Взгляд вверх (Глава 9)

Я долго молчал, переваривая услышанное. Смотрел на свои руки — сухие, с проступающими венами. По меркам этого мальчишки я был глубоким стариком не потому, что прожил тридцать с лишним лет, а потому, что мой «остаток» таял на глазах. Так решили в какой-то лаборатории на окраине города.
— Значит, мы сами тебя состарили? — наконец спросил я. — Пририсовали тебе бороду, чтобы не было так обидно взрослеть в одиночку?
Дэни кивнул, болтая ногами.
— Вы просто забыли, как это — смотреть вверх. Вы начали смотреть под ноги, искать выгоду, строить иерархии. А старику подчиняться проще, чем другу. Старика можно бояться. С ним не нужно играть, ему нужно просто приносить жертвы и надеяться, что он не слишком сильно ударит молнией.
Он потянулся к тубе, заглянул внутрь и, убедившись, что там пусто, со вздохом поставил её на стол.
— Но самое забавное, что внутри каждого из вас всё еще сидит тот двенадцатилетний пацан, которого я когда-то сделал. Он заперт там, под слоями «серьезности», «ответственности» и морщин. Он кричит, он хочет бежать к озеру, но вы его не слышите. Вы называете это «кризисом среднего возраста» или «ностальгией», а на самом деле — это просто память об Истинном Мире.
Я почувствовал, как внутри что-то дрогнуло. Тот самый «запертый мальчик» внутри меня вдруг поднял голову, откликаясь на его слова. В горле встал ком. Я ведь тоже когда-то смотрел в небо и ждал друга, а не судью.
— Значит, мы всё испортили… — тихо сказал я. — Мы превратили тебя в монстра, чтобы оправдать собственную тьму.
Дэни посмотрел на меня, и его взгляд вдруг стал не по-детски тяжелым. Он обхватил колени руками, подтянув их к подбородку.
— Ты даже не представляешь, насколько сильно испортили, — его голос задрожал. — Хочешь знать, когда мне стало по-настоящему страшно? Когда я понял, что вы готовы убивать тех, кого любите, просто потому, что приписали мне свою жестокость.
Он замолчал на секунду, вглядываясь в пустоту кухни, словно видел там призраков прошлого.
— Был такой человек… — начал он, и его детский голосок дрогнул. — Авраам. Он ведь был неплохим парнем, пока не начал сходить с ума от собственного фанатизма.
Когда Дэни начал рассказывать мне про тот случай, его детский голос задрожал. Он сидел, обхватив колени руками, и казался совсем маленьким.
— Он просто напился и стал слышать всякие голоса, — тихо произнес Дэни. — А когда протрезвел, вбил себе в голову, что это я с ним говорил. Взял своего сына — Исаака — и повел на ближайшую гору, чтобы там… чтобы его зарезать. Мне пришлось вмешаться в самый последний момент, чтобы его остановить.
Дэни судорожно вздохнул и сглотнул ком в горле.
— И это был далеко не единственный случай его безумия. Когда Исаак был совсем крохой, Авраам придумал, что я требую в жертву его единственного друга. Маленького ягненка. Исаак его с самого рождения растил, любил, спал с ним в обнимку… А отец говорит ему: «Убей его, Бог требует жертвы. Это испытание».
Глаза Дэни намокли, в свете кухонной лампы блеснули слезы.
— Исаак подозвал ягненка. А тот… он такой пушистый был, доверчивый. Ткнулся носом в ладонь, — Дэни всхлипнул, и плечи его затряслись. — Исаак сам рыдает в голос, просит прощения у маленького. Шепчет: «Я не хочу, я не могу, но Бог так велит...». Ну и…
Дэни закрыл лицо руками и по-настоящему, горько заплакал. А я растерянно смотрел на него, и в голове крутилась только одна мысль, глупая и неуместная: «Разве Бог может так плакать? Разве Вседержитель может так безутешно грустить?»
Дэни тут же вскинул голову, поймав мой взгляд. Его лицо было мокрым, а глаза — полными боли.
