Приёмыш (Глава 10)

Иосиф был человеком тишины и труда. Его мир состоял из запаха свежей стружки, текстуры ливанского кедра и честных мозолей на ладонях. В ту ночь он долго не мог уснуть. Воздух в комнате казался наэлектризованным, а тени на стенах жили своей жизнью.
В какой-то момент реальность просто треснула. Стены его дома не исчезли, но стали прозрачными, как тонкий лед. Иосиф почувствовал, что за ним наблюдают — не со стороны, а изнутри самой тишины.
— Кто здесь? — в ужасе прошептал он, вжимаясь в циновку.
И внезапно ему ответил звонкий, чистый детский голос, от которого по комнате пошла теплая волна:
— Я Бог. И я хочу, чтобы ты был моим отцом.
У Иосифа мурашки побежали по коже. Холодный пот застелил глаза. Как это — Бог? Он знал священные писания, слышал о грозном голосе из неопалимой купины, о громе на Синае, о видениях пророков… Но никто и никогда не говорил, что Бог — это ребенок. «Я схожу с ума, — билось в голове у плотника. — Это морок. Сон. Или кто-то из лукавых духов решил посмеяться над старым одиноким человеком».
И едва Иосиф об этом подумал, как мир вокруг него окончательно рухнул. Перед его мысленным взором открылось гигантское пространство — такое огромное, что разум Иосифа закричал от невозможности это вместить.
В одну секунду он увидел всё: бесконечные звездные поля, галактики, похожие на светящуюся пыль, и новые миры, открывающиеся за краем Вселенной. Числа им не было, и в каждом из них пульсировала жизнь. Иосиф ощутил настоящий, первобытный трепет. Это был не просто страх перед силой — это было осознание грандиозного масштаба.
А затем пришла абсолютная, звенящая уверенность: тот, кто с ним говорил, действительно создал всё это. Он был больше, чем все миры, которые пронеслись перед глазами плотника. Творец не просто был «там», Он был здесь, в этой комнате, и Он ждал ответа.
Иосиф рухнул ниц, закрывая лицо руками.
— Господи! — выдохнул он в пыль пола. — Я ничтожная пылинка перед тобой. Кто я такой? Как я, простой человек, могу быть твоим отцом?
— Не умаляй себя, — ответил всё тот же спокойный детский голос. В нем не было гнева, только бесконечная поддержка. — Ты не пылинка. Ты мой образ, как и Адам. Как и все, кого я позвал в этот мир. Однажды ты постигнешь то, что знаю я. А пока… просто впусти меня.
Иосиф слушал, затаив дыхание. Ранее Дэни уже приходил на Землю в разных обличьях, но тогда он всегда оставался собой — он помнил, кто он и откуда пришел. Это же воплощение должно было стать иным. Самым важным. Самым человечным.
Дэни задумал немыслимое: он хотел прожить первые двенадцать лет как обычный ребенок. Он должен был на себе испытать всё, что чувствует человек до того, как начнется его «перерождение» во взрослость. Он хотел забыть о своем величии, чтобы по-настоящему стать одним из нас.
Но чтобы проснуться в нужный момент, ему был нужен проводник.
— Да, Господи… — Иосиф почти плакал. Его переполняло чувство, которому было названия. — Скажи, что мне делать?
— Дай мне имя, обычное для твоих мест, — ответил звонкий голос. — А когда мне исполнится двенадцать, произнеси слова, которые я сейчас тебе открою. Это запустит во мне осознание. Мой человеческий разум вспомнит, кто я на самом деле.
Дэни произнес десять слов. Сами по себе они были простыми, но в них была заключена музыка творения:
«Солнце. Луна. Земля. Небо. Река. Огонь. Вода. Трава. Камень. Дерево».
— Запомни их крепко, Иосиф. Важен именно этот порядок. Если ты пропустишь хоть одно или переставишь их местами — осознание не произойдет. Я должен услышать их ровно в двенадцать лет. Не раньше, но обязательно до того, как во мне начнется Перерождение. Пообещай, что не забудешь.
— Обещаю, — выдохнул Иосиф, впечатывая каждое слово в свою память, как клеймо в древесину.
— Тогда торопись, — голос Дэни стал тише, в нем промелькнула почти человеческая беззащитность. — Я уже во плоти. Жду тебя там, за сараем. Ночь холодная, Иосиф… не дай мне замерзнуть.
