Последняя шалость (Глава 12)

Толпа ревела. Воздух был пропитан пылью, потом и тем самым липким ожиданием крови, которое так любит КД. Люди смотрели на три креста на холме, ожидая стонов, проклятий или небесного огня. Но на центральном кресте царило странное спокойствие.
Иешуа висел, тяжело дыша. Его человеческое тело страдало — он честно отыграл эту роль до конца, прочувствовав каждую искру боли, которую чувствует любой из нас. Но когда его взгляд встречался со взглядом плачущего Иоанна или испуганного стражника, в его карих глазах вдруг вспыхивало то самое озорство.
Он понял: всё. Пора. Время «взрослости» истекло.
В какой-то момент, когда священники уже начали торжествующе выкрикивать свои догмы, Иешуа вдруг улыбнулся. И это была не мученическая улыбка, а светлая, мальчишеская. Он нашел в толпе тех, кто его любил, поймал их взгляд и… подмигнул.
Словно они вместе задумали какую-то грандиозную шалость, и сейчас наступала самая веселая её часть. Этим жестом он разом перечеркнул весь ужас происходящего. Смерть перестала быть бездной. Она стала другом.

***

Поминальный стол был накрыт. В воздухе висела тяжелая, душная печаль, какая бывает только в доме, где оплакивают самого дорогого человека. Десять мужчин стояли снаружи, опустив головы, не в силах смотреть друг другу в глаза и сделать первый шаг за порог. Андрей первым решился войти в дом, чтобы проверить, всё ли готово. Но не прошло и минуты, как изнутри донесся его слегка хриплый, полный неверия крик:
— Братья! Скорее сюда!
Оставшиеся друзья, повинуясь какому-то необъяснимому порыву, бросились в дом. Они ожидали увидеть что угодно: пустую комнату, стражников или привидение. Но то, что предстало их взорам, лишило их дара речи.
За столом сидел мальчишка. Кареглазый, красивый, с той самой копной каштановых волос, которые вечно путались от ветра. На нем была простая туника, а на губах играла знакомая, чуть лукавая улыбка. В руках он держал крупный золотистый плод.
— Бакуроты уже поспели! — звонко произнес он, и этот голос прошил тишину, как солнечный луч. — Сладкие и сочные, будто уже наступил хризан!
Мужчины стояли неподвижно, оцепенев от шока. Они молча взирали на нежданного гостя, боясь даже вздохнуть, чтобы видение не рассыпалось. Но в глубине души каждый из них уже всё понял. Эти черты, этот наклон головы, этот свет в глазах — они помнили это с самого детства. Это был их Иешуа. Тот самый Данька, с которым они когда-то строили плоты и бегали наперегонки к озеру. Но они всё еще боялись поверить. Слишком свежа была память о гвоздях и кресте.
— Что застыли, бродяги? Не узнаете меня?
Он спрыгнул с лавки и подошел к ним. В ту же секунду оцепенение спало. Андрей подхватил его на руки, поднимая высоко к потолку, а остальные обступили их плотным кольцом. Они стали тискать Дэни, ерошить ему волосы, хлопать по плечам — живого, теплого, настоящего.
— Ай! Ааааа! Полегче! — заливался смехом мальчишка, уворачиваясь от их крепких объятий. — Вы меня сейчас задушите!
Друзья смотрели и не верили своим глазам. Дэни-Иешуа был точно таким же, каким они знали его в детстве. Никаких шрамов, никакой горечи. Смерть действительно оказалась для него не более чем дверью в другую комнату, из которой он вышел, чтобы позвать их играть дальше.
Друзья обступили Иешуа, в комнате стоял невообразимый гам. Но в самом углу, прислонившись к дверному косяку, застыл Фома. Его лицо было бледным и жестким. Он смотрел на смеющегося мальчишку с какой-то мучительной подозрительностью.
— Ну чего ты там застрял, Фома? — Иешуа вывернулся из объятий Андрея и весело прищурился. — Иди сюда, потрогай, если не веришь. Я настоящий. Видишь? Даже заноза на пальце осталась от той старой доски.