— Да, у меня тоже есть чувства, представляешь? — бросил он сквозь слезы. — И куда сильнее ваших. Вы называете меня всемогущим, но я бессилен, когда сталкиваюсь с такой непроходимой человеческой глупостью. Поверь мне, проще было создать бесконечную Вселенную, чем справиться с тем, что вы творите в своих головах, прикрываясь моим именем.
Слезы катились у него по щекам, капая на зеленую футболку.
— Знаешь, сколько раз потом Исааку снились крики того умирающего ягненка? Он на всю жизнь это запомнил. И он до самой смерти боялся меня. Того меня, каким я никогда не был.
Дэни вытер глаза ладонью, но слезы упрямо продолжали течь.
— А сейчас с ним всё хорошо? — тихо спросил я, пытаясь отогнать образ плачущего ребенка с ножом в руках.
— Да с Исааком-то всё хорошо, — Дэни шмыгнул носом. — Знаешь, кто первым встретил его там, в моей Вселенной, когда пришло время? Тот самый ягненок. Весь белый, пушистый, прыгал вокруг него, как ни в чем не бывало… Но понимаешь, сколько таких сумасшедших во все времена считали меня старым обезумевшим дедом?
Голос мальчика снова сорвался.
— Они всерьез верят, что я велел медведицам задрать маленьких детей! Представляешь? Пишут в своих книгах, что я благословлял вырезать целые города, не щадя даже младенцев. И тут же приписывают мне лицемерную заповедь: «Не убий. Но только если я не скажу. А тогда убивай не задумываясь».
Я не знал, как поступить. Это было выше моего понимания. Передо мной сидел и плакал навзрыд маленький Бог, и мое сердце разрывалось от жалости к нему. Я буквально кожей ощущал его отчаяние — оно было плотнее и тяжелее, чем моя собственная болезнь. На табурете сидел не херувим с застывшим каменным лицом и не святой с нимбом, а самый обыкновенный пацаненок.
И я сделал единственное, что пришло мне в голову. Я подошел и обнял его за плечи, пытаясь утешить, как утешают младшего брата после драки во дворе. Он уткнулся лбом мне в грудь, и я почувствовал, какой он на самом деле хрупкий.
— Знаешь, — прошептал Дэни, немного успокоившись, но не отстраняясь, — они ведь и тебя будут ненавидеть. За то, что рассказал им обо мне. Назовут кощунником и богохульником.
Он поднял на меня заплаканные глаза.
— В их глазах ты покусишься на самое «святое»: на их выдуманного злобного деда. Они не просто заблуждаются, они хотят, чтобы я был таким. Им удобно верить, что я создал ад, куда швыряю всех неугодных. Они приходят в бешенство, когда понимают, что я никогда не был тираном. Знаешь почему? Потому что они сами такие. Стоит им получить хоть каплю власти — и они тут же начинают делать гадости. Вот они и придумали меня по своему подобию. И они вовсе не становятся лучше, когда узнают, что Бог — это просто мальчик.
Я молчал, прижимая его к себе. В ту ночь на моей старой кухне мир перевернулся окончательно. Я пришел сюда просить надежды для себя, а в итоге — сам стал надеждой для того, кто создал звезды.
— Значит, ада на самом деле нет? — тихо спросил я, всё еще чувствуя тепло его плеча под своей рукой.
Дэни вздохнул, и в этом вздохе было столько усталости, сколько не бывает у десятилеток.
— Ад-то есть, — ответил он. — Только они построили его сами. Я же просил: «Желайте другим только то, чего хотите себе». Ну, они и пожелали… другим. Понимаешь? Они выстроили его из своих мыслей, из своих страхов и чужих проклятий.
— И что же… получается, они сами попадают в тот ад, который выдумали для ближнего?
— Ну да. Что посеешь, то и пожнешь. Помнишь? Это ведь не угроза была, а просто описание того, как работает их мир.
Я задумался, глядя на отражение фонаря в темном стекле окна.
— Но почему, Дэни? Зачем им это нужно? Ты ведь такой… классный. А они добровольно выбирают жить под властью тирана в выдуманной клетке. Зачем?