Видение схлопнулось мгновенно. Иосиф вздрогнул, будто очнулся от глубокого сна. Тишина в доме стала оглушительной. Что это было? Бред одинокого старика? Наваждение? Или с ним действительно говорил Творец миров? Был только один способ проверить.
Иосиф лихорадочно накинул одежду и выбежал во двор. Ночь и правда выдалась промозглой. Мир вокруг словно застыл: не пели сверчки, не лаяли в отдалении собаки — даже ветер боялся пошевелить сухую траву. Сарай стоял в десяти саженях от дома, темный и неподвижный.
Иосиф бежал к нему, и его сердце колотилось в такт тем десяти словам, которые он шептал про себя, боясь потерять по дороге.
— Сразу за сараем… — как заклинание повторил Иосиф, выходя в холодную синеву двора.
Ему повезло: ночь была лунной, и каждый камень отбрасывал четкую, резкую тень. Иосиф осторожно заглянул за угол сарая. Сначала ему показалось, что там пусто — лишь старые доски да куча соломы. Но, приглядевшись, в самом дальнем углу, в узком простенке между глиняной стеной и покосившимся забором, он заметил крошечное движение.
Иосиф подошел ближе, и сердце его замерло.
Неужели?
Там, зябко прижимаясь к холодной глине, сидел совсем маленький мальчик. На вид ему было года три, не больше. Ребенок был именно таким, каким описал себя Дэни в том ослепительном видении.
«Значит, этот малыш и есть… Бог?» — пронеслась в голове безумная мысль.
Мальчик поднял голову. Его глаза были карими, глубокими и удивительно ясными для ребенка, брошенного в ночи. Он не заплакал, не испугался. Он просто медленно протянул к Иосифу свои маленькие ручки, и у старого плотника что-то с треском надломилось внутри. Ведь именно о таком сыне он втайне мечтал всю свою долгую, одинокую жизнь.
Иосиф опустился на колени прямо в пыль. Малыш тут же, без тени сомнения, прижался к нему, ища тепла. Плотник быстро скинул свою тяжелую верхнюю рубаху и бережно, как величайшую святыню, завернул в нее мальчика. Затем подхватил его на руки и почти бегом понес в дом.
В голове Иосифа теснились тысячи вопросов, перебивая друг друга. Кто этот ребенок? Неужели правда — Творец миров? А что, если всё это — лишь морок, сон одинокого человека, а мальчик просто приблудился откуда-то или был кем-то подброшен в надежде на милосердие?
Но самый главный, самый земной вопрос жег его сильнее всего: что ему теперь делать? Чем кормить это хрупкое создание? Наверное, нужно раздобыть молока… прямо сейчас, на рассвете.
Зайдя в дом, Иосиф опустил ношу на кровать и еще раз осмотрел мальчика при слабом свете светильника. Он снова поразился тому, какой тот был красивый: шелковистые волосы, чистая кожа и этот доверчивый взгляд. Мальчик не произнес ни слова, но в его молчании было больше доверия, чем в тысяче слов.
Прижавшись к груди Иосифа, чувствуя его сильное, мерное сердцебиение, маленький приёмыш тут же закрыл глаза и уснул. А плотник сидел рядом, не смея пошевелиться, и шепотом повторял десять слов, которые теперь стали для него важнее, чем сама жизнь.
Двенадцать лет пролетели как один день, наполненный запахом стружки и детским смехом. Иосиф до последней капли испил чашу отцовства: он радовался первым шагам Иешуа, замирая от восторга, когда тот впервые неуверенно произнес слово «папа». Для соседей и любопытных кумушек у Иосифа была готова печальная история — он говорил, что мать мальчика умерла при родах, и те лишь сочувственно вздыхали, глядя, как старый плотник заботится о сироте.
Мальчик рос удивительно смышленым. Иосиф с ранних лет обучал его плотницкому мастерству, и Иешуа схватывал всё на лету. Его маленькие руки уверенно держали резец, а глаза светились живым интересом к каждому куску кедра. Иногда Иосиф забывал, КТО перед ним, видя в подмастерье просто любимого сына. Но десять слов, выжженных в его памяти, не давали покоя.
