За порогом

Пыль на подоконнике слиплась от утренней росы серым коржом. Я посмотрел в треснутое зеркало и почесал небритый подбородок. В зазубренном стекле мое лицо развалилось на пять разных, одинаково уставших людей.
— Как же вас собрать в единое целое? — бормотал я, ища глазами бритву.
Бритва нашлась на полке, воткнутая лезвием в засохший кусок хозяйственного мыла, словно короткий ритуальный нож. Я с опаской покосился на опасную бритву и подумал: «Может, не стоит?»
Но рука сама вытянула тяжелую латунь — оставлять щетину сегодня было страшнее, чем тянуть холодный металл по горлу. По телу пробежала дрожь, как только к тёплой после сна кожи прикоснулся холодный металл. Лезвие оставило первую тонкую царапину, и в мутной мыльной пене проступила первая капля темной венозной крови.
— Чёрт! — выругался я, пытаясь остановить кровь.
Раковина глухо рыкнула, проглотив розовую воду, а на дне остался только липкий серый сгусток. Руки не слушались, но надо было продолжать. Я провёл лезвием вниз, чувствуя, как вместе со щетиной бритва соскребает с лица старую, омертвевшую кожу.
— Прямо как ящерка, сброшу старое, — я саркастично усмехнулся.
Только ящерке не приходится потом прятать голую шею в растянутый ворот застиранной футболки.
— Можно было и не бриться, — оценил я свои усилия.
Из зеркала на меня смотрел чужой человек с бледным, порезанным лицом и глазами, в которых не осталось ни одной новой мысли.
— А в прочем, работа не ждёт, — я влез в застиранный комбинезон и пошёл на кухню.
На столе, придавленная пустым стаканом, белела мятая записка от бригадира: «Опоздаешь — вычту смену».
— Все против меня, — обречённо вздохнул я и поставил чайник на плиту.
Газ вспыхнул с третьего раза, выплюнув облако вонючего серого дыма прямо в закопчённое лицо чайника. Пока грелся чайник, я залез в холодильник в поисках хоть чего-то съедобного. Внутри одиноко стыла банка с засахарившимся вареньем и половинка луковицы, завернутая в газетный обрывок.
— Отлично, — проворчал я, — а до зарплаты ещё неделя…
Я захлопнул дверцу, и тусклая лампочка под потолком моргнула в последний раз, погаснув с тихим щелчком.
— А может, ну это всё? – я смотрел на безвременно погибшую лампочку, сравнивая её короткую жизнь со своей.
Я представил, как просто перешагиваю порог, оставляю дверь незапертой и иду по разбитой дороге, пока посёлок не превратится в серую точку за спиной. По моему телу прокатилась волна решимости. Она ударила в колени, заставив меня развернуться, сделать шаг к выходу и нащупать в кармане холодную связку ключей.
Если просто идти, можно обогнать и время, и пространство! Главное — идти… Пальцы разжались сами собой, и ключи со звоном упали на грязный линолеум, перечеркнув этот внезапный порыв. Но безумная мысль овладела мной безраздельно. Я переступил через ключи, надавил на тугую ручку и толкнул дверь в глухое, пахнущее мокрой землёй утро.
Сумерки встретили меня слабой надеждой, что сегодня получится убежать от себя. Но уже через десять шагов по раскисшей колее надежда увязла в грязи по самую щиколотку, и я остановился.
— Надо надеть резинки, — я решительно повернул назад.
В прихожей, на гвозде, вбитом прямо в обои, висели болотные сапоги — единственный пропуск за пределы этой трясины. Я забежал на кухню и выключил газ под плюющимся чайником. Схватил банку с вареньем, и, не глядя на записку бригадира, снова рванул к выходу. Быстро нацепил сапоги, прихватил с гвоздя потрёпанную куртку с капюшоном и шагнул в манящее никуда. Дверь за спиной не хлопнула — она лишь тяжело вздохнула, отсекая тепло, свет и вчерашнего меня.
