От отца к сыну

До десятилетнего возраста Мишка восхищался своим отцом Генкой.
Так звали сорокалетнего мужчину все, кто бывал в их московской квартире на праздники и по выходным. Генка был душой любой компании. Он знал множество анекдотов и интересных историй. Делал красивые комплименты женщинам. И ещё любил много и вкусно кормить гостей.
Генка работал в банке, в отделе кредитования. От его участия в деле зависело благополучие многих столичных семей. Он помогал получать кредиты на машины, бани, дома, квартиры, поездки за границу, на одежду, на свадьбу и даже на похороны. Генка был востребован.
Вернувшись пятничным вечером домой раньше обычного, Генка планировал отлежаться в горячей ванне. Но собиравшаяся на встречу с подругами Галка поспешила вручить мужу конверт, который Мишка обнаружил в почтовом ящике.
— Смеёшься! — воскликнул Генка, повертев в руках пожелтевшую от времени бумагу. — На дворе двадцать первый век, а кто-то продолжает писать письма.
— Ты имя отправителя прочти, — проговорила Галка, занятая своей внешностью.
— От Егорова Александра Николаевича, — причитал Генка. — От брата!
— Не перестаю удивляться твоим родственникам, — сказала Галка, усмехнувшись. — Идёт мне эта юбка или лучше в леггинсах пойти?
— Подожди с юбкой. Может, случилось у них что.
— Так прочти! — обижено воскликнула Галка, решив переодеться в леггинсы.
Генка разулся, оставил в прихожей портфель и, пройдя в гостиную, расположился на диване, забросив одну ногу на другую. И, открыв конверт, принялся к чтению письма, в конце которого изменился в лице.
— Отец при смерти, — проговорил он точно не своим голосом. — Нужно ехать.
— Как ехать! Куда?
— В Николаевское. Сегодня же.
— Но я не могу! — воскликнула Галка. — У нас с подружками оплачен хамам. И вообще, мы уже давно не ездили к твоим родственникам.
— Ехать надо. Отец всё ж таки. Собирай Мишку. Нужно успеть из Москвы до пробок выехать.
Без малого тысячу километров пришлось преодолеть Генке за рулём своего нового внедорожника. Миновать старую плотину и с первыми лучами солнца остановиться у обновлённой избы своего отца.
Благодать лежала на всём, что было доступно взору человека, давно или и вовсе не видавшего деревни. Мишка приметил на крыше сарая петуха, который, убедившись в том, что солнечные лучи коснулись верхушек частокола его владений, закончил кукарекать и, довольный собой, направился в курятник. И был поражён отвагой светловолосого мальчика, шедшего с кнутом в руке за огромным племенным быком.
— Папа, кто это? — спросил он отца, разминавшего после длительной поездки спину.
— Не знаю. Наверное, чей-то внук.
Обернувшись на скрип дверных петель, Мишка увидел за частоколом одетого в простую рубаху и штаны бородатого богатыря, широко улыбающегося гостям.
— Люда, — сказал богатырь низким полётным голосом. — А ну-ка выйди, посмотри, кто к нам приехал.
Из избы на призыв мужа вышла дородная, с необыкновенно приветливым и добрым лицом женщина, одетая в сарафан, поверх которого лежала толстая русая коса.
— Сашка! — воскликнул Генка, разведя в стороны руки.
— Генка!
Братья обнялись и поцеловались.
— Сколько же мы не виделись с тобой? — спросил Генка, рассматривая брата и его жену.
— Десять лет, — ответил брат.
— Неужели.
Генка убрал с лица улыбку и, достав из кармана письмо, передал его брату.
— Что с отцом? Вчера, как только получил письмо, то сразу к вам.
— Так умер он, брат. Уже три месяца, как схоронили.
Мишка видел, как дрогнули губы на окаменевшем лице его отца. Как подкосились ноги и как он, пятясь назад, опёрся о дверь внедорожника, разбудив спавшую на заднем сиденье Галку.
— Но ведь письмо, — бормотал он, с трудом укладывая буквы в слова. — Только вчера. Галя. Отец то умер. Похоронили.
— Так мы же письмо ещё зимой отправили, — проговорила Люба, бросив приветливый взгляд на заспанную сноху, вышедшую из внедорожника. — Сашка сам его на санях в город отвозил. На почту.
