Затмение

Рассвело. Ветер лениво шевелил верхушки и ветви деревьев. На этих ветвях, невидимые для людского глаза, сидели птицы, которые звонким чириканьем, щебетанием, цоканьем и карканьем приветствовали проснувшееся солнце, пробудившее своими лучами от ночной тишины улицы большого города. И среди всего этого птичьего многоголосия немного особняком, где-то высоко в ветвях огромного дерева, послышалось немного ненатуральное, но вполне людское:
— Эх-хэ! Ох, вы и пьянчуги!
Три мальчишки лет десяти, встретившие этот рассвет на раскидистых ветвях старого дуба, стоявшего уже больше века на просторном пригороке в самом начале улицы, удивлённо переглянулись. Спали они сегодня урывками — всю ночь напролёт оживлённо обсуждали грядущее событие, то и дело переходя с шёпота на крик, ведь сегодня все жители города от мала до велика возбуждённо ждали предстоящего полного солнечного затмения.
— Че-это? — спросил приятелей худенький Стёпка, удивлённо оглядываясь по сторонам.
— Деревня! — махнул рукой румянощёкий Васька, не переставая жевать большое румяное яблоко. — У господ Перфильевых у ейной дочки Насти сбег говорящий попугай. Где-то сейчас сидит на ветке и разговаривает.
— А хозяева попугая чего? — спросил доселе молчавший лопоухий Юрка.
— Чё-чё? А ничё! Дочь ихняя всю ночь прорыдала, так они объявили награду в цельный полуимпериал тому, кто изловит и принесёт попугая! — важно сказал Васька.
— Врешь! — одновременно ахнули Стёпка и Юрка.
— Вот те Крест! — истово перекрестился Васька.
Два друга переглянулись и быстро помчались по ветвям в ту сторону, откуда послышалась сказанная фраза.
— Ищите ветра в поле! — вздохнул Васька, зажав в кулаке огрызок, и слизнул с пальцев сладкий сок.
Пока Юрка и Стёпка безуспешно пытались разглядеть в густой листве притаившегося беглеца, на улице появились первые прохожие. Если бы кто-то внимательно взглянул на них в этот ранний час, то наверняка обратил бы внимание на оживлённый блеск в скачущих глазах двух проходящих мастеровых и их таинственное перешёптывание. Чуть дальше пышнотелая молочница Марфа что-то горячо шептала на ушко ахающей молоденькой служанке Ксении, а на всё это непонятное, ползущее по улице оживление удивлённо смотрел рыжий толстый кот, сидящий на деревянном нарядном крыльце Перфильевых. Город, ещё не проснувшись окончательно, уже заражался каким-то нездоровым, лихорадочным предчувствием.
В тот самый момент, когда у колодца разгоралась эта ссора давнишних приятельниц — молочницы Марфы и Ксении, служанки господ Перфильевых, — в аудитории частной мужской гимназии Степовича перед первым уроком случилось из ряда вон выходящее происшествие.
Высокий не по годам и худой, как жердь, гимназист Иван Желов, неожиданно поддавшись какому-то внутреннему порыву, размашисто нарисовал на доске белым мелом православный крест. Прямо под ним он вывел: «Сим победишь!» Отступив на два шага назад, Желов полюбовался своим творением, удовлетворённо кивнул и отошёл в сторону.
Его одноклассник, наблюдавший за всем со стороны — бледный, кучерявый, черноглазый и полноватый Абрам Спектор, — решительно подошёл к доске. Не говоря ни слова, он стёр надпись под крестом и красивым, каллиграфическим почерком вывел: «Мерзость в глазах истинного Бога».
Его буквы едва успели подсохнуть, как в коридоре послышался тяжёлый топот. В класс, толкая друг друга, влетели близнецы Боевы. Они мгновенно оценили обстановку и подскочили к доске.
— Ты?! — злобно сверкнул карими глазами Иван Боев и наотмашь оттолкнул маленького Спектора в сторону.
Абрам, как мячик, отлетел и сильно ударился спиной о край ближайшей парты. Ойкнув от резкой боли, он до крови закусил губу, сжал кулаки и в ярости набросился на братьев.
Пока возбуждённая толпа гимназистов ругалась на повышенных тонах, сгрудившись в кучу и щедро раздавая друг другу тумаки, к доске, мягко ступая, подошёл огненно-рыжий Владимир Коман. На его лице играла едва заметная, странная усмешка. Один из братьев Боевых в потасовке успел смазать последнее слово в каллиграфической строчке Спектора, и Коман, взяв обломок мела, хладнокровно подправил надпись, возвращая ей прежний дерзкий вид и разжигая чужую ненависть.
Привлечённый невообразимым шумом, в класс заглянул старенький учитель словесности Степан Сергеевич. На секунду он застыл на пороге от глубокого изумления: его всегда прилежные, вежливые мальчики сейчас напоминали стаю обозлённых волчат. Впрочем, оцепенение продлилось недолго. Забыв про возраст, учитель бросился в самую гущу драки, пытаясь растащить дышащих злобой гимназистов. Но старику не хватило сил. В тесной, яростно барахтающейся куче мале, где уже никто не разбирал, кто свой, а кто чужой, в запале потасовки кто-то из мальчишек размашисто закатал крепкую оплеуху почтенному Степану Сергеевичу, напрочь позабывшему в этот миг о своих без малого семидесяти двух годах.