— А ты знаешь, что такое «дьявол»? — спросил меня Дэни, внимательно глядя мне в глаза.
— Ну… — я растерялся. — Это вроде монстр такой, если верить книжкам. Соблазняет на дурные поступки, руководит адом, копыта там, хвост…
— Ага. А откуда он взялся?
— Ну, по Библии, Бог сам его и создал. Сначала он вроде был хорошим ангелом, а потом…
— И я… то есть «Бог из Библии», типа не знал заранее, что он испортится? — Дэни иронично выгнул бровь.
— Да, что-то тут не сходится, — согласился я.
— Послушай, — Дэни подался вперед. — Он и правда соблазняет. И он действительно управляет этим их адом. Только это не личность. Это не монстр в подземелье. Это роевой интеллект, порожденный самими людьми.
Я нахмурился.
— Как это?
— У него нет своего «Я». Это огромная нейросеть, основы которой заложил еще Адам, когда начал строить первый забор. А «нейроны» этой сети — сами люди. Каждый из вас живет своей жизнью, пьет кофе, ходит на работу, даже не догадываясь, что в этот момент является лишь клеткой гигантского организма. Этот организм эволюционирует, развивается, захватывает новые территории. Это как муравейник: отдельный муравей не понимает общего плана, но весь рой действует как единая, сокрушительная сила.
Дэни замолчал, подбирая слова.
— У него нет физической формы. Ему, как вирусу, нужны носители. И, к сожалению для вас, таких всегда находятся миллиарды. Если ты думаешь, что миллиарды хомо сапиенс не могут одновременно поддаться безумию, вспомни историю. Охоту на ведьм в средневековье — тысячи людей искренне верили, что делают благое дело, сжигая соседок. Но вы ведь думаете, что стали умнее?
Он невесело усмехнулся.
— Вспомни немцев в тридцатых. Одна из самых образованных, культурных наций мира за несколько лет превратилась в массу безумцев. Это были те же самые милые люди, которые любили музыку, стихи и философию. Но их мозг просто подключили к общей сети. Рой проснулся, и личности исчезли. И это может повториться в любую секунду, в любом месте. Стоит только людям начать строить заборы и искать виноватых.
Я сидел, опустив голову, и чувствовал, как краска заливает лицо. Знаете, что я испытал в тот момент? Думаете, страх? Ничего подобного.
Мне стало мучительно, по-детски стыдно.
Ведь когда я орал в пустоту свое «Доволен, мразь?», я был уверен, что ругаю напыщенное, древнее божество с бесконечной манией величия. Я воевал с образом чванливого деспота, который только и ждет повода, чтобы швырнуть в тебя молнией или отправить на вечные муки в геенну огненную. Но этот мальчик…
Я не боялся гнева деспотичного существа. Что оно могло мне сделать? Ад? Разве ад — это не жизнь под вечным присмотром существа, готового карать за каждую крамольную мысль? Но я совершенно не хотел обидеть ребенка. Мысль о том, что мои ядовитые слова услышал этот мальчишка и принял их на свой счет, жгла меня сильнее, чем любой воображаемый адский огонь.
Дэни, казалось, совсем не обиделся. Он закинул ногу на ногу и заболтал ею в воздухе.
— Да ладно тебе, — легкомысленно бросил он. — Я и не такое слышал. Люди вообще склонны приписывать мне свои худшие черты, а потом на них же и обижаться. Забавно, правда? Вы сами строите клетки, а потом злитесь на меня за то, что в них тесно.
Он вдруг хихикнул, прикрыв рот ладонью.
— Если бы вы знали, что я вытворял в аватаре Кришны… О, это были веселые времена! Наверное, современные святоши, увидев это, сразу схватились бы за ремень. Но это и была Истинная Игра. А потом пришли вы, «взрослые», и превратили всё в скучные параграфы и бесконечные запреты.
Я поднял на него взгляд. Шок прошел, стыд немного утих, уступая место какому-то странному, лихорадочному любопытству.
— Значит, ты возвращался? Ты был здесь? И Иисус… это тоже был ты?