— Могли бы и позвонить, — съязвила Галка.
— Здравствуй, Галя, — сказал Сашка, окинув взглядом эксцентрично одетую невестку. — А мы звонили. С переговорного пункта. Ещё до того, как письмо отправили. Но только номер телефона, который вы нам тогда оставили, оказался несуществующим.
Генка смутился, опустил виноватые глаза и, отступив за сына, вспомнил, с каким трудом ему несколько лет назад удалось за ненадобностью отключить городской телефон. А Сашка, сочувствуя теперешнему положению брата, решил перевести неудобный разговор на другое.
— Я вижу, вы не одни приехали, — сказал он, наклонившись к племяннику. — Как тебя зовут?
— Его зовут Мишей, — ответила за сына Галка.
— Сынок, — прибавил отец, — Познакомься со своим родным дядей. Дядей Сашей. И его женой, твоей тётей Любой.
— Будем знакомы, Мишка, — сказал дядя Саша, протянув широкую и крепкую ладонь. — Сколько тебе годков?
— Десять, — ответил, робея, парень, пожав дяде руку.
— Как он ушёл? — спросил Генка, неловко подбирая слова, которые теперь даже ему самому казались какими-то ненастоящими. — Мучился? Где похоронили?
— Во сне. А похоронили на старом погосте, рядом с матерью, — ответил Сашка, бросив на брата сочувственный взгляд.
— А вон и Колька наш с луга возвращается! — воскликнула Люба, приметив поднявшегося из-за холма сына.
— Иди, Мишка, с братом знакомиться, — сказал дядя Саша, направив племянника навстречу светловолосому парню, а затем, понизив голос, прибавил, остановив взгляд на постаревшем лице брата: Об отце после поговорим.
Коля был младше двоюродного брата на два года и ниже ростом. Но на конопатом лице деревенского парня лежала не знакомая Мишке серьёзность. Точно и не ребёнок стоял перед ним в высоких, по колени, сапогах и ватной телогрейке, а взрослый мужичок.
Люба повела всех в дом. Ей хотелось быть приветливой с родственниками, которых она не видела больше десяти лет. И хотелось поскорее разрушить ту невидимую глазу стену, что успела вырасти сама собой. Люба была простой и добродушной бабой, с самого детства знавшей о том, что глубокие недопонимая промеж людей всегда начинаются с неосторожно брошенных коротких фраз.
Ещё у порога Мишка услышал незнакомый ему прежде запах высушенных трав — милиссы, ромашки, тысячелистника, чабреца, липы, заготовленных его родственниками на случай лечения от усталости и простуды. Увидел ровный строй вымытых и высушенных стеклянных банок, занимавших собой столешницу и деревянный пол на светлой террасе. Мешки с мукой, облокотившиеся на бревенчатую стену. А войдя в избу, был поражён размером выбеленной печи.
— Вторую комнату пристроили? — спросил Генка, припомнив, что на том месте, где теперь красовался резной дверной проём, было окно, из которого открывался вид на огород.
— А ты взгляни, что у нас здесь, — сказал дядя Саша, распахнув дубовую дверь.
— Мастерская!
Мишка в ту же секунду ощутил, как приятный запах свежей древесины вскружил ему голову. Точно воздух, вырвавшийся из мастерской, был наполнен тем, что было частью его самого. И, не устояв перед великолепием обставленной со знанием дела просторной комнаты, не помня себя, подошёл к верстаку и коснулся пальцами руки лезвия старинного топора, к которому было выстругано изящное берёзовое топорище.
— Топор нашего с тобой деда, — сказал дядя Саша брату.
— Я не помню его.
— Батя, перед тем, как слёг, принёс его из старой мастерской и вырезал к нему новое топорище.
— А это у нас Колины поделки, — сказала гордая сыном Люба, указав рукой на полку, где стояли грозные солдатики, с добрыми мордами медведи и хитрые зайцы.
— Батя научил его. А Мишка ваш чем интересуется?
— Наш Миша блогер! — вмешалась Галка.
— Блогер, — повторил Дядя Саша и вместе с тётей Любой пожал плечами.
— Снимает на камеру телефона то интересное, что встречается ему в жизни, и выкладывает это в сеть, — пояснил Генка.
