Ибо неисповедимы пути терапии

— Доброе утро, Арий! Опять пьёшь газировку?
— Она без сахара, — буркнул он.
— Держи! — сказала я и подала ему горсть таблеток и стакан воды.
Он послушно выпил.

Арий лежит в нашей психиатрической больнице уже лет десять. Примерно столько же времени я работаю здесь медсестрой. Его привезли сюда с выраженным отрицанием смысла жизни, которое со временем переросло в расстройство пищевого поведения. На мой взгляд, он самый эксцентричный пациент клиники.

Я часто задерживаюсь у него во время обхода. Мы разговариваем — точнее, он говорит, а я слушаю.
Арий уверен, что не должен был родиться в этом мире и попал сюда по ошибке. Что всё вокруг — иллюзия, а настоящая жизнь — где-то за пределами света.

— Нам врут, — сказал он однажды. — Всё вокруг — гигантская ложь. Нас много, но мы одиноки. Мы не должны быть здесь. Надо погасить свет. Мы должны вернуться.
— Куда? — спросила я.
— Во тьму! — выпалил он.
— Арий, ну если ты здесь, значит для чего-то ты нужен, — попыталась я его успокоить и перевести разговор. — Может, принести чай?
— Не вижу смысла пить невкусную воду, — ответил он и сделал глоток газировки.
— Чай хотя бы полезен. Выводит токсины.
— А я что, зря их коллекционирую? — усмехнулся он.

Надо признать, токсины складывать есть куда. У Ария большое круглое пузо, и вес — под сто сорок килограммов. Он почти не выходит из палаты, разве что справить нужду, и иногда заглядывает в общий зал на вечерний просмотр фильма. Правда, если показывают фильм не с Райаном Гослингом, он демонстративно плюёт в пол и уходит. Чаще так и происходит — репертуар нашего больничного кинотеатра не в его вкусе.

В первый месяц его пребывания мы обнаружили, что Арий не принимал выписанные ему таблетки и прятал их под матрасом. После этого Ван Фёдорович, наш главврач, провёл у него в палате целый час. Мы с медбратом Гошей, прислонившись ушами к двери, как ни старались услышать, о чём они говорили, ничего не разобрали.

Ван Фёдорович, чуть не сбив нас, вышел из палаты с довольной физиономией.

— Арий будет принимать лекарства. Ему разрешены один бургер и одна газировка в неделю, — сказал он.
Мы с Гошей переглянулись.
— Вреда от этого не будет, — добавил он и направился в свой кабинет.

Арий за десять лет ни на грамм не похудел. Каждый раз, убираясь в его палате, из-под кровати доставались жирные бумажные пакеты и пустые бутылки. Я подозреваю, что он как-то организовал подпольные поставки фастфуда в больницу.

В соседнюю с ним палату неделю назад поместили девушку с расстройством передкового поведения. Врачи пытались усмирить её похоть — и капельницами, и электротерапией.
Последнюю в нашей больнице применяют в исключительных случаях. Как вы уже, наверное, заметили, наш Ван Фёдорович не сторонник насилия. Да и никакой доктор не позволил бы пациенту с расстройством пищевого поведения выдавать бургеры.

Так вот, терапия на Аннет не подействовала.
Среди бела дня, под действием животной страсти, она пробралась в палату к соседу и совокупилась с ним.
Не к Арию, не думайте: он общается только с персоналом, а в остальных случаях к нему так просто не подойдёшь — он либо молчит, либо смотрит так, что желание разговаривать пропадает.

Аннет закрутила роман с пациентом Ди; мом. Он больше шести месяцев лежал в постели и смотрел в стену, свернувшись калачиком. В медкарте значилось: депрессивное расстройство личности. Поэтому он не оказал никакого сопротивления.

Ван Фёдорович, услышав об этом, посмеялся и погладил свой правый ус.

Аннет перестала буйствовать и орать как мартовская кошка, а Дим оживился и, кажется, почувствовал вкус к жизни.

Мать Дима, узнав, что её сына соблазнили, устроила скандал.
— Как вы такое допустили? Мой сын — и эта психопатка! Как вы могли позволить ему вступить в контакт с этой психически больной девчонкой!?– кричала она в кабинете Ван Федоровича.
— Мадам, ваш сын тоже психически болен, — спокойно ответил Ван Фёдорович. — И сейчас он идёт на поправку благодаря этой девчонке.

Мать успокоили и отправили домой, пообещав, что вскоре ее сын выйдет из состояния депрессии. А образовавшаяся парочка стала жить в одной палате. Мы с Гошей даже начали переживать, как бы они ненароком не завели ребёнка. Но Ван Фёдорович и нас успокоил:
— Ибо неисповедимы пути терапии, — как он выразился. — Делайте своё дело!
И ушёл, насвистывая знакомую мелодию.

В конце коридора располагались ещё две крохотные палаты. В одной жил Боровик, в другой — Арина Владиковна.

Никто уже не помнил настоящего имени Боровика — то ли это была его фамилия, то ли кличка. Персонал и пациенты клиники называли его только так.