Фома медленно подошел. Его руки дрожали. Он видел перед собой ребенка, но в памяти всё еще стоял жуткий образ человека на кресте. Его «взрослый» разум кричал, что это невозможно, что это морок, галлюцинация, подстроенная Коллективным Дьяволом.
— Это не ты… — прошептал Фома. — Тот, другой… у него были дыры в руках. Я видел. Я сам видел, как в него входило железо.
Дэни-Иешуа вдруг перестал смеяться. Он посмотрел на друга с глубоким, почти родительским состраданием.
— Глупый ты, Фома, — тихо сказал он. — Ты ищешь следы боли там, где её больше нет. Зачем мне тащить в Истинный Мир дыры от гвоздей? Я ведь говорил вам: там мы снова станем собой. Такими, какими вы задуманы, а не такими, какими вас сделало ваше взрослое горе.
Он протянул Фоме свою маленькую, теплую ладонь.
— На, трогай. Здесь нет дыр. Здесь только жизнь. Почувствуй, как бьется мое сердце. Оно живое. Это сердце твоего друга.
Фома осторожно коснулся пальцев мальчика. Кожа была гладкой, теплой и пахла тем самым кедром из мастерской Иосифа. И в этот миг последний забор в голове Фомы рухнул. А затем он сам рухнул на колени, уткнувшись лицом в плечо Иешуа, и впервые за много лет зарыдал. Не от горя, а от того, что его мир наконец-то снова стал простым и понятным. Как в детстве.
Дни «Истинной Игры» подходили к концу. Дэни-Иешуа знал: дверь, которую он открыл своей «смертью», теперь не запереть. Но ему самому пора было возвращаться — там, в Истинном Мире, его заждались.
В тот последний день он собрал своих друзей на склоне холма. Солнце палило вовсю, но рядом с мальчиком всегда веяло прохладой, как из открытого окна в жаркий полдень. Люди ждали прощальной проповеди, торжественных клятв или хотя бы строгих заповедей на будущее.
Но Иешуа просто запрыгнул на большой плоский валун и широко, по-хулигански улыбнулся. В его глазах плясали те самые искорки, которые Фома и Андрей помнили еще по играм на пыльных улицах Галилеи.
— Эй! — звонко крикнул он, перекрывая шум ветра. — Вы только не скучайте тут без меня. И не вздумайте плакать, слышите? Мы скоро увидимся. До скорой встречи!
И тут началось то, что КД позже опишет как величественное шествие в облака. На самом деле всё было гораздо проще и веселее.
Он не стал медленно подниматься вверх с постным лицом. Он просто… оттолкнулся от камня, как будто прыгал с тарзанки в чистое, прозрачное озеро. Только вместо того, чтобы упасть, он взмыл вверх. Его тело на лету начало терять плотность, становясь прозрачным и сияющим, словно он сам превратился в чистый солнечный луч.
На глазах сотен людей мальчишка просто вознесся в зенит. Это не было томным шествием; это был стремительный взлет, легкий и дерзкий. Казалось, он просто убежал вверх по невидимой лестнице, смеясь и махая рукой на прощание тем, кто остался внизу.
Через секунду в небе не осталось ничего, кроме ослепительного белого росчерка, который медленно таял в синеве. Люди стояли, задрав головы и раскрыв рты. Коллективный Дьявол уже лихорадочно подбирал слова, чтобы упаковать этот «несанкционированный выход» в рамки канона, добавить туда ангелов с трубами и побольше страха. Но те, кто стоял на холме, знали правду: их лучший друг просто ушел домой. По-мальчишески. Налегке.
Друзья Иешуа хранили память о нем бережно, как самое дорогое сокровище. Но Коллективный Дьявол не мог оставить всё как есть. Едва последний из тех, кто видел Дэни в лицо, закрыл глаза, роевой интеллект принялся за работу. Среди людей поползли слухи. Кто-то называл Иешуа великим учителем, кто-то — пророком, а кто-то — удачливым шарлатаном.
Но в итоге, благодаря стараниям КД, победила самая нелепая из всех возможных идей: якобы всемогущее существо явилось в мир, чтобы принести в жертву самого себя самому себе ради избавления людей от греха, концепцию которого оно само же и создало.