Под ногами вместо привычной гнилой колеи хрустел белый, крупитчатый песок, которого здесь никогда не было. Я шёл осторожно, прислушиваясь к окружающему миру. Туман здесь не висел слепой стеной, а медленно тёк между стволами, словно густое, дышащее молоко. Иногда где-то в стороне слышался стрёкот какой-то птицы. Но звук был сухим и ломким, похожим на треск лопающихся от мороза веток, а не на живую трель. Я поёжился. Окружающее меня пугало и в то же время пробуждало нездоровое любопытство, которое заставляло идти дальше. Впереди сквозь белую мглу проступил чёрный силуэт — то ли скрюченное мёртвое дерево, то ли каменный идол.
Холодок пробежал по моей спине, ладони вспотели, но я решительно направился в сторону этого силуэта. Чем ближе я подходил, тем яснее становилось: это не дерево, а человек, вросший в землю по самую поясницу и заросший серым мхом. Я осторожно тронул его за плечо и спросил:
— Мужик, помощь нужна?
Мох на его шее треснул, веки медленно поднялись, открывая пустые белёсые глаза, а изо рта посыпалась сухая древесная труха.
— Человек… Впервые за сто тринадцать лет… Надо мной сжалились боги… – прохрипел он.
— Или ты просто свернул не на ту тропу, — я почувствовал, как пересохло горло.
— Боги… — он закашлялся, выплёвывая труху. — Они не добрые. Они просто соскучились по играм. Зачем ты здесь, ходок? Твоя тропа пахнет отчаянием, а не жертвой.
— Да сам не знаю, как здесь оказался. Просто понял, что дальше так жить не могу, и шагнул за порог, — я почесал затылок. — Давай руки, помогу выбраться.
Он медленно поднял руки, похожие на узловатые корни, и я с трудом сомкнул пальцы на его запястьях — плоть под мхом была твёрдой и ледяной, как старый гранит. Ох и умаялся, вытаскивая бедолагу из земли. Он вывалился на песок всей тяжестью, обдав меня волной сырого холода и запаха прелой листвы, а на месте, где он стоял, осталась лишь глубокая чёрная дыра, на дне которой тускло блеснула стоячая вода.
— Звать-то тебя как, хоть помнишь? – я помог мужику стряхнуть остатки мха с головы. – Меня вот батя назвал Германом. Космонавтикой, увлекался.
— Сто… тринадцать лет… — прохрипел он, с трудом разминая затёкшую шею, отчего позвонки хрустнули, как сухостой. — Звали… Прохором. А космонавтика… это что за зверь такой, Герман?
— А… — я огляделся по сторонам и понял: попал. Во времена оно попал.
— Не тушуйся, — Прохор с кряхтением поднялся на ноги и оказался на две головы выше меня. — Зверь не зверь, а раз ты здесь, значит, тропа выбрала тебя. Куда идём-то?
— Так это, — я потёр шею, — не знаю. А мы вообще где?
— В Межграничье, — Прохор поднял с земли сухую ветку и начертил на песке кривой круг. — Сюда попадают те, кто шагнул за порог, не зная, куда идёт. Земля здесь ни к кому не липнет, Герман. Пошли, пока туман не сгустился.
— Пошли, Прохор, — я пытался подстроиться под широкий шаг Прохора. — А куда?
— К Каменному Столу, — он кивнул на едва заметную тропу, змеящуюся между деревьями. — Там собираются такие же неприкаянные. Может, кто подскажет, как тебе вернуться в свой… как ты сказал? Космонавтик?
— А если я не хочу возвращаться? — я резко остановился.
— Прохор тоже замер, медленно обернулся, и его пустые белёсые глаза впервые сфокусировались на мне с искренним, тяжёлым интересом.
— Ты не понял, Герман, — Прохор выдернул кусок лианы, опутавшей его длинные волосы, — здесь никто не может остаться. Посмотри, что случилось со мной…
— А я и не хочу оставаться камнем, — я пнул носком сапога белый песок. — Я хочу идти. Просто идти, пока не кончится дорога, еда и силы. В посёлке у меня не было даже этого.
Прохор покачал головой и указал в сторону лесной поляны, где сквозь деревья была видна большая каменная глыба в форме стола.
— Там ты поймёшь, — его голос стал глухим, как из бочки. — У Стола сидят те, кто тоже пытался просто идти. Ждут, когда за ними придут Смотрители.