Восьмидесятилетний старик с густой седой шевелюрой, всегда в пиджаке — сторонник французского декаданса и ярый женоненавистник. Женщины, по его мнению, — ошибка природы. Он сравнивал их с надоедливыми мухами и часто возмущался, что в женском туалете, в отличие от мужского, всегда есть мыло.

Представительницы прекрасного пола уже не обращали на него внимания.
Они терпеливо слушали, как он декламирует в общем зале стихи, выдавая их за свои. Или, возможно, уже в силу возраста не различал — свои они или чужие.

Порой Боровик забывал слова, внезапно перескакивал на другое стихотворение и продолжал читать, будто так и задумано. Никто этого не замечал: то ли потому, что не разбирались в поэзии, то ли потому, что не вслушивались. Но всегда хлопали. И Боровик получал свою долю внимания — даже от тех, кого презирал.

Говорили, что Боровика заточила в клинику жена — нашла способ больше не терпеть уничижения и не слушать его чтения.

Рядом лежала Арина Владиковна — женщина лет пятидесяти, лечившаяся от сплетномании. Она всегда выглядела безупречно — лучше, чем любая медсестра в больнице. Сын присылал ей модную одежду, парики и косметику из-за границы.

Она была местной звездой, светской львицей — то обмотается воротником из меха лисы, то появится с перьями в волосах. А однажды пришла в общий зал с длинной чёрной трубкой, уселась в кресло и закурила.
Мы ахнули и уже хотели вызвать Федоровича, но он как раз вошёл в зал и жестом показал, чтобы мы успокоились.

Арина была в курсе всего, что происходит в нашей психиатрической больнице. И рассказывала всё — с лёгкими искажениями. Когда она первой произносила чужую тайну, в её голосе звучало почти торжество.
К слову сказать, именно она первой узнала, что Аннет переспала с Ди; мом, и рассказала об этом всем по большому секрету, забежав к каждому в палату и, в первую очередь, к Давиду.

Давид с удовольствием принимает Арину Владиковну у себя, каждый раз одаривая её лестными комплиментами. Она же за глаза смеётся над его большим задом — что, впрочем, является невыдуманным фактом, как и то, что у него большой нос и раздутое эго.

Давид лежит в самой просторной палате клиники и не один — с ним ещё два пациента: Егор и Ева.

Ева не подпускает к себе близко никого. Даже персонал не может к ней подойти или прикоснуться. Не знаю, что было бы, если бы ей прописали уколы или капельницу — возможно, пришлось бы усмирять её силой.

Из того, что нам с Гошей удалось выяснить: Давид попал в клинику с нарциссическим расстройством личности. Он любит командовать и ставить других на место, будто всё держится исключительно на нём. У Егора — врождённая склонность к подчинению и угодничеству, что делает их идеальными соседями. Егор практически обслуживает Давида: и стакан подаст, чтобы таблетку запить, и в туалет проводит.

Единственная, кого Давид не трогает, — Арина Владиковна. Её он почитает за внешний лоск и статус, а все остальные для него — челядь. Даже мы с Гошей.

Диагноз Евы нам неизвестен. Мы даже не уверены, что она принимает лекарства. Ван Фёдорович навещает её лично и ведёт беседы либо в палате, выпроваживая Егора и Давида, либо вызывает её в свой кабинет. Еву поселили к мужчинам — тоже в рамках терапии, как объяснил Ван Фёдорович.

Мы с Гошей до сих пор не можем разгадать его терапевтические методы.

С периодичностью раз в неделю из палаты Давида разносится громкий, властный голос: он наводит порядок, обуздывая соседей, которые нарушают его, так сказать, ощущение величия, всевластия и красоты.
В такие моменты Арий в палате напротив безразлично покачивается в кресле, Аннет с Ди; мом перестают целоваться и на секунду замирают, а у дверей тут же появляется Арина Владиковна.

Последний раз чуть не дошло до рукоприкладства.

— Ты никто! — кричал Давид. — Это моя палата! Здесь всё держится на мне! Я требую, чтобы ты делала то, что я говорю!

— Правильно! Женщина должна знать своё место, — проворчал Боровик, прибежавший вслед за Ариной Владиковной.

Ева стояла посередине комнаты, стиснув зубы. Её ноздри раздувались, кулаки были сжаты так, что побелели костяшки, а по шее расползлись красные пятна. Она схватила стул, подняла его над головой и с силой швырнула на пол прямо к ногам Давида. Егор прижался спиной к стене и скрестил на груди руки, переводя взгляд с Евы на Давида.

— Как ты смеешь! Истеричка! А если бы ты меня убила! — кричал он, оскорблённый её поведением.

Еву трясло, Давид продолжал кричать, а Егор заметался по комнате из стороны в сторону, не зная, куда себя деть.

Ван Фёдорович заглянул в палату и ушёл к себе, не дав никаких распоряжений, словно это был рядовой случай из серии «ничего серьёзного, разберутся сами».