— В сеть, — с нескрываемым удивлением повторила тётя Люба.
А Мишка уже не слушал разговоров взрослых. Он с мальчишеской завистью рассматривал солдатиков, вырезанных его младшим братом, и мечтал вырезать своих более грозных, более крупных солдатиков.
— Вот бы и мне так научиться, — слетело с его уст.
— Я покажу! — воскликнул Колька, которому после смерти деда недоставало напарника.
— Ну уж нет! — отрезала Галка. — Не хватало ещё, что бы ты порезался и занёс какую-нибудь инфекцию.
— Какие у нас в деревне могут быть инфекции, — проговорила в недоумении тётя Люба, посмотрев на мужа.
— Не знаю какие, а Мишке рано ещё с топорами играть.
— Рано так рано, — отрезал дядя Саша, подмигнув племяннику.
— Вы располагайтесь, обмывайтесь, а я тем временем на стол накрою, — сказала тётя Люба, решив дать отдохнуть гостям и обвыкнуться в доме.
Родившись в многодетной деревенской семье у батьки кузнеца и матери доярки, Люба не понаслышке знала, как важно дочерей, а уж тем более сыновей, приучать к делу с самого малолетства. Что ремесло обнаруживает в ребёнке его лучшие качества и охраняет от дурного. И что без ремесла дети теряются и после во всю жизнь найти себя не могут.
Галка мыслила иначе. Она, будучи женщиной современной, в первую очередь заботилась об эмоциональной связи со своим ребёнком. Умению понимать его потребности и оказывать психологическую поддержку. Её волновало здоровье сына и его безопасность. И ещё она была твёрдо уверена, что у детей должно быть детство и что начать работать они всегда потом успеют.
Пока гости умывались и отдыхали после дальней дороги, Люба напекла на летней кухне к завтраку блинов, приготовила гречневую кашу и заварила вкусного травяного чаю.
— Я бы сейчас от кофе не отказался, — проговорил Генка, привыкший всякий новый день начинать с любимого латте.
— Ты лучше чаю выпей, — сказал Сашка, наполнив чашку и придвинув к Генке блюдце с ароматным мёдом. — В городе такого чаю не найдёшь и мёду не купишь. А у нас своё всё. Помнишь, как при бате жили?
— Помню.
Генка сделал глоток и в ту же секунду время, точно пошутив над ним, сжалось, вернув его в детство. В обветшалую сторожку лесника, где они с отцом, прячась от осеннего промозглого дождя, согревались горячим чаем.
— Вот так и мы живём, — продолжил Сашка, отхлебнув из блюдца. — Но ты не подумай, брат, что живём мы здесь, будто от остального мира отрезанные. Нет. Знаем, как у вас там всё меняется. Как люди, точно оголтелые, в будущее торопятся и счастье своё в нём отыскать надеются. Знаем. Как не знать. Только нельзя без души в будущее стремиться.
— А мы разве без души?
— Без неё. Потому как тесно ей в городе.
— И где же ей, по-твоему, не тесно?
— Известно где. Здесь. В деревне. Выйди вечером на луг, да и услышишь, как она песней заливается.
— Не все же в деревне родились, — в разговор вмешалась Галка, которой не хотелось ни блинов, ни каши, ни чаю. — Я вот, к примеру, городская, а значит, и душе моей место в городе.
— Нет. Не может душа русского человека в стеснённых условиях существовать, когда тысячи лет до этого свободной была, — сказал Сашка, окунув свёрнутый трубочкой блин в блюдце с мёдом. — Даже если и рождается душа вместе с человеком в городе, то всё одно на волю просится.
— По твоему выходит, что городские жители бездушными живут. Но ведь так не бывает.
— Душа у них имеется, — продолжил Сашка. — Да вот только всё чаще не при них она.
— Не понимаю, — сказал Генка, — Как это душа может быть не при человеке.
— Как кобыла! — воскликнул Сашка. — Вот ответь мне. Может городской человек кобылу заиметь?
— Кобылу. Но зачем она ему?
— Нет. Ты скажи, может или не может?
— Может.
— Может. Почему бы и нет, если деньгами купить располагает. Но содержать её подальше от города станет. Ведь так?
— Так.
— Там, где луга имеются и какая никакая речушка рядом. Где простору много. Вот так и с душой. Тесно ей в городе. Понимаете. Тесно.