Удар пришёлся прямо в висок. Старик охнул, взмахнул тонкими руками и, потеряв равновесие, тяжело повалился навзничь, с глухим стуком ударившись головой о ножку учительского стола. Его старинное пенсне, сосковив с переносицы, с тихим звоном разлетелось на мелкие осколки.
В ту же секунду комната будто онемела. Драка оборвалась так же внезапно, как и началась. Гимназисты замерли в самых нелепых, растрёпанных позах: кто-то с занесённым кулаком, кто-то с разорванным воротом рубахи. Все взгляды, полные внезапного, леденящего ужаса, скрестились на неподвижно лежащем учителе, у ног которого на полу расплывалось мелкое стеклянное крошево от разбитых линз.
По широкому коридору к распахнутой двери аудитории уже бежали на шум сторож Иван и директор Евгений Викторович. Первыми словами влетевшего в класс директора были:
— Что здесь происходит?! Вы сошли с ума!
Кажется, сегодня сошли с ума не только гимназисты гимназии Степовича.
Всего через четыре улицы от здания, где только что произошла драка, находилась женская гимназия. По её длинному, гулкому коридору быстрыми шагами шли две возбуждённые преподавательницы, бурно обсуждая событие, которое напрочь сломало сегодняшнее расписание уроков.
— Жанночка Игоревна! — тревожно зашептала, опасливо оглядываясь по сторонам, высокая пожилая учительница своей худенькой спутнице. — Вы слышали, что у нас произошло?!
— Признаться, нет. Я только приехала, покачала головой та.
Пожилая дама едва не захлебнулась от сдерживаемого волнения. Переведя дух, она зашептала вновь, почти прижимаясь к уху коллеге:
— Дорогая моя, начальница увидела у одной из учениц четвертого класса на руке… татуировку! В виде вензеля «Б» с виньеткой!
— Ах! — вскрикнула впечатлительная Жанна Игоревна, прижав ладонь к груди.
— Тише! Ради Бога, тише! — испуганно шикнула старшая учительница. — Если нас услышит начальница, будет беда. Она сейчас мечет громы и молнии! Прямо сейчас идёт поголовный осмотр наших девиц, и уже у двенадцати девочек из разных классов найдены татуировки!
— Куда катится этот мир… Люди точно сошли с ума! — прошептала поражённая услышанным Жанна Игоревна.
— И не говорите, милочка! — пожилая дама горестно всплеснула руками. — Ладно бы это был бунт или политика, так ведь нет — глупость первостатейная! Начальница учинила допрос с пристрастием. Оказалось, у всех причины разные, одна чуднее другой! Сонечка из четвёртого класса выколола этот вензель из-за объекта своего обожания — сохнет по какому-то Борису. Лидочка призналась, что сделала чисто за компанию, чтобы девочки не дразнили её «маменькиной юбкой». Ну а первоклашки… Господи, те просто по глупости, из-за слепого подражания старшим в своей семье! Увидели у сестёр и туда же — нацарапали чернилами да иглами… Какой пассаж, какой позор для нашего заведения!
Морок, сковавший обе гимназии, словно кругами по воде расходился по всему притихшему городу. На окраине, в городском зоосаде, тревога переросла в настоящее безумие. Животные, обладавшие чутким первобытным инстинктом, среагировали на угасание солнца первыми.
Чувствуя приближение чего-то неизвестного, чуждого и опасного, первыми заволновались питомцы, недавно прибывшие из заповедника Аскания-Нова. Молоденький смотритель Иван ошалело смотрел на пару чаек-хохотунов, которые уже более часа издавали громкие, хриплые и глубокие звуки, напоминавшие дикий хохот, плавно переходящий в жалобный, почти человеческий плач. Смотритель недоуменно хлопал добрыми глупыми глазами, растерянно разводил руками и то и дело размашисто крестился. Наконец, что-то решив для себя, он круто повернулся и быстро побежал в сторону маленького кирпичного домика. Там, в тишине прохладной каморки, уже минут двадцать сладко дремал над открытой книгой старичок-ветеринар, даже не подозревая, что мир снаружи стремительно катится в темноту.
Это событие в зоосаде прошло совершенно незамеченным вездесущими репортёрами, которые наперебой смаковали малейшие подробности наступающего солнечного затмения. Все горожане, безжалостно забросив текущие дела, поспешили занять удобные наблюдательные пункты. Кто-то примостился у окон квартир, выходивших на солнечную сторону, другие отправились на Владимирскую горку или в один из городских скверов. Особенно много народу собралось на улицах в самом центре.
Вот и на родной улице трёх друзей начали кучковаться люди. На деревянном нарядном крыльце, на старом скрипучем стуле сидел Васькин дед. Его совсем недавно вынесла под руки и усадила погреться Васькина мамка.
