Восстание

Многие события в этом мире взаимосвязаны. Если внимательно присмотреться, то можно увидеть тонкую, почти невидимую нить, связывающую судьбы, людей и их поступки в ситуациях, которые становятся для них моментом истины…
Что касается нашей истории, то она началась с легендарного Джузеппе Гарибальди, которого обычные люди прозвали «Героем двух миров».
По залитой солнцем улице шли двое. Один из них — высокий, кучерявый шатен, в котором безошибочно можно было узнать горячего, импульсивного итальянца — то и дело забегал вперед, увлеченный рассказом. Его спутник, несмотря на просторную гражданскую одежду, держал спину по-армейски прямо, а его взгляд привычно сканировал крыши домов и повороты переулков — выправка кадрового военного то и дело выдавала его. А итальянец вел его сквозь лабиринт улиц и сквозь годы — назад, в дым давно минувших дней.
— … В тот далекий день, — глухо произнес он, и его лицо мгновенно посерьезнело, — неприятельский флот прорвался в гавань Лагуны и атаковал немногочисленные корабли, которыми командовал Джузеппе Гарибальди. Завязалась ожесточенная, слепая рубка. Корабли сошлись на расстояние ружейного огня. Помню, я безостановочно стрелял, вколачивая шомполом пули в ствол, молча молился и просил Мадонну только об одном — послать мне легкую смерть. Вокруг свистел свинец, сотни пуль сметали все на своем пути. «Герой двух миров» стоял на капитанском мостике своего корабля так неподвижно, словно был отлит из бронзы. А рядом с ним стояла его любимая, его юная супруга Анита. Хрупкая, под этим свинцовым дождем она казалась фарфоровой статуэткой, но её взгляд был ледяным, она хладнокровно наблюдала за сражением. И только по лихорадочному блеску глаз генерала можно было понять, как же сильно он тревожится за неё.
Джузеппе Ротуло остановился, словно до сих пор видел эту картину перед глазами, и продолжил:
— Спокойным, ровным тоном он спросил тогда Аниту: — Может, ты проверишь, как там с перевязочными материалами для раненых? — Проверю, обязательно проверю! — улыбнулась она в ответ, обворожительно и упрямо. И осталась рядом с мужем на мостике, вселяя в уставших и израненных бойцов мужество и веру в победу. Я смотрел на эту великую женщину, и мне стало так стыдно за минуту моей слабости, за этот минутный страх…
— Ты? И слабость?.. — недоверчиво покачал головой его невысокий, худощавый спутник по имени Иван.
— Да, Иван, в тот миг я испугался, — тяжело, словно преодолевая внутреннее сопротивление, выдавил из себя признание рассказчик. — Но видит бог, я испугался не смерти! Я до ужаса испугался того, что в последнюю секунду своей жизни струшу, и это увидят все на корабле. Что матросы запомнят: умирая, Джузеппе Ротуло струсил.
— Джузеппе, ты не трус! — негромко, но твердо отрезал Иван.
— Спасибо, друг, — Джузеппе слабо улыбнулся и коснулся плеча товарища. — Но даже у самых смелых людей может быть минута слабости, которую они обязаны перебороть.
— А что было дальше? Что бой? — спросил Иван.
— Бой достиг своего пика. Это был ад. Пылали вражеские корабли, но полыхали и суда Гарибальди. А на нашей палубе, вокруг своего командующего, уже лежали больше дюжины убитых офицеров. Корабль тонул, и Гарибальди решился на последний отчаянный шаг. Вдвоем с Анитой они спустились в пороховой погреб, чтобы подготовить судно к взрыву. Она сама, своими тонкими пальцами, заправляла фитиль в открытый ящик с порохом — и глаз не зажмурила! После они едва успели вскочить в последнюю шлюпку и отойти от борта.
Джузеппе замолчал, уставившись куда-то в пространство.