— Ну, ты загнул! — возмутился Генка. — Душу с кобылой сравнивать.
Галка подняла вверх нарисованные брови и саркастически улыбнулась. Она всегда считала брата своего мужа необразованной деревенщиной, склонной к бессмысленному разглагольствованию.
— Да вы сами подумайте, — не унимался Сашка. — Душа ведь она природная. Ей особенно уютно в теле того человека, кто ведёт аскетичный образ жизни. Кто дорогу шагами измерят. Кто всякому повстречавшемуся рад и к каждой животине добр. Кто не то что о себе, а всё больше о ней, о душе, заботится. А в городе. Да разве там есть кому дело до души, когда кругом одни соблазны.
В избу, прервав разговор взрослых, вбежали дети, которым захотелось вместе на рыбалку сходить. Да и погода этим утром благоприятствовала.
— Батя, — вполголоса проговорил Колька, подойдя к отцу поближе, — Мишка сказал, что никогда пескариков не видел.
— Да ну, — удивился дядя Саша, посмотрев на племянника. — В самом деле?
— Не видел, — подтвердил Мишка, заинтригованный предстоящей рыбалкой.
— Раньше много пескарей в нашей речке водилось, — произнёс Генка, на мгновение погрузившись в воспоминания.
— Да и теперь водятся, — заявил дядя Саша и отнёсся к сыну: так покажи брату речку нашу и удочку мою ему возьми. Пусть тоже порыбачит.
— Нашёл, чему радоваться, — проговорила Галка, взглянув на светящегося от счастья сына. — У нас в океанариуме и не такие рыбы плавают.
— Рыбалка это другое, — сказал Генка. — Пусть сходит.
— Но только чтобы в воду не лез. Ещё не известно, что там кроме этих пескариков водиться может.
Тётя Люба, укрыв от Галки укоризненный взгляд, поспешила собрать детям с собой блинов и наполнила банку парным молоком.

2

Солнце уж успело оторваться от горизонта и обещало жаркий день. Но время для хорошей рыбалки ещё было. Колька шёл первым. Он сменил тяжёлые сапоги на лёгкие сандали, и потому Мишке было трудно поспевать за ним.
Выйдя из калитки на деревенскую дорогу и пройдя несколько десятков метров вдоль соседских домов, ребята юркнули под свисающую ветку старой берёзы и оказались на узенькой, мало хоженой тропинке, поросшей высокой травой.
По ней вышли к правому берегу неспешной речки, впадающей через десяток километров в реку Дон, на утоптанную полянку. Против которой на левом пологом берегу чуть заметно покачивался камыш. И нехотя, присутствием своим испортили охоту лягушкам, поджидающим зазевавшихся насекомых.
— Я это место ещё в прошлом году облюбовал, — сказал Колька, положив удочку на землю.
— Здесь тихо.
— На рыбалке и должно быть тихо. Рыба шума не любит.
Первым делом Колька помог Мишке управиться с удочкой отца. Он размотал леску, поплавком выставил глубину и, насадив на крючок червя, сделал показательный заброс, положив удилище на рогатульку, воткнутую в метре от берега.
— Теперь остаётся ждать, — сказал Колька, занявшись своей удочкой.
— Ждать!
— Да. Когда рыба клюнет. Ты увидишь, поплавок на дно пойдёт или в сторону.
Не успел Колька закинуть своей удочки, как у Мишки клюнуло. Да так взялось, что потащило в сторону корней старой ракиты.
— Тяни её! — воскликнул Колька и пожалел, когда увидел, с какой силой и быстротой брат рванул удилище в сторону.
Леска порвалась, а Мишка упал. Он лежал на прохладной земле и, растянувшись в улыбке, старался удержать в себе остроту эмоций, которые подарило ему живое создание, вошедшее с ним в противоборство.
— Ты как? — спросил Колька, склонившись над братом.
— Хорошо, — прошептал Мишка, облизнув пересохшие губы. -Что это было?
— Не знаю. Похоже на карася.
— На карася!
— Да. Это такая широкая сплюснутая рыба, — печально проговорил Колька, посмотрев на оторванную леску. — Теперь придётся в дом возвращаться за новым поплавком, грузилом и крючком.