Я понял, что расспрашивать о Смотрителях сейчас бесполезно, тем более что мы уже подошли к камню, вокруг которого прямо на земле сидели несколько человек. Они не повернули голов, лишь один, одетый в лохмотья царского покроя, медленно поднял руку и указал узловатым пальцем на свободное место у Стола, рядом с молодой женщиной, обнимающей пустой походный ранец. Мы с Прохором молча опустились на указанное место и принялись ждать.
Туман у самых наших ног начал сгущаться, сворачиваясь в плотные, пульсирующие жгуты, которые медленно поползли вверх по штанинам. Сзади послышался шорох, наверху в кронах невиданных деревьев кто-то возился. Лианы наверху зашипели, раздвигая листья, и на поляну бесшумно спрыгнули две фигуры, закутанные в серые балахоны, от которых пахнуло озоном и старой пылью.
Лица их были закрыты капюшонами, но я почувствовал, что эти двое совсем не люди, хотя внешне чем-то похожи. Тот, что повыше, откинул капюшон — под ним не было ни глаз, ни носа, лишь гладкая серая кость, перечёркнутая трещиной, из которой сочился тусклый, как от гнилушки, свет. Второй выглядел не лучше: на черепушке был один большой рот с неестественно большими чёрным зубами.
— Время вышло, — проскрежетал тот, что с трещиной, и его голос прозвучал одновременно снаружи и прямо внутри моей головы. — Вставайте. Пора платить за шаг.
— Это с какого это перепугу мы тут должны что-то платить? — я вскочил на ноги и встал в боевую стойку.
Существо с широким ртом растянуло губы в ухмылке, и чёрные зубы влажно блеснули.
— Ты украл у своего мира один день жизни, Герман. Смотрители Межграничья не любят должников.
— Вот я сейчас не понял. Что я украл? — ярость во мне закипала. — Да я за свою жизнь ни одного ржавого гвоздя не взял без спросу!
— Не вещи, — прошелестел первый, поднимая костяную руку. — Ты украл возможность. Возможность смириться, работать и умереть там, где родился. Самовольный переход стоит дорого.
— Ну, так это… — я почесал затылок, — вот тут в точку. Ушёл, да. И сколько?
— Всё, — костяной Смотритель щёлкнул пальцами, и банка с вареньем в моём кармане жалобно звякнула, превращаясь в кусок грязного льда. — Всё, что у тебя есть. И всё, что ты мог бы иметь.
— А что, вполне недорого, — я криво усмехнулся, — могу себе позволить.
— Смех твой тоже стоит денег, — второй Смотритель разинул пасть так широко, что челюсть хрустнула, и из чёрной бездны потянуло ледяным сквозняком. — Открывай рот, должник. Будем взимать плату за слова.
— Неее, так не пойдёт, — я подбоченился. – Сначала всё объясните. Как я сюда попал? Куда я отсюда могу уйти? Опять же, смех заберёшь или вообще голос? И, главное, какого хрена моё варенье испортил, нечисть?
Смотритель с трещиной медленно склонил гладкий череп, и свет из разлома упал мне на лицо, выжигая холодом сетчатку.
— Ты попал сюда, потому что твоя воля оказалась сильнее гравитации твоего посёлка. Уйти можешь куда угодно, но только если кто-то из этого мира согласится занять твоё место в очереди на забвение. Смех мы не забираем — мы забираем память о том, как это делается. А варенье… — он брезгливо посмотрел на ледышку в моём кармане. — Это была просто демонстрация. Теперь поговорим о цене твоего любопытства.
— Так, за моё любопытство, ты, костяшка немытая, моё варенье извёл! А оно мне было дорого, как память о моём мире!
Смотритель с широким ртом издал звук, похожий на скрежет наждака по стеклу — видимо, так здесь смеялись. Я оглядел всех людей, сидящих вокруг камня: все опустили головы и смотрели безжизненными глазами в пол. Кроме Прохора. Он сидел, вцепившись узловатыми пальцами в колени, и в его пустых белёсых глазах сейчас плескался такой же глухой, животный ужас, как и в моих. Да, мне было страшно, но это был страх загнанного в угол хищника. Я сжал кулаки так, что ногти впились в ладони, и шагнул прямо к костяному Смотрителю, чувствуя, как по спине бежит холодный пот.
