.

Корабль отрастил второе крыло — то самое, которое я видел пару лет назад. Сестра каждый день ходила в море, а сегодня она ушла куда дальше, чем остальные. Меня обуял страх за неё. Прошло около недели. Каждый день я смотрел из окна на море, не осмеливаясь выйти, сердце сжималось. Но сестра вернулась.
Зайдя домой, я обнял её, она меня приласкала. Любопытство брало верх, и я стал допытывать у этой особой, загадочной сестры… Конечно, ритуал учения мы не прерывали, однако вскоре я узнал, что сестра нашла человека, который тонул, и помогла ему — теперь они будут плавать вместе. Меня это очень удивило и одновременно обрадовало.
Корабли стали забываться, а та невиданная сила вообще исчезла с горизонта — я был поглощён учебой и сестрой. Знаете ли вы, как сестра трепещет, когда тебя, неопытного юнца, ведёт человек, которому ты доверяешь? Может, и знакомо, но бьюсь об заклад, вы этого не понимаете. Сестра уходила всё чаще из дома, и мне приходилось учиться одному. Я был заворожён учёбой, и казалось, что мне открываются какие-то тайные знания о мире. Иногда я приходил к скалам и смотрел в даль.

Время шло. Сестра всё чаще пропадала. Не скажу, что наши отношения разрушились — ничуть, просто мы стали реже видеться и дурачиться. Как ни странно, проводя время за столом, окружённый книгами, я этого не боялся. Изредка, возвращаясь на скалы, я рисовал в блокноте корабли.
Шли годы. Сестра создала семью с приятным человеком, мне он очень нравился, особенно его рассказы. Наступил день, когда я полностью забыл о попытках выплыть в море.

Проснулся я рано утром, хотел снова взяться за книги, но ноги не позволили. Как мертвец пошагал в сторону моря. В порту стоял корабль небывалой величины, однако где-то кривой, а где и совсем сломанный. Необъяснимое чувство охватило меня — заставило вступить на палубу. Я снова вошёл на корабль, и неожиданно он поплыл. Волны шумели, ветер хлестал по лицу. Но мне это было не нужно — сегодня я не хотел выплывать в море, да и на протяжении нескольких лет тоже, уже забыл эту дерзкую мечту. А корабль плыл. Вокруг был туман, ничего не было видно.
Вчера мне исполнилось тридцать лет. А сегодня я иду под парусом. Эта тоска сжимала моё сердце — хотелось сбежать, но это было невозможно. И тут ко мне подкралась одна большая, но совсем плоская истина: мир даёт тебе то, чего ты не желаешь. Как же я тогда ошибся, приняв такую мысль за правду.
В первые месяцы я порвал парус и сломал вёсла.
Мне стоит рассказать, как устроено это необъятное море.

Возьмём безликого героя. Наш герой плывёт по морю, вокруг туман. Иногда поднимается ветер и начинается шторм, в другой раз корабль врезается в скалы. И нет часа, когда шторм и одновременно корабль врезается в скалу. Но чем дольше плаваешь, тем больше замечаешь. Герой видит, что туман исчезает на время, и в эту секунду можно рассмотреть скалу и избежать столкновения. Герой так и делает: избегает ударов и создаёт карту скал и примет, по которым можно не сбиться с курса. Чем дальше плывёшь, тем затейливее становятся скалы, в них появляется какой-то странный божественный порядок, а может быть, и закон. Герой следует этому закону.
У героя есть друг, который вместо скал борется со штормом. Он научился понимать движения ветра. И эти два героя очень похожи и очень разные: один отращивает себе крепкие ноги, другой — могучие крылья, но всё же они корабли, ведь так? Да. Но герои не замечают самого главного — как рождается ангел. Не нужно наблюдать ни за скалами, ни за ветром — только туман ценен. Герой, который поймёт, как работает туман, тот сможет отрастить ноги — стать человеком; отрастить крылья — стать птицей. А вместе — он ангел.
Но таких людей мало. Я бы мог стать ангелом, к сожалению, слишком поздно стал всматриваться в туман. Я выбросил в море одну автобиографию — на это есть причины, и очень весомые. Я снова пытался избежать скал. Пытался описать свою жизнь, рассказывая, как выглядит сестра, отец и мать. Хотел сделать мир на бумаге, не отличимый от настоящего, меня вело чувство порядка и стройности. Но в миг я очнулся. Теперь я уже дописываю своё письмо, свою исповедь.
Бедный я старик, сижу на стуле под светом старой лампы и пишу. Осталось открыть последнюю тайну, дорогой друг. Знайте: пишу я ни для сотен и тысяч, пишу для одного неизвестного мне немца-редактора. И если ты это читаешь — увидь во мне этот абсурд, подчини его холодной логике. Немцы способны на это. Я никому не дам ответственности за погружение в мир тумана.
Спасибо!
Ваш Кройфель Белс.

— Вот так. Это письмо пришло мне не так давно, Анна. Как вы думаете, что мне делать с этим письмом? — спросил молодой мужчина во фраке у молодой девушки, сидящей напротив него.
— Не знаю, Стройгс, ей-богу не знаю. Попробуй найти этого старика и вернуть столь глупое письмо, — твёрдо заявила Анна, разглаживая подол своего платья.
Стройгс же молчал. Он ежесекундно поправлял круглые очки на своём носу и всматривался в текст письма, покусывая карандаш.
— Хорошо, — заключил Стройгс и, перечеркнув всё письмо, встал и отклонился.
— Приятного вечера, — кивнув, отозвалась, будто из сна, Анна и добавила: — Не переживайте.
Стройгс её не слышал. Он забрал письмо, вышел в большой коридор и направился к выходу.