Что-то ударило по воде сразу за корнями ракиты, и на поверхности показался поплавок, помеченный красной краской.
— Клюёт! — крикнул Мишка и, поднявшись на ноги, в несколько прыжков оказался возле крепкого ствола ракиты, попытавшись дотянуться рукой до поплавка.
— Так не возьмёшь её, — сказал Колька и, раздевшись, вошёл в воду.
Он тихонько обошёл торчащий над водой поплавок и, опустив в реку руки, стал шарить ими в поиске огромного карася. Ему отчего-то представлялось, что попавшаяся на крючок рыба непременно должна быть огромной. Поплавок исчез с поверхности воды. И, довольный собой, Колька вскрикнул:
— Поймал! Поймал!
У Мишки сердце застучало в груди так быстро, что он, не ожидая этого, замер на месте и, сделавшись неподвижным свидетелем удивительного события, не отводил взгляда от тушки крупного карася, крепко-накрепко запертой в руках его брата.
На первых секундах молчаливый рыбий крик и её отчаянные попытки вернуться в воду вызвали в Мишке жалость к животному. Но победоносная осанка и гордый взгляд брата призвал его принять сторону удачливых рыболовов.
Желание снискать похвалы у родителей заставили братьев в ту же секунду покинуть берег щедрой речки и поспешить по поросшей травой тропинке к дому, где недовольная положением дел Галка, казалось, готова была навсегда разругаться с родственниками.
— Мы не можем сегодня пойти на могилу нашего отца, — говорил Сашка. — Не можем.
— Но почему! — восклицала Галка, которой хотелось как можно скорее убраться из деревни и, вернувшись домой, принять ванну и выпить хорошего вина.
— Сегодня пятнадцатое июня. Праздник.
— И как этот праздник нам может помешать?
— Сегодня ни в коем случае нельзя приближаться к погосту, — сказала Люба вполголоса. — Граница между мирами делается очень тонкой. Мы можем навлечь на себя беду.
— Пережитки прошлого! — воскликнула Галка. — Впервые об этом слышу! Все ходят на кладбище, когда им удобно!
— А мы не пойдём, — отрезал Сашка. — Но вы, если хотите, то поезжайте. Машина у вас хорошая, высокая. За час успеете. Но только обратно к нам не возвращайтесь. Везите неприятности к себе домой.
В избе повисла гробовая тишина, в которой каждый из родственников слышал лишь собственный голос, охрипший от обиды и горечи.
Любе было тяжелее всего. Она не могла понять, почему традиции, так бережно чтимые ею, её матерью и бабушкой, сегодня не находят никакого отражения в душе её ятровки. И что стало с вечно согревающим и направляющим материнским огнём в теле женщины, которая всё чаще заменяет откровения с собой на разговор с отражением в зеркале.
Ятровка отталкивала её своей вызывающей одеждой. Этим нарисованным лицом и столь поразительно смелыми и радикальными высказываниями. Люба испугалась за будущее, могущее быть отравленным мыслями возникших из прошлого родственников. «Мишку только жалко», — подумала она и, не сказав никому ни единого слова, ушла на огород.
В запасе у Галки было ещё много аргументов, но она, остерегаясь слов, которыми мог ранить мужнин брат, решила выйти из избы, будучи уверенной в том, что Генка разделяет её точку зрения и не позволит брату склонить себя на другое.
Стал слышен ход часов, которого до этой минуты Генка не замечал. Он обернулся на стуле и увидел в красном углу на стене необычные деревянные часы.
— У вас же раньше не было часов, — сказал Генка, подойдя к красному углу и всмотревшись в резные детальки, на которых были вырезаны имена: Некифор, Никодим, Василий, Пётр, Николай.
— Отец смастерил их, — сказал Сашка.
— Пётр, это наш дед? — спросил Генка, не оборачиваясь на брата.
— Дед.
— А Николай отец.
— Отец.
— Тут есть места, кажется, подготовленные для того, чтобы вырезать ещё имена.
— Всё верно, брат, — сказал Сашка, поднявшись из-за стола и подойдя к красному углу. — Отец хотел, чтобы на этих часах все мужчины нашей семьи вырезали свои имена. Он сказал, что до тех пор, пока на них будут появляться новые имена, часы не остановятся.