Иногда у меня возникает ощущение, что он и сам боится Еву. А что, если однажды она швырнёт что-нибудь тяжёлое и в него.

А сегодня случилось то, чего никто из нас не ожидал.
Во время утреннего обхода мы не нашли одного пациента — пропал Арий. В палате его не было, в других палатах — тоже.

Мы обыскали всё: кабинеты, складские помещения, туалеты, каждый угол клиники. Заглядывали под кровати, открывали шкафы, даже проверяли вентиляционные решётки. Да и как можно не заметить человека весом сто сорок килограммов.
Во дворе его тоже не было. А вокруг клиники — глухие стены и высокая железная дверь — ни открыть, ни перелезть.

Он предупреждал, что уйдёт, но кто ж в это поверил.
И всё же на мгновение мне стало не по себе — как будто в его словах было что-то здравое.

— В подвале пусто, — сказал Гоша, влетев в кабинет.
Ван Фёдорович сидел в кресле и поглаживал усы. Мне показалось — он улыбался.

Гоша уже собирался выйти, как наткнулся на Арину Владиковну. Та стояла за дверью и, конечно, подслушивала.
Я вышла вслед за ним.

— Куда он мог деться? — спросила я.
— Ума не приложу, — ответил Гоша.
— Он считал, что по ошибке сюда попал… хотел выйти за пределы света…
— Да это бред умалишённого… — пробормотал он.
— Ещё неизвестно, кто из нас умалишённый, — тихо сказала я, и сама не сразу поняла, зачем это произнесла.

Дим сидел у себя, крепко сжимая Аннет в объятиях, будто боялся, что она исчезнет вслед за Арием.

— Слышали? Арий пропал! — уже разносила новость Арина Владиковна, почти сияя.

Ева зашла в пустую палату Ария и заглянула под кровать, затем провела рукой по смятой простыне, словно искала его след.

— Ну и где твой сосед-философ? «Попрыгунья стрекоза лето красное пропела…» — начал было Боровик.
— Идите читать стихи в общем зале. Вам здесь не рады, — резко оборвала его Ева.

Боровик замер. Он явно не ожидал такого — тем более от женщины. Фыркнул, резко развернулся и зашагал прочь, почти спотыкаясь.

Давид рассмеялся в голос:
— Ева, молодец! Приструнила старика!

Ева медленно повернула голову к Давиду. Во взгляде читалось: ещё слово — и в него что-то полетит. Но она промолчала, вышла из палаты и направилась к выходу.

Я, Гоша и другие пациенты последовали за ней. Аннет и Дим шли, держась за руки. Егор — растерянный, с широко раскрытыми глазами — сначала замешкался, оглянулся на Давида, но всё же пошёл с нами.

Мы вышли на улицу.
Ева шагала вперёд, не оглядываясь. Её белая рубашка тянулась по земле, цепляясь за коротко стриженный газон.
В окнах клиники раздвинулись занавески — оттуда за Евой наблюдали оскорблённый Давид и обиженный Боровик.

Арина Владиковна уже потирала руки:
— Какая новость, какой материал!

И вдруг дверь — та самая, высокая и железная, которую нельзя ни открыть, ни перелезть — медленно распахнулась.

Ева на секунду остановилась и спокойно вышла. Как будто просто перешла границу, о которой говорил Арий — за пределы света. Никто не побежал, никто не попытался её остановить. Она просто вышла.

Дверь за ней с протяжным, почти насмешливым скрипом закрылась.

Мы с Гошей, не сговариваясь, побежали к Ван Фёдоровичу. Дверь кабинета была открыта, но внутри — пусто.

Гоша плюхнулся в кресло и схватил папку со стола.
— Смотри… — прошептал он. — Это досье на Фёдоровича.
— Что там?
— Он лечился… алкогольная зависимость… галлюцинации…
— Тут написано, что он пациент, — перебила я, вырывая лист. — И считает себя главврачом…

— А ну вон отсюда! — раздался резкий женский голос.
Мы замерли. Перед нами стояла высокая, строгая женщина в очках и медицинской шапочке.

— Кто вам разрешил сюда входить?! Санитары! Уведите их!
Нас схватили за руки и вытолкали в коридор.

— Это какой-то… сюрр, — сказала я.
— Слушай… — тихо произнёс Гоша. — А что если Арий прав…
— Нам врут? — почти шёпотом ответила я, не столько ему, сколько самой себе. — Что всё вокруг — иллюзия?.. И нам нужно выйти за пределы света?..

Мысли путались. Нас только что вытолкали из кабинета главврача как каких-то нашкодивших пациентов.

И тут мы услышали знакомую мелодию — ту самую, что Ван Фёдорович любил насвистывать. По коридору шёл он сам — или тот, кого мы им считали. Поглаживал ус и он тихо напевал: «Don’t worry about a thing…»

Мы с Гошей переглянулись.
И в этом взгляде впервые было не просто недоумение.

— Гоша… — тихо сказала я. — А мы вообще… где? И кто здесь пациенты?