# Ведьма_Искупление #ТриГодаВГрандГиньоле

Подметая кринолином царской юбки грязный пол, босая, с выпачканными в саже пятками, она ковыляла по своему старому домику на кладбище. Каждый шаг давался ей с трудом, словно несла не только своё тело, но и огромный груз пережитого прошлого. Жалкая походка, сгорбленная спина – от былой стати не осталось и следа. Забытая всеми, она озлобилась на весь мир, слоняясь из угла в угол, пытаясь выйти из собственного забвения. «Нет, нет, это не она…» – резануло внутри, болезненным уколом пронзая душу воспоминаниями. Как её можно было не узнать? Что-то неуловимое выдавало её, даже изменившуюся до неузнаваемости. Думала я и, смотря на неё издали, не испытывала желания приблизиться. Распустившиеся шикарные раффлезии источали горьковато-тошнотворный запах, туманом застилавший переход в её сонное забвение. Надо пройти… этот переход, переборов отвращение, съёжившись и зажмурившись, ведь ей отведено всего девять месяцев, и не больше.
Она проковыляла по скрипучему деревянному полу, и половицы отозвались протяжным стоном. Тяжёлые, местами рваные и потертые воланы бархата скрывали полноту, напоминавшую о тех временах, когда она кокетливо покачивала бёдрами в обтягивающих брючках, суетливо поглядывая на сильных мира сего. Поощряя тогда своё блудное учение и тьму, в которую и погрузилась сама. Глазки у неё, как у гадюки, холодные, скользят по лицам, выискивая изъян, пятнышко, признак неблагородного происхождения. Дескать, я-то, я-то ого-го! А сама билась о жизнь, словно муха в паутине, завидуя чужому счастью, чужой радости, чужим успехам. И как же она маскировалась! Словно великая актриса театра! Декламировала Вертинского на вечеринках, рассказывала о своих «европейских путешествиях». И ведь кто-то верил! Дураков, как известно, не сеют – сами родятся. Плюхнувшись в старое, выцветшее пудрово-серое кресло с высокой спинкой, она повернула ко мне своё болезненное лицо, покрытое мелкими морщинами – трудно разобрать черты, – и прислонилась головой к спинке, словно готовясь к последнему вздоху. Выдохнула свою горькую победу, и с ней выдохнули своё зловоние раффлезии. А в глазах её – ад ненависти, клокочущий так, что черти в обморок падают. Нет, не приведи Господь, иметь такую знакомую или начальницу! От таких и молоко киснет, и фикус чахнет, и даже кот начинает гадить в тапки! Ну, да ничего, шила в мешке не утаишь – рано или поздно оно вылезет наружу, как прыщ на носу перед самым важным балом. Так было и с ней – смотрела я на неё и думала об этом. Не хотела я идти к ней и видеть её. Хотя прошёл всего лишь год… а для неё этот год прошел, как полвека. Она умирала, а сознание её блуждало по закоулкам памяти и поселилось здесь, среди крестов, могил и трупных лилий. Причмокнув, она защемила в пожелтевших зубах окурок сигареты и поднесла огонь зажигалки почти вплотную к лицу. Затянулась со всхлипом. Подняла истомлённые, жгучие карие глаза, встряхнула с лица давно некрашеные волосы, густо клубившиеся на голове и словно обвивавшие ее. – «Что тебе? Пришла поглядеть на ту, что открыла твой Ящик Пандоры?» – хриплым, протяжным стоном отозвалась старуха, расслабилась и снова затянулась обугленным окурком. Обожжённые пальцы задрожали, и она с раздражением бросила его на пол. С силой топнула огромной ногой, и задрожали стёкла в закопченных окнах.
Смахнула со лба прядь седых волос, и вдруг лицо исказилось гримасой чудовищной злобы: «Иуда!» Взор её впился в мои глаза, и голос взвился в крике: – «Растерзаю тебя!". " Я не за этим пришла сюда," – тихо ответила я. «Ты сама сотворила свою участь и ту яму, в которую попала. Последствия… Каждый получает по заслугам. Я пришла сюда попрощаться с тобой!» Я взглянула и снова увидела её морду искорёженную и измученную собственной злобой. Скрючившись, словно хищная птица, собиравшаяся клюнуть свою жертву, она клацала зубами и кривила лицо. «Не напрягайся и не шипи,» – примирительно сказала я. «Неужели в тебе столько ненависти? Старая, больная, ты варишься в своей ненависти, придумывая в воспалённом мозгу всё новые сюжеты. Глупая женщина. Уже никого не можешь очернить своим ядом, а всё равно ненавидишь.» Я посмотрела в окно. Небо затянулось свинцовыми тучами; кресты на могильных холмиках, ровные и покосившиеся, качались от порывов ледяного ветра. Свистящий вой ветра, казалось, уносил в небытие стоны неупокоенных душ. Она тоже безмолвно стонала, словно червь, вырытый из земли, слепой и потерянный, не знающий, куда ползти. Жила в темноте и затхлости – и это уже было каким-то достижением. – Выпей. Я принесла воды. Тебе станет легче. – Устала… Пожалей меня, прошу," – ведьма упала на пол и зарыдала. С её плеч вспорхнули ангелочки и тоже заплакали, припали к ней, жалея, лаская, целуя, нежно гладили по голове. Бестелесные, они не могли по-настоящему обнять её и утешить. Ныла, вопила, требуя жалости к себе, словно отчаянно нуждаясь в последней капле сострадания. И ангелочки жалели, жалели её. Я подумала: обрекла их на пустое, бестелесное существование вокруг себя. Прожила в эгоизме всю жизнь, цепляясь за деньги. Ела, пила и лгала, гнила. Жалкая, душою нищая, безумная. Не было никогда у неё простого женского счастья. Отсюда и душевная бедность. Страшно жить в этой бедности, обладать всем и оставаться нищей душой. И только жалость способна немного успокоить её. Даже таким, как она, нужна капля сострадания. Ведьма подняла заплаканные глаза, подползая ко мне, взяла мою руку с водой. «Прости, – просипела она. – Пожалей меня…» Я простила и пожалела…