— Не остановятся, — повторил Генка, пытаясь понять устройство часов. — Не пойму, они на батарейках, что ли. Не вижу отверстия под заводной ключик.
— В них нет ни батареек, ни заводной пружины.
— Ты смеёшься надо мной?
— Нет.
— И как давно они идут?
— Десять лет. Отец собрал их в год, когда ты уехал от нас.
— Не может этого быть! — воскликнул Генка, потянувшись рукой к часам и намереваясь снять их со стены и посмотреть.
— Оставь их, брат! Часы работают за счёт перепада атмосферного давления.
— Перепада давления! Но даже это не просто! Как он это сделал?
— Наш отец всегда был для меня примером и большой загадкой, — сказал Сашка, посмотрев на фотографию отца, которая висела рядом. — Он был трудолюбив, часто молчалив и всегда заботлив. Я вспоминаю его расчерченное прямыми морщинами лицо. Уверенность в светлых глазах и бесконечную преданность своей семье. Слова отца, которые с годами всё чаще всплывают в моей памяти, напоминают мне о том, как мало я уделял ему времени, как мало я слушал его и как дорого теперь должен заплатить за свои ошибки. А детали часов, которые он подготовил под имена, я думаю, могут быть заняты именами тех из нас, кто этого достоин.
— Он не хотел бы, чтобы моё имя было на его часах, — проговорил Сашка, посмотрев в окно, за которым Галка, стоя у внедорожника, пыталась поймать телефоном мобильную сеть.
В избу вбежали Мишка с Колькой и показали отцам пойманного ими карася.
— Мы уезжаем, — отрезал Сашка, бросив на брата короткий прощальный взгляд.
Мишка подчинился, обронив слезу.
— Почему ты не удержал его? — спросила Люба, продолжая смотреть на яркие фонари отдаляющегося джипа.
— Он так ничего и не понял, — ответил Сашка, увидев, что калитка на изгороди стала провисать. — А ну-ка, сынок, неси скорее молоток и гвозди.
— Но они больше не приедут.
— Знаю.
Светловолосый парень скоро вернулся с деревянным ящиком, в котором лежали гвозди разной длины, молоток и ножовка. Отец с сыном взялись за ремонт калитки, а после и вовсе провели ревизию всей изгороди.
Колёса тяжёлого внедорожника всё глубже проминали мягкий чернозём дальнего выгона, поросшего молодыми деревцами дикой яблони.
— Твой брат с годами всё сильнее походит на вашего отца, — сказала Галка, выбросив в приоткрытое окно установившееся молчание, которое они везли с собой из самой деревни. — Я всегда боялась его взгляда. Помню, что стоило ему только посмотреть на меня, как сердце начинало проваливаться куда-то в область живота и бешено стучать.
— Отец всегда был строгим.
— Строгим, — усмехнулась Галка. — Мягко сказано. Он был настоящим тираном. Заставлял работать вас с утра до ночи, точно вы были не детьми его, а какими-то бесправными рабами.
— Так он приучал нас к делу.
— К делу. Навоз носить и тяжёлые брёвна ворочать! Разве это дело! Разве оно пригодилось тебе в жизни? Нет. Не пригодилось. А больная спина до сих пор о себе знать даёт.
Галка, убив и сбросив с кожи комара, продолжила:
— Это брату твоему, смотрю, всё на пользу пошло. Как сидел в глухомани, так и продолжать сидеть будет. И никто его отсюда вытащить не может. Помнишь, мы звали его в город, а он что ответил. Кажется, сказал, что родовой земли своей не бросит. Думает, вечно на ней сидеть сможет. Не сегодня, так завтра отменят к чёртовой матери все эти деревни. Перевезут людей в город и покажут им, где молоко в магазине продаётся, а где картошка с салом. Может, тогда мозги у него на место и встанут.
Когда автомобиль выехал на узкую просеку, Галка невольно пригнула голову, уклонившись от свисающей над дорогой берёзовой ветки, ударившейся в лобовое стекло.
— Хотя брата твоего уже не переделать, а вот сына его жалко. Такой хороший мальчик с искалеченным детством. Вместо того, чтобы жизни радоваться, как все другие дети, он у них работает. Нет. Не должна деревня оставаться частью развитого государства. Не должна.
