Неопалённые души и зарождение скотской натуры.

Далёкие 90-е.
Мы, три балбеса, едем в командировку.
Поезд едет ночью, ехать нам далеко.
Мы в предвкушении ночного выпивона, бубнелок за жизнь и возможных приятных знакомств со скучающими мадамами.
Нас подселяют в купе, где у окна, сидит маленькая, сухонькая старушка.
Руки в глубоких трещинах, темные от въевшейся земли, лежат на коленях. Деревенская одежда, платочек. Старушка едет прощаться с внуками. Говорит – больше, видимо, не придётся.
Разговорились
Оказалось, сосед по купе, обчистил её, украл все деньги, забрал последние, вышел на безымянной станции.
Старушка потеряла деньги.
Старушка сохранила абсолютный покой.
Еще, она рассказала, как недавно, на улице, цыганка стянула золотое кольцо, всучила взамен алюминиевую пустышку. Кольцо хранило память о мертвом муже.
Старушка не проклинала воровку в спину. Старушка не брызгала ядом, не рвала волосы, не писала заявления в полицию.
Она приняла потерю без надрыва, без истерики, без капли злобы.
Никогда не забуду её лица. И улыбки. Уставшей и бесконечно доброй.
Тогда сразу, в сознании, возникло слово МАТЬ.
Еще подумалось тогда, что саму ДОБРОТУ, надо писать с этой старушки.
Сейчас, кто-то послушает эту историю и крутанёт пальцем у виска. Современный, теперешний человек, в большинстве своём морщит лоб, поправляет модные очки и выносит моментальный приговор.
Приговор звучит коротко.
Лох ушастый. Терпила. Простодырый дурак.
Теперешний, измеряет мир исключительно категориями выгоды, защиты активов, личных границ. Он обвешан сигнализациями, страховками, паролями, адвокатами. Трясется над своим кошельком, над своим социальным статусом, над своей мнимой безопасностью.
Такие как эта деревенская бабушка ломают систему координат теперешнего обывателя, демонстрируя абсолютную, пугающую свободу от материального хлама.
Потеря куска золота не разрушает ее сущность. Золото ушло в чужие грязные карманы, но память о муже осталась внутри, вне досягаемости чужих липких пальцев.
Алюминиевая пустышка на старческом пальце весит больше, чем весь золотой запас мирового банка. Алюминий становится физическим воплощением неуязвимости светлого духа. Воровка забрала кусок металла. Старуха сохранила незыблемый порядок вселенной.
Многие физически не способны понять эту высшую математику бытия. Зачастую, потеря ста рублей превращается в повод для грандиозного скандала в супермаркете. Потеря памяти, совести, эмпатии воспринимается просто сопутствующим, незначительным ущербом.
Сейчас, стало модно оправдывать собственную гниль календарем,
постоянно жуя привычную словесную жвачку.
— …время нынче суровое. Жизнь заставляет крутиться. Не мы такие, жизнь такая… — это самая дешевая отмазка трусливого разума за всю историю человеческого вида. Ведь календарь не имеет ни малейшего отношения к подлости. Римские легионеры резали глотки конкурентам за пару медных монет. Средневековые торговцы торговали рабами как семечками. Советские бюрократы строчили лживые доносы на соседей ради освободившейся комнаты в коммуналке. Офисный планктон двадцать первого века подсиживает коллег ради квартального бонуса и поездки в турецкий отель по системе все включено.
Декорации меняются каждые сто лет.
Суть остается одной — грязной, липкой и неизменной.

…конец ноября.