Этим абсурдом КД разом отсек от Дэни миллионы здравомыслящих людей. Они справедливо видели в таком поступке лишь проявление нестабильного, маниакального сознания, что никак не вязалось с образом Создателя Вселенной. До них просто не доходило, что Творец может быть по-настоящему добрым, чувствительным и даже ранимым. Что он — не архитектор догм, а Мальчик, который хочет дружить.
Представьте: очередной бородач в пышной церкви истово бьет себя в грудь. Он крестится перед золоченой иконой, падает на колени, с грохотом бьет лбом в пол и снова поднимается, бормоча: «Помоги мне, Господи!». Он повторяет это упражнение раз за разом, надеясь задолбать «старика» своим нытьем, чтобы тот разжалобился и дал просимое — не по дружбе, а по неотступности.
В этот момент его робко трогает за плечо какой-то мальчуган в выцветшей футболке.
— Чем помочь, дядь? — тихо спрашивает он.
Мужчина бросает на ребенка злобный, раздраженный взгляд. И снова падает лицом в паркет. Он не примет помощи от мальчика. Он обращается не к Дэни, а к выдуманному тирану, которого он привык видеть в своих фантазиях.
Глубоковерующие лицемеры обожают повторять с придыханием: «Бог непознаваем! Неисповедимы пути Господни!». И для них он действительно непознаваем. Потому что невозможно познать пафосный, бессмысленный бред, который они сами же и возвели вокруг своей веры. Они не могут сделать и шага без напыщенных речей, за которыми скрывается пустота.
Но для тех, кто сохранил искренность, всё иначе. А кто самый искренний на свете? Разумеется, дети. И вот для них Дэни — открытая книга. Они понимают его с полуслова. Они чувствуют то, к чему ученые лишь осторожно присматриваются через линзы микроскопов. Это и есть та самая тайна, которую Дэни скрыл от мудрецов и открыл младенцам. Потому что младенцы не строят заборов. Они просто открывают дверь и выходят играть.
Информация об Истинном Мире никогда не покидала нас окончательно. Она просачивается в наш «мир скорби» тонкими струйками, которые мы привыкли называть Искусством.
Вы замечали, почему нам так дороги фильмы с простыми сюжетами и обязательным хэппи-эндом? Взрослые критики называют это «примитивизмом» или «эскапизмом», но на самом деле это генетическая память. В мире Дэни хэппи-энд — это не художественный прием, а единственный закон природы. Там, если кто-то один вдруг загрустит, его печаль не остается незамеченной: вся планета, каждый дальний и ближний друг тут же откликаются, чтобы поддержать и согреть. Там невозможно быть одиноким в своем горе. И когда мы смотрим доброе кино, мы просто на полтора часа возвращаемся домой.
Дэни даже пытался облегчить наше существование здесь, передав нам свои технологии. Мало кто знает, но именно он придумал Интернет.
В Истинном Мире это чистые потоки данных, позволяющие друзьям всегда быть вместе, даже если они на разных концах планеты. Интернет Дэни — это способ для любящих душ никогда не расставаться, играть в общие игры и чувствовать тепло друг друга через любые расстояния. Это было задумано как великое объединение.
Через своих «посвященных» — таких как сэр Тим Бернерс-Ли и Роберт Кайо — Дэни передал эту технологию в наш мир. Он надеялся, что это хоть чуточку облегчит участь тех, кто томится в «мире скорби» не по своей воле, даст им надежду и поможет найти своих.
Но Коллективный Дьявол не мог допустить такого торжества объединения. В мире Дэни Интернет был и остается царством разума и эмпатии. В мире же КД он мгновенно превратился в зверинец безумия. Троллинг, кибербуллинг, ненависть — роевой интеллект быстро научился использовать каналы любви для распространения своего яда. Вместо того чтобы объединять души, технология стала разделять их на лагеря, строя новые, цифровые заборы.
Дэни смотрел на это и только печально качал главой. Для него всё было очевидно:
— Дети — это и есть настоящие люди, — тихо сказал он мне в ту ночь. — А взрослые… Взрослые — это просто то, что от них осталось после того, как КД закончил свою работу.