Когда пришло время открыть сыну правду — в тот самый день двенадцатилетия, когда тени стали длиннее, а в воздухе повисло предчувствие Перерождения — Иосиф позвал мальчика вглубь мастерской.
— Иешуа, мальчик мой… — голос плотника дрожал. Он чувствовал, как решается судьба мира.
— Да, папа? — мальчик поднял на него свои ясные карие глаза.
— Дело в том, сынок… — Иосиф сглотнул. — Что ты — Бог.
Глазенки мальчика удивленно расширились. Он замер, всё еще сжимая в руке гладкий деревянный брусок.
— Ты, должно быть, шутишь, папа? — Иешуа недоверчиво улыбнулся, ища в лице отца привычную искорку юмора.
— Нет, сынок. Я не шучу. И я не сошел с ума. Просто… послушай меня. Послушай эти слова.
И Иосиф, затаив дыхание, произнес тот самый пароль, в том самом порядке:
— Солнце. Луна. Земля. Небо. Река. Огонь. Вода. Трава. Камень. Дерево.
Наступила оглушительная тишина. Иешуа замер. Его взгляд стал странным — он перестал видеть стены мастерской и верстак. Мальчик будто задумавшись о чем-то бесконечно далеком, смотрел куда-то сквозь пространство и время. Его лицо менялось: детская растерянность уступала место глубокой, древней мудрости, которая не принадлежала этому миру.
Прошла минута, показавшаяся Иосифу вечностью. Наконец, Иешуа моргнул и снова посмотрел на отца. Но это был уже другой взгляд.
— Я вспомнил… — тихо произнес он, и голос его теперь звучал так же, как в том далеком ночном видении. — Я вспомнил, кто я. Папа… я помню, как пришел к тебе в ту ночь и попросил стать моим отцом. И ты не отказал. Спасибо тебе за это.
Иосиф с тревогой и затаенным страхом смотрел на сына. Сердце обливалось кровью: что же будет теперь? Наверняка ведь всё изменится. Творец Вселенной не может больше просто строгать доски в бедной лавке. Его сын уходил от него в вечность.
А мальчик просто подошел и крепко обнял Иосифа за шею, как делал это тысячи раз до этого.
— Не волнуйся, — прошептал Иешуа ему на ухо. — Я помню всё добро, что ты мне сделал. И я тебя не оставлю.
В тот вечер Иосиф долго не мог прийти в себя. Он двигался как в тумане, машинально убирая инструменты и смахивая опилки с верстака. В голове набатом звучали те десять слов и ответный шепот Иешуа: «Я вспомнил...».
Ужин прошел в странном, звенящем молчании. Мальчик ел не спеша, глядя в окно на заходящее солнце, и Иосифу казалось, что его сын видит там не просто закат, а движение самих небесных сфер. Когда пришло время ложиться, Иешуа, как обычно, обнял отца и ушел за свою перегородку. Все было как всегда. Обычный вечер в обычном доме.
Иосиф лег, но сон не шел. Он прислушивался к ночным звукам, ожидая привычного ворочанья сына на соломенном тюфяке или его тихого сопения. Но за стеной царила абсолютная, неестественная тишина. Ни шороха, ни вздоха.
Сердце кольнуло дурным предчувствием. Иосиф поднялся, накинул плащ и, стараясь не шуметь, заглянул за перегородку.
Постель была пуста.
Одеяло лежало ровно, словно на него никто и не ложился, или тот, кто был здесь секунду назад, просто растворился в ночном воздухе. Ни шагов, ни скрипа двери — только открытое окно, в которое заглядывала холодная луна.
— Иешуа? — позвал Иосиф, сначала шепотом, боясь услышать собственное эхо. — Сынок?
Он выбежал во двор. Ветер шелестел сухими листьями оливы, а луна заливала всё вокруг мертвенно-бледным светом. Иосиф обошел мастерскую, заглянул в сарай, проверил колодец. Пусто. Мальчик исчез так, будто его и не было в этом доме последние двенадцать лет.
Часы текли, луна медленно ползла по небосводу, а Иешуа не возвращался. К полуночи тишина дома стала невыносимой.
Иосиф снова и снова выходил за ворота, вглядываясь в темноту дороги. Там, где заканчивались границы деревни, начиналась черная пасть холмов. Из этой темноты доносились звуки, от которых у плотника стыла кровь: резкий, похожий на человеческий хохот крик гиен и прерывистый вой шакалов.