Вечерняя пробка на окраине промышленного города. Мокрый, тяжелый снег летит прямо в лобовые стекла. Старая, ржавая шестерка глохнет в левом ряду. Водитель, худой седой мужик в потертом дешевом пуховике, отчаянно, до боли в пальцах крутит ключ зажигания. Изношенный стартер визжит раненым зверем. Двигатель молчит. Поток дорогих машин гудит, слепит фарами, плюется грязью из-под колес. Молодой парень на разбитой рабочей Газели резко бьет по тормозам в соседнем ряду. Парень включает аварийку. Парень молча выходит под ледяной дождь прямо в лужу. Достает из грязного кузова обледеневший трос. Накидывает петлю на фаркоп шестерки. Оттаскивает мужика на темную обочину дороги. Мужик суетливо ищет по карманам мятую сторублевку. Парень отмахивается грязной перчаткой, запрыгивает в холодную кабину, дает по газам. Парень не ищет благодарности, не ждет ответных услуг. Парень просто восстанавливает локально нарушенный порядок вещей. Парень знает суровый закон трассы. Сегодня тянешь из сугроба ты, завтра тянут из кювета тебя.
Рядом тормозит блестящий, только что из салона, немецкий внедорожник. Владелец внедорожника, сытый лощеный кабан, опускает тонированное стекло. Владелец орет отборным матом на всю заснеженную улицу. Владелец брызжет слюной, называет мужика конченым нищебродом, требует немедленно убрать помойное ведро с дороги царей. Внедорожник нагло объезжает шестерку по встречной полосе через сплошную линию, резко подрезает, бьет по тормозам прямо перед носом испуганного деда. Кабан воспитывает. Кабан учит жизни низшую касту. Владелец внедорожника самоутверждается за счет слабого, беззащитного человека. Владелец уезжает с чувством глубоко выполненного гражданского долга. Внутри салона тепло, играет расслабляющий джаз, кожаное сиденье приятно греет задницу. Душа владельца комфортно гниет в премиальных условиях…
Времена всегда одинаковые.
Времена состоят из холода, голода, страха, физической боли и редких коротких вспышек радости. Времена не заставляют конкретного индивида красть мелочь у слепого музыканта в переходе. Индивид крадет мелочь сам. Рука тянется к чужому карману по прямой команде мозга. Мозг принимает осознанное решение предать, обмануть, сожрать слабого, занять теплое место. Перекладывание ответственности на абстрактную эпоху выдает тотальный инфантилизм. Взрослый субъект признает авторство своих самых мерзких поступков. Скотство есть результат добровольного выбора. Тогда как праведность есть тяжелая, изнурительная, ежедневная работа мышц и нервов.

…глубокий вечер пятницы. Длинные, нервные очереди тянутся к двум работающим кассам из десяти. Воздух спертый, пахнет гнилой картошкой и перегаром. Бедный студент в стоптанных кроссовках стоит у кассы с пакетом дешевых макарон и бутылкой кефира. Впереди мнется замученная многодетная мать. Мать выкладывает на ленту красные сосиски по акции, самое дешевое молоко, серый хлеб. Кассир уставшими руками пробивает товар. Итоговая сумма превышает наличность матери ровно на пятьдесят рублей. Мать суетится, покрывается красными пятнами стыда, начинает лихорадочно пересчитывать мелочь, просит отменить сосиски. Трое детей ноют, тянут мать за рукава. Очередь начинает недовольно гудеть. Студент молча протягивает кассиру смятую сторублевую бумажку. Студент коротко кивает матери. Студент забирает свой кефир, забрасывает рюкзак на плечо, выходит на улицу в метель. Студент добровольно лишает себя утреннего растворимого кофе ради сохранения крупицы душевного спокойствия абсолютно чужой, незнакомой семьи.
Респектабельная, ухоженная дама в длинной норковой шубе высокомерно стоит у той же кассы. Кассир ошибается ровно на два рубля при выдаче сдачи. Дама мгновенно закатывает грандиозную истерику космического масштаба. Дама визжит ультразвуком, требует немедленно позвать администратора, грозит судами, жалобами, Роспотребнадзором, увольнением. Дама изощренно унижает уставшую, бледную кассиршу, называет ее тупой овцой, воровкой, ничтожеством. Дама намеренно блокирует всю очередь на двадцать минут. Дама открыто упивается своей микроскопической властью над человеком с пластиковым бейджиком на груди. Два рубля не играют вообще никакой роли в бездонном бюджете дамы. Процесс публичного унижения играет самую главную, экзистенциальную роль. Дама с аппетитом жрет чужую энергию, поправляет дорогую шубу, забирает свои два рубля, гордо выходит в морозную ночь победительницей…
Деградация человеческой природы не происходит за одну секунду. Никто не просыпается утром с непреодолимым желанием стать отбитой мразью. Процесс идет поэтапно, медленно, логично. Субъект спускается в ад по очень удобным, широким, хорошо освещенным ступеням.