— Эх, двум смертям не бывать, одной не миновать! — я размахнулся и долбанул со всей дури по черепушке тому, кто был повыше.
Кость оказалась не твёрже гнилого дерева — кулак пробил гладкий череп насквозь, и в лицо мне брызнула не кровь, а густая, вонючая чёрная жижа, пахнущая болотным газом.
— Прохор, давай, подсоби! Чего сидишь? Мужики, вперёд… — я метнулся ко второму, а мне на помощь уже спешили Прохор и мужик с бандитским лицом.
Второй Смотритель даже не шелохнулся — он просто разинул свою огромную пасть, и нас троих, как сухие листья, втянуло в эту ледяную, зубастую бездну.
Меня кружило и вертело, я перестал понимать, где верх, где низ, пока не стукнулся локтем о какой-то выступ. Вокруг пахнуло сыростью подвала и дешёвым табаком, а ледяная бездна выплюнула нас прямо на мокрый асфальт под тусклым фонарём.
В последний момент я сгруппировался, как меня учил ещё в детстве тренер по айкидо, и, перекувырнувшись, встал на ноги. Рядом, тяжело опираясь на узловатый посох из корня, поднимался Прохор — теперь на нём вместо мха висели лишь истлевшие лохмотья старинного сукна. А чуть поодаль бандит уже профессионально, без суеты, обыскивал лежащего на асфальте Смотрителя с проломленной головой. «Видимо, бездна выплюнула и его напарника», — догадался я, глядя на костяную черепушку, расколотую от удара о брусчатку. Бандит разочарованно сплюнул, выудив из складок балахона лишь горсть сухой листвы, и пнул костяного мыском ботинка.
— А ты не промах, мужик! – восхитился я спокойствием бандита. – Звать как?
— Седой, — он выпрямился, отряхивая руки, и в свете фонаря блеснула седая прядь на абсолютно лысом, испещрённом шрамами черепе. — А вы, смотрю, тоже не из пугливых. Только в следующий раз бей в стык позвонков, а не в лоб — у них там хитин крепче стали.
— А что будет в следующий раз? — насторожился я.
— Будет, — Седой пнул неподвижное тело. — Этот — просто курьер. За погубленную душу Смотрители всегда присылают коллекторов, а они шутить не любят.
— А ты, я смотрю, не первый раз с ними встречаешься?
— Третий, — он криво усмехнулся, обнажив золотой фикс на клыке. — Первые два раза я от них бегал. Сегодня решил, что пора заканчивать с пробежками натощак.
Тогда последний вопрос. Пока. Где мы находимся? — я огляделся и не заметил особой разницы с ландшафтом нашего посёлка в распутицу.
— В Отстойнике, — Седой кивнул на ржавую табличку с названием улицы, с которой облупилась краска. — Это задворки Межграничья. Сюда скидывают всякий сброд, который Смотрителям лень оформлять по протоколу.
Из тумана за нашими спинами послышался натужный рев мотора, сменившийся скрежетом убитого сцепления. Из белой мглы вырулил раздолбанный в хлам УАЗик-буханка с местными, до боли знакомыми номерами. Он чихнул сизым дымом и заглох. Из кабины высунулся Витька-бригадир — бледный, с красными от недосыпа глазами.

— Герман! — заорал он, перекрывая шум дождя. — Ты где шатаешься, скотина? У нас на водозаборе насос полетел, а тебя нет! Я всю бригаду на уши поднял!
Я моргнул, оглядывая привычную грязь разбитой колеи, мокрый ватник Витьки и ржавый бок «буханки». Никакого Седого рядом не было. На асфальте под тусклым фонарём лежал, раскинув руки, местный пьянчужка Коля по прозвищу Леший, а из его раззявленного рта несло не болотным газом, а самым дешёвым портвейном.
— Иду, Вить, — хрипло отозвался я, поднимаясь и отряхивая колени. — Что-то голова кружится.