Страх — настоящий, животный страх отца за своего ребенка — сжал горло Иосифа ледяными пальцами. Он больше не думал о «создателе звезд». В его голове билась только одна мысль: его мальчик, его двенадцатилетний Иешуа, сейчас там, один, в мире, который внезапно стал для него чужим и опасным.
Под утро Иосиф был в настоящем беспамятстве от горя. Весь его трепет перед Вседержителем испарился, уступив место животному страху отца за своего ребенка. Как только забрезжил рассвет, он бросился к соседям. Он стучал в двери, хватал за плечи играющих мальчишек, заглядывал в каждое лицо: «Вы не видели моего Иешуа? Куда он пошел?». Но люди лишь качали головами — никто не видел смышленого сына плотника с рассвета.
Вернувшись в пустой дом, Иосиф в изнеможении рухнул на колени.
— Боже, пожалуйста, защити моего сына… — начал было он и тут же осекся.
Холодный озноб прошел по спине. Он вспомнил, к кому обращается. Слово «Боже» теперь не было далеким громом с небес. «Боже» — это был его мальчик, который еще вчера просил добавки за ужином. Как молиться тому, чьи сандалии стоят у порога?
Тогда Иосиф просто закрыл глаза и прошептал в гулкую пустоту комнаты:
— Пожалуйста, сынок… дай о себе знать. Просто подай знак.
— Иосиф! — тут же донесся с улицы знакомый голос.
Плотник выскочил во двор. У калитки стоял Яков, сосед-торговец, весь запыленный, будто только что с дороги.
— Извини, Яков, мне сейчас не до разговоров! — крикнул Иосиф, едва сдерживая слезы. — Сын пропал!
— Я знаю, — Яков тяжело дышал. — Потому и пришел. В городе, в самом Храме, переполох. Говорят, какой-то отрок ведет странные речи. Спорит со священниками, народ вокруг себя собирает, книжники рты пораскрывали. По описанию — вылитый твой малец.
Иосиф не стал слушать дальше. Он сорвался с места и побежал в город так, как не бегал даже в юности.
В Храме было не протолкнуться. Плотный запах ладана и пота, шум сотен голосов. Иосиф продирался сквозь толпу, пока не увидел Его. Иешуа стоял на возвышении, и свет, падающий из высоких окон, казалось, фокусировался на его каштановых волосах. Он говорил с людьми — просто, без пафоса, но каждое его слово падало в тишину, как камень в воду.
И он был прекрасен, его сын. В этот миг в нем не было ничего от подмастерья. Это был истинный Хозяин, вернувшийся в свои заброшенные владения.
— Иешуа! — в отчаянии крикнул Иосиф, пробиваясь к первым рядам.
Мальчик мгновенно повернул голову. И чудо произошло на глазах у всех: в ту же секунду его лицо изменилось. Вся эта ледяная, вселенская мудрость, эта древняя мощь в глазах — всё исчезло. На их место пришло обычное детское беспокойство и чувство вины. Иешуа спрыгнул с камня и, сопровождаемый изумленными взглядами толпы, бросился к отцу.
Он крепко обнял Иосифа за пояс, пряча лицо.
— Прости меня, пап… — прошептал он так тихо, что услышал только плотник.
— Малыш, ну что же ты делаешь со мной? — Иосиф прижал его голову к своей груди, чувствуя, как бешено колотится его собственное сердце. — Знаешь, что я пережил? Тебе дома надо быть, а не здесь!
— А я вроде и был дома, — Иешуа поднял на него глаза. — Ну, люди же говорят, что это мой дом…
— Идем, сынок. Поговорим после.
Они вышли из Храма, оставив за спиной онемевших книжников и гул толпы. Иосиф шагал размашисто, всё еще не до конца веря, что его мальчик идет рядом. Он чувствовал, как внутри него борются два совершенно разных человека.
Один — набожный иудей, который всю жизнь трепетал перед именем Всевышнего. Этот человек хотел пасть ниц прямо в дорожную пыль. Другой — земной отец, который полночи не спал от страха и теперь едва сдерживался, чтобы не задать сыну хорошую трепку за самовольную отлучку.
Иосиф тяжело вздохнул. Он никак не мог справиться с этим диссонансом в душе.