Дед, близоруко щурясь на бледнеющее небо, надтреснутым слабым голосом крикнул внуку, по-прежнему сидевшему на ветке дуба:
— Чё видно-то, Васятка?
— Ничего, дед! — громко отозвался Васька.
— Чаво? — переспросил плохо слышащий старик, приложив ладонь к уху.
— Ничего не видно, деда! — уже во весь голос проорал внук.
— Чаво, чаво? — вновь переспросил ничего не расслышавший дед.
Стёпке эта возня быстро надоела. Набрав в лёгкие воздуха, он зычно прокричал сверху:
— Вижу-у!
Дед наконец услышал и подался вперёд:
— Чаво видишь?
— Черти летят на помеле! — не моргнув глазом, выпалил Стёпка.
Старик испуганно охнул и впился подслеповатыми глазами в источающее мертвенный свет солнце. Стоявшая неподалёку впечатлительная молочница Марфа мгновенно побледнела, незаметно перекрестилась под шалью и истово прошептала:
— Боженька, не оставь нас, грешных!..
Пьяненький мастеровой Игнат криво улыбнулся, зло сплюнул через дырку в зубах и погрозил Стёпке тяжелым кулаком:
— Ишь, завертел, пострел! Дошутишься у меня!
В этот момент Юрка привстал во весь рост, балансируя на качающейся ветке, и отчаянно прокричал:
— Вижу! Вон оно!
Он ткнул пальцем вверх, указывая на маленькое тёмное пятно, появившееся на нижней части солнечного диска. Корона светила словно надломилась. Группа людей внизу застыла от неописуемого ужаса.
Вскоре от солнца остался лишь узкий, блеклый серп. Извечный небесный порядок рушился на глазах. Внезапно подул резкий, неестественно холодный ветер, и свет вокруг стал мертвенно-бледным, пепельным, будто мир накрыли грязным саваном. В толпе кто-то жалобно, по-собачьи заскулил. У какой-то молоденькой девушки от ужаса громко и часто застучали зубы.
И тут из ниоткуда звенящую тишину разорвал хриплый, пронзительный крик, донёсшийся прямо из густой листвы соседнего дерева:
— Тьма пришла! Это конец!
Этого было достаточно. Вспыхнуло то самое коллективное безумие, которого люди стыдятся на следующий день. Молочница Марфа истошно завизжала и рухнула прямо в дорожную пыль, обливаясь слезами и ломая пальцы в безумной молитве. Дед на крыльце замер с широко раскрытым ртом, ломя губами холодный воздух. Выпивший мастеровой Игнат моментально протрезвел — лицо его перекосилось, он дико огляделся и с криком ринулся бежать прочь по улице, бессвязно выкрикивая проклятия. Молоденькая барышня, пронзительно взвизгнув, пулей влетела в открытую дверь скобяной лавки, ища спасения среди железных запоров. На улице началась паника — люди метались, охваченные беспричинным ужасом, совершали то, чего никогда бы не сделали при свете дня.
И только три друга на вековом дубе, согнувшись пополам, беззвучно давились от безудержного смеха. Сквозь закопчённые стёклышки они поглядывали на сидящего в тени соседних ветвей попугая, который сидел, нахохлившись, и удивлённо косил круглым глазом на устроенный им переполох.
Отсмеявшись, мальчишки поняли: медлить нельзя. Попугай, напуганный собственным криком и начавшейся внизу кутерьмой, сидел неподвижно, втянув голову в перья.
— Стёпка, заходи слева! Юрка, куртку снимай, накроем! — скомандовал Васька.
Они действовали слаженно, как настоящая охотничья артель. Юрка, бесстрашно балансируя на сучке, накинул гимназическую куртку на нахохлившийся яркий комок. Птица даже не сопротивлялась. Через минуту Стёпка уже бережно прижимал притихшего беглеца к груди, поглаживая его через плотное сукно.
Когда солнце начало медленно выходить из-за лунной тени, возвращая улицам привычный, тёплый свет, сумрак стал рассеиваться. Горожане понемногу прихорашивались, поднимались из пыли, испуганно косясь друг на друга и пряча глаза от стыда. А три друга уже шагали по направлению к богатому кварталу, где на крыльце большого каменного дома в слезах сидела маленькая дочка чиновника Настя, потерявшая своего любимца.
Увидев мальчишек, девочка радостно закричала и захлопала в ладоши. Выбежавший на крик отец, солидный господин в дорогом сюртуке, расчувствовался настолько, что полез в жилетный карман и протянул Ваське новёхонький, ярко блеснувший на солнце золотой полуимпериал. На эти деньги мальчишки могли бы купить себе всё, о чём мечтали.
Друзья переглянулись. Васька решительно спрятал руки за спину, а Стёпка, шмыгнув носом, твёрдо сказал:
— Не надо, дяденька. Мы же не за деньги. Мы просто… чтобы она не плакала. И, не дожидаясь, пока опешивший барин спрячет золото, троица дружно развернулась и припустила вниз по улице, весело толкая друг друга плечами. Этот странный день затмения, заставивший весь город сойти с ума, они выиграли. Они остались людьми.