Чем дальше Генка направлял автомобиль в просеку, тем плотнее ветви молодых берёз и осин сдавливали полированный кузов.
Донёсся неприятный скрежет, заставивший его выйти из салона и осмотреться. Он огорчился, увидев, что толстая ветка, тянувшаяся к солнцу, оставила на кузове заметный след.
— Что там? — спросила Галка, высунувшись в окно.
— Придётся отдать на полировку, — сказал мужчина, сломав об колено ветку, на которой уже к вечеру завянут листья.
Не успев преодолеть и нескольких метров, как похожий скрежет донёсся с левой стороны.
— Дальше ехать нельзя, поцарапаем весь кузов.
— Пешком я не пойду, — отрезала Галка.
— Но мы же, — пробормотал Генка, попытавшись объехать ветку, и в ту же секунду услышал похожий скрежет с правой стороны. — К черту! Не поеду, если нет дороги!
Ещё юный, но уже догадливый ребёнок, наблюдавший со слезами на глазах за быстрыми движениями рук отца, развернувшего внедорожник в обратную сторону, понял, что это поездка в деревню была единственной.

Глава 3

С годами Генка состарился и, всё реже вспоминая деревенских родственников, жил в кирпичной, с пластиковыми окнами дачке вблизи разросшегося микрорайона. И мечтал лишь о том, когда к нему приедет сын. О чём они будут говорить с ним и какие будут строить планы.
Но Мишке, разменявшему пятый десяток, был не интересен его отец, который после развода с женой и увольнения из банка сделался вдруг неплатёжеспособным стариком. Одним из тех, которыми нельзя было похвастаться в кругу друзей. Которые ничего не понимали в новом. Мишка мечтал о переезде в другую страну, на жизнь в которой у него пока не доставало денег.
Осенью сын всё же навестил своего больного отца. Прошёлся по некошеному участку. Заглянул в пристройку и баню. Поднялся в доме на второй этаж, куда давно не поднимался. И, будто пытаясь предложить что-то, сидел за обеденным столом и всё не предлагал.
— Я слышал, — сказал Генка, — что рядом с нашей квартирой собираются построить небоскрёб.
— Собираются. Это сильно тревожит маму. Она считает, что будущие жители небоскрёба заставят наш двор своими машинами, а в парке, который у дома, не останется свободного места. Она в последние годы любит часами сидеть на лавочке у воды и о чём-то размышлять.
— Да. Всё теснее становится в городе. А ты что же думаешь насчёт стройки этого небоскрёба?
— Ничего не думаю. Мне всё равно. Я собираюсь уехать.
— Уехать! — воскликнул Генка, почувствовав, как сжалось его сердце. — Надолго?
— Не знаю. Как получится.
— И далеко?
— В Испанию или Францию. Там климат лучше, жизнь, да и вообще. Здесь я не могу себя найти.
— Но мы же дали тебе хорошее образование.
— Я не любитель стройки.
— Ты же сам хотел.
— Я хотел быть, — начал говорить Мишка и тут же остановился. -А впрочем, это не важно.
Он достал из рюкзака глянцевый журнал и передал его отцу.
— Что это? — спросил Генка, надев очки.
— На сорок пятой странице есть статья об одном известном тебе человеке.
Генка не знал, что и подумать. За долгую работу в банке он успел перезнакомиться со многими известными людьми, о которых могли написать в журнале. Но зачем ему читать о них, когда так редко приезжает сын.
— Что же ты не смотришь. Посмотри. Тебе будет интересно.
Генка открыл нужную страницу и не мог узнать лица молодого человека, стоявшего посреди пшеничного поля.
— Кто это?
Мишка усмехнулся, поднялся со стула и, подойдя к окну, сказал:
— Племянник твой. Колька. Рассказывает корреспонденту о том, что они возрождают русскую деревню. А я не могу найти себя!
Мишка ударил рукой по подоконнику и направился к выходу, сняв со спинки стула свой рюкзак.
— Ты куда, сынок? — спросил взволнованный отец, провожая Мишку полным тоски взглядом.
— Поеду я.
Одна из тех привычных слёз, успевающих соскочить в минуты расставания, заблестела на щеке у старика, уткнувшегося взглядом в запертую дверь. Но, вновь смирившись с одиночеством и начав читать статью о племяннике, он более слёз не сдерживал.