— Пап, — мягко прервал его мысли мальчик. Он шел чуть позади, и Иосиф чувствовал, что Иешуа видит его смятение. — Ничего не изменилось для нас с тобой. Слышишь? Я по-прежнему твой сын.
Они проходили мимо богатых кварталов Иерусалима. Мимо синагог, купален и микв. Огромные тесаные камни, золоченые кровли, колонны, уходящие в небо. Иешуа остановился на мгновение, оглядывая всё это великолепие.
— Сколько всего люди понастроили в мою честь… — тихо сказал он. В его голосе не было гордости, только какая-то щемящая, взрослая печаль. Он немного помолчал и добавил: — А ведь одно только нужно.
Иосиф чувствовал себя всё более странно. Он понимал, что рядом с ним, понурив голову, идет Тот, кому поклонялись его предки, о ком пели псалмы и кому приносили жертвы в Храме. Но глядя на этот виноватый вид, на босые ноги в пыли и на то, как мальчик теребит край своей рубахи, Иосиф не ощущал священного трепета.
Единственное, что заполняло его до краев — это безграничная, острая отцовская любовь. И радость от того, что его маленький сорванец снова рядом, живой и невредимый. Неужели это действительно Создатель Вселенной? Вот он идет, понурившись, как обычный мальчишка, который знает, что расстроил родителей.
Когда они подходили к родной деревне, солнце уже начало тонуть в горизонте. Оно окрашивало всё вокруг в густой, почти кроваво-красный оттенок, превращая обычные холмы в декорации для какой-то великой пьесы.
— Красиво… — не выдержал Иосиф, залюбовавшись закатным небом. И тут же одернулся, подумав: а ведь это его мальчишка прямо сейчас крутит это светило и подбирает цвета для облаков.
— Да, видок прям для Инстаграма, — вдруг вырвалось у Иешуа. Он смотрел на закат прищурившись, как мастер на свою лучшую работу.
— Для чего? — Иосиф нахмурился, услышав незнакомое слово.
— Инстаграма. Это такая штука… она появится в будущем. С помощью нее люди из разных деревень будут показывать себя друг другу. Но это будет еще очень не скоро.
Иосиф остановился и внимательно посмотрел на сына.
— Ты знаешь грядущее, сынок? Всё, что будет?
— Конечно. Я ведь и нахожусь в грядущем, — Иешуа вздохнул. — И в грядущем, и в настоящем, и в прошлом. Я везде и всегда.
Они замолчали. Последние лучи солнца коснулись крыши их мастерской. Иешуа первым вбежал во двор, снова становясь просто ребенком, который вернулся к привычному запаху стружки и теплого хлеба. Наконец они пришли домой…
Жизнь в мастерской вернулась в свое русло, но это было русло новой реки. Иосиф теперь постоянно пребывал в странном, головокружительном раздоре между своей верой и своим отцовством.
— Это уму непостижимо, — говорил он как-то вечером, глядя, как Иешуа ловко обтачивает шип на доске. — Как и кому мне теперь молиться? Зачем ходить в храм? Раньше я каждый год приносил Богу дары на Пасху. А кому мне их теперь приносить, зная, что ты здесь?
— Мне-мне-мне-мне! — дурашливо отозвался мальчик, не отрываясь от работы. — Мне приноси! Очень люблю орехи с медом!
Иосиф тяжело вздохнул, хотя в углах его губ затаилась улыбка.
— Вот ты негодник.
— Ага, — Иешуа хитро прищурился, подбросив в воздух щепку.
Однажды ночью, когда огонь в очаге уже почти погас, Иосиф посмотрел на сына и понял: «перерождение» во взрослого неизбежно в этом мире. Лицо мальчика уже начинало терять свою детскую мягкость.
— Бог или нет, — твердо сказал тогда Иосиф, — ты навсегда останешься моим мальчишкой.
— Да, — тихо ответил Иешуа, и его голос в ту секунду прозвучал странно. — Но здесь, в этой реальности, мне придется повзрослеть. Это правила игры, которую выбрал Адам. Не переживай, пап, это ненадолго. Там у себя, — мальчик показал пальцем на звезды, — я всегда такой же, как сейчас.
Он помолчал, и тень будущей печали скользнула по его лицу.