Ступень первая.
Рационализация мелкого, бытового предательства.
Школота предает слабого друга ради популярности в классе. Внутри возникает легкий дискомфорт. Совесть тихо скрипит. Разум быстро находит спасительную таблетку. Разум строит железную логическую цепочку. Друг сам виноват в своей слабости. Друг не умеет давать сдачи. Нужно держаться сильных, нужно выживать. Школьник глотает таблетку. Совесть замолкает навсегда. Первый барьер сломан. Мозг получает мощное подкрепление. Подлость немедленно приносит социальные дивиденды, уважение стаи, комфорт.
Ступень вторая.
Отрицание идеального базиса. Юноша взрослеет. Юноша видит тотальное лицемерие системы. Учителя вещают про высокие моральные устои на уроках, а после школы, он попадает в зазеркалье, где всё с точностью до наоборот. Политики задорно воруют бюджеты под патриотические словоблудия. Телевизор извергает непрерывные потоки низкопробной показухи. Пубертат, на этом фоне делает глобальный ложный вывод. Он решает отбросить любые моральные ограничения за ненадобностью. Истина официально объявляется выдумкой для идиотов. Искренность приравнивается к психическому отклонению. Юнец надевает тяжелую броню цинизма. Цинизм надежно защищает мягкое брюхо от ударов реальности, где он учится бить первым, обманывать красиво, улыбаться прямо в глаза выбранной жертве.
Ступень третья.
Тотальная коммодификация души. Абсолютно все явления окружающего мира превращаются в товар с четким ценником. Дружба становится нетворкингом. Любовь мутирует во взаимовыгодное партнерство с брачным контрактом. Субъект начинает измерять других людей исключительно цифрами. Полезен. Бесполезен. Выгоден. Невыгоден. Можно использовать. Нужно выбросить. Начальник выжимает подчиненных досуха, выбрасывает отработанный материал на улицу, нанимает новых бесправных рабов. Чужая боль больше не резонирует внутри грудной клетки. Эмпатия атрофируется из-за долгого простоя. Остается только голый, холодный расчет и постоянный, сосущий голод бесконечного потребления.
Ступень четвертая.
Финальная кристаллизация сволочной натуры. Оглушающая пустота полностью захватывает центр существа. Внутри не остается абсолютно ничего живого, пульсирующего, теплого. Только набор жестких поведенческих паттернов, заточенных исключительно на биологическое выживание и социальное доминирование. Сволочь достигает оглушительного успеха. Сволочь покупает дорогие машины, элитную недвижимость, молодых любовниц с искусственными лицами. Сволочь смотрит на мир стеклянными, мертвыми глазами. В этих глазах давно нет света. Там без остановки крутится счетчик банкнот.
Когда сволочь случайно сталкивается с проявлением искренней, бескорыстной доброты, то испытывает приступ слепой, животной ярости. Доброта ломает матрицу сволочи. Доброта наглядно доказывает возможность существования иного, светлого пути.
Сволочь обязана растоптать, высмеять, уничтожить этот источник света. Иначе сволочи придется посмотреть в зеркало и признать собственную смерть при жизни.
Почему человек добровольно выбирает путь скота, путь наименьшего сопротивления?
Ответ пугает своей чудовищной банальностью.
Экзистенциальная лень, глубокое ощущение бессмысленности действий и потери жизненных целей.