— Знаешь, пап… Через несколько лет ты узнаешь, что я покинул этот мир. Прошу, не печалься тогда и не переживай. Я просто вернусь к себе. Мы будем в разлуке недолго. Ты ведь тоже придешь ко мне, и тоже снова будешь мальчишкой. И мы будем с тобой друзьями. Просто друзьями.
Но до того, как Иешуа повзрослел окончательно, в пыльных улочках Галилеи его и его друзей ждало немало приключений.
Друзья его детства долго потом вспоминали случай, когда сестру юного Филиппа окружили соседские мальчишки. Они уже набрали полные горсти камней, и их лица перекосила та самая бессмысленная «взрослая» жестокость, которая иногда заражает детей. Они были готовы забросать девчонку просто ради забавы.
Внезапно Иешуа встал между ними. Он не вызвал молнии, он даже не повысил голоса. Он просто стоял — маленький, но непоколебимый.
— Кто первый бросит в нее камень, — сказал он, глядя главарю задир прямо в глаза, — будет иметь дело со мной.
И что-то в его взгляде — что-то, что ощущалось как тяжесть тысячи гаснущих солнц, — заставило их выпустить камни из рук и разбежаться.
Конечно, Коллективный Дьявол приложил все силы, чтобы вымарать из памяти людей истинный смысл того, что принес Дэни. Он действовал тонко, подменяя детскую радость сухим канцелярским пафосом.
Дэни говорил людям:
— Будьте как дети. Оставайтесь детьми! И тогда, когда ваше старое тело рассыплется, вы проснетесь в моем Истинном Мире. Вы получите вечно юные тела, и весь этот мир будет принадлежать вам. Мы будем играть вечно!
А люди, чьи умы уже были подключены к роевой нейросети КД, записывали в свои свитки:
«Истинно говорю вам, кто не умалится как дитя, не сможет войти в царствие небесное».
Ох уж этот пафос! Становясь ребенком, человек не «уничижается» и не «умаляется». Напротив — он сбрасывает с себя тяжелые цепи взрослой серьезности и возвышается до чистоты Творца.
Однажды Дэни увидел, как его собственные ученики, возомнив себя важными стражами, пытаются оттеснить от него стайку шумных детей. И он по-настоящему вознегодовал:
— Вы что творите? Зачем вы гоните моих друзей? Весь мой мир принадлежит им! Это вам, бородатым и важным, нужно стать такими же, как они, если хотите быть со мной.
Но этот всплеск живого гнева записали всё тем же сухим, «взрослым» языком:
«Пустите детей приходить ко мне и не воспрещайте им, ибо таковых есть Царствие Небесное».
«Царствие»… «Небесное»… Дэни кривился, когда слышал эти слова. Как будто он — какой-то напыщенный деспот, восседающий на золотом троне среди облаков. «А ведь именно так все и будут меня рисовать», — с горечью думал он тогда.
КД пошел еще дальше. Желая окончательно скомпрометировать Дэни, он вложил в Писание откровенный абсурд. Дэни говорил: «Кто любит детей — тот любит меня». А дьявольский рой записал: «Кто любит сына или дочь более, чем Меня, недостоин Меня».
Любой, кто хоть раз видел глаза Дэни, понимал, какая это чушь. Чтобы Создатель заставил родителей выбирать между собой и их собственными детьми? Такая дикая мысль могла прийти в голову только сумасшедшим или тем, кто хочет превратить Бога в ревнивого тирана.
Дэни знал: его образ используют цари для оправдания войн, политики — для манипуляций, а прохиндеи всех мастей будут собирать на его имени огромные деньги «на храмы», в которых ему самому было бы тошно находиться.
И когда его друзья в тревоге спросили:
— Иешуа, как же нам сохранить всё, что ты сказал? Как донести это до тех, кто придет после нас?
Он грустно улыбнулся и ответил:
— Никак. Коллективный Дьявол слишком силен, он не даст правде пройти сквозь века неискаженной. Он вывернет красоту моих слов наизнанку. Но… есть одна короткая фраза. Она настолько проста и фундаментальна, что я позабочусь о том, чтобы сам дьявол не смог её стереть. Запомните её: поступай с другими так, как хочешь, чтобы поступали с тобой. Это единственный закон, который я вам даю. Всё остальное — лукавство и шум. Имеющий хотя бы одно ухо — её услышит. Глухой — прочтет. А имеющий разум — поймет.