Сохранение человеческого облика требует колоссальных, ежедневных затрат энергии. Держать спину прямо, когда толпа вокруг ползает на коленях в грязи — физически больно. Говорить правду, когда стая хором скандирует ложь — смертельно опасно. Делиться последним куском хлеба, когда самому сводит желудок от голода — невыносимо тяжело.
Зато, скатиться в теплую, вонючую грязь невероятно легко. Гравитация делает всю работу за человека. Плыть по течению, жрать слабых, с удовольствием лизать сапоги сильным — это самая энергоэффективная стратегия выживания в пищевой цепочке. Базовые животные инстинкты легко берут верх над тонкой культурной надстройкой. Сволочь просто отключает энергозатратные функции организма. Сволочь нажимает кнопку и выключает совесть, сострадание, стыд, вину. Мозг переходит в режим жесткого энергосбережения. Человек превращается в идеальный, гладкий желудок на коротких ножках. Желудок не знает духовных терзаний. Желудок не читает стихов. Желудок просто хочет жрать, спать, срать и размножаться.
Наше общество потребления выстраивает жестокую иерархию.
В этой иерархии бескорыстная доброта классифицируется как системная ошибка, баг в коде. Алгоритм потребителя требует непрерывного извлечения максимальной прибыли из каждого вздоха, каждого шага, каждой улыбки.
Та старушка из ночного поезда ломает этот алгоритм на корню. Она столкнувшись с потерей, столкнувшись со сволочью, не требует никакой финансовой компенсации и наказания. Она оставляет душу не опалённой и светлой. Не марает её ненависть и злобой ко всему миру. Теперешний социум немедленно реагирует на таких людей жестким отторжением. Он наклеивает предупреждающие ярлыки на их спины. Простодырый. Лох. Юродивый. Городской сумасшедший. Ярлыки выполняют функцию санитарного карантина. Они защищают здоровые, нафаршированные жадностью клетки общества от опасного вируса бескорыстия.
Деградация массы — процесс управляемый, понятный, давно математически и экономически просчитанный. Обкатанный и наблюдаемый в мировой истории уже неоднократно. Любой власти выгодно воспитание атомизированных, запуганных эгоистов. Эгоист абсолютно предсказуем. Эгоист панически боится потерять зону комфорта, свой кредитный телевизор, свою подержанную иномарку. Эгоист легко управляется через примитивный страх и дешевую стимуляцию центров удовольствия.
А вот чистая душа абсолютно непредсказуема.
Чистая душа свободна от страха потери материальных благ, потому что ее главное, нетленное богатство надежно спрятано глубоко внутри.
До этого богатства не может дотянуться налоговая инспекция, не может доехать полицейский патруль, его не может сожрать гиперинфляция. Свободный, бесстрашный человек представляет смертельную угрозу для любой властной вертикали. Поэтому вертикаль вынуждена культивировать, поливать и удобрять сволочизм как единственно верную социальную норму.
Сволочизм торжественно объявляется здоровым прагматизмом. Подлое предательство называется карьерной гибкостью. Животная жадность переименовывается в похвальную амбициозность. Происходит тотальная, наглая подмена базовых понятий. Слова стремительно теряют изначальный смысл. Язык превращается в дубинку для порабощения сознания. Зло становится легальным, привычным, будничным. Банальность зла захватывает улицы, душные офисы, тесные кухни.

…мы той ночью, в поезде, не выпили ни капли алкоголя. Сидели и слушали тихие рассказы бабушки про свою жизнь. Как они выживали в послевоенные годы. Как все дети в их деревне, ходили с рахитными от голода животами, но у них, даже в мыслях не возникало что-то украсть. Слушая эти рассказы, шесть вставала дыбом. Было непостижимо, как можно, пройдя такой ад, сохранить в себе ТАКУЮ душу.
Такое добро.
Такой свет.
Деньги от нас брать она наотрез отказалась. Даже пригрозила, что наведёт порчу (с улыбкой). Но, с радостью и благодарностью согласилась чтобы мы вынесли её вещи на платформу. Там, её встречали родные.