— Мне, если так можно сказать, повезло. Где-то совсем рядом ухнуло так, что мир перевернулся. Взрывной волной меня, оглушенного и раненного осколком в плечо, выбросило в воду, и я камнем пошел ко дну. Вода была мутной от пороховой гари и крови. Сделав неимоверное усилие, я попытался всплыть, но намокшая одежда и тяжелые сапоги тянули на дно, словно чугунные гири. Помню, как отчаянные усилия быстро уменьшили запас воздуха в легких, и вскоре я почувствовал страшное, давящее тиканье в груди. Легкие горели. Сознание уже тускнело, когда я собрал волю в кулак, сделал последнее, безумное усилие и вырвался на поверхность. И в это же мгновение раздался оглушительный взрыв — это взлетел на воздух корабль «Героя двух миров». Он уходил в пучину, как погребальный костер, унося тела павших моряков, но уминая за собой и вызвав пожар на трех кораблях противника, подошедших слишком близко. Напрягая последние силы, задыхаясь от едкого дыма, я медленно поплыл к виднеющемуся вдалеке берегу…
Иван с глубоким интересом слушал рассказ своего друга, боясь прервать его даже словом. Джузеппе же, поправив воротник своей старой красной рубахи, продолжал:
— Дальше будут тяжелые, кровопролитные годы боев. Поражения и победы. И во всех этих битвах рядом с командующим неизменно будем мы — его «краснорубашечники». Мы отдали за эту землю свою молодость, Иван. И знаешь… незадолго до своей смерти, уже старый и измученный болезнями Гарибальди собрал нас в Палермо. Тех, кто выжил. Чтобы обнять и лично наградить преданных солдат. Одним из тех награжденных, к моему несказанному удивлению, оказался и я. В тот яркий, ослепительно солнечный день генерал лично приколол мне на грудь медаль и подарил свой фотопортрет с теплой дарственной надписью…
Джузеппе вдруг осекся. Он сунул руку во внутренний карман пиджака, проверяя, цела ли бесценная реликвия, и какое-то время шел молча, о чем-то глубоко задумавшись. Наконец он тяжело вздохнул и заговорил снова, но теперь его голос звучал глухо и тревожно:
— Пройдет еще немного времени, и он навсегда уйдет в другой мир, окончательно став легендой. А в его любимой Италии вспыхнет новая беда — не имеющие возможности купить даже корку черствого хлеба для своих голодающих детей, люди в ярости отчаяния выйдут на улицы… Вчера ранним утром в Милане началась бойня.
— Что?! — переспросил Иван, резко остановившись.
— Ты не ослышался — бойня! — кивнул Джузеппе, и его глаза сверкнули холодным стальным блеском. — Полиция арестовала рабочего, который раздавал
социалистические манифесты. И всё, плотину прорвало. Собралась огромная, разъяренная толпа в различных частях города. Люди начали швырять камни в войска и полицию, а после хлынули на штурм полицейских казарм. Прозвучал один залп, второй… Упали первые погибшие. Но рабочие вместо того, чтобы разбегаться, начали строить баррикады и выкапывать на улицах города глубокие рвы… Хвала Мадонне, что Джузеппе Гарибальди не дожил до того дня, когда начавшаяся кровавая бойня в стране разделит его собственную семью! Ты пойми, Иван! — высокий Джузеппе Ротуло взволнованно хлопнул друга по плечу. — Для многих людей семья Гарибальди обладает высшим моральным авторитетом, и мнение его близких для итальянцев крайне важно. А его дети сами не знают, как быть в этой ситуации!
— Вот как… — тихо удивился Иван.
— Да, именно так! В то время как Менотти Гарибальди объявил журналистам, что в сложившейся ситуации место гарибальдийцев — на стороне законной армии, его брат, Риччотти Гарибальди, прямо на одной из миланских улиц заявил прессе, что каждый честный гарибальдиец обязан стоять за народ и защищать его права.
— Что для себя решил ты? — спросил невысокий Иван, внимательно глядя на друга. — Ты с кем в этой ситуации?
Джузеппе, удивленный вопросом друга, посмотрел на него долгим взглядом и произнес то, что уже давно было решено в его сердце:
— Я с народом, Иван. Старые «красные рубашки» не стреляют в тех, кто просит хлеба. А тебе, мой друг, надо срочно уезжать в Россию. Здесь становится слишком небезопасно…
— Я остаюсь с тобой! — коротко и отрывисто отрезал Иван.
— Но так нельзя! — горячо запротестовал импульсивный итальянец, всплеснув руками. — Ты же русский офицер! Если ваши власти узнают, что ты оказался в самом эпицентре вооруженных протестов в чужой стране — быть большой беде! Не ломай себе жизнь!
— Джузеппе… А кто прикроет твою спину в бою? — негромко, но со звенящей твердостью ответил Иван. Он посмотрел другу прямо в глаза и добавил: — У русских есть поговорка: «Бог не выдаст, свинья не съест!» Прорвемся.
Джузеппе замер, пораженный этим спокойным русским упрямством, а затем шагнул вперед и рванул Ивана к себе, крепко, до хруста в ребрах, обняв его. Тонкая, невидимая нить судьбы, протянувшаяся от мостика тонущего корабля сквозь десятилетия, связала этих двоих намертво.
Уже через несколько часов Джузеппе и Иван помогали вышедшим на улицы людям строить на Корсо-Венеция огромную баррикаду. Посреди этой обычно чопорной, аристократической улицы, зажатой между фасадами роскошных палаццо, бурлил настоящий человеческий муравейник.
— Мария! Мария, святая дева, да где же ты?! — захлебываясь от крика, звала кого-то дородная, почтенная матрона.
Навалившись всем весом на железный лом, она отчаянно пыталась вывернуть из мостовой упрямый гранитный булыжник. Её лицо было красным и вспотевшим, но в глазах горел шальной, веселый задор. Заметив Джузеппе и Ивана, матрона перевела дух и закричала:
— Синьоры, ну не проходите же мимо! Помогите слабой женщине!
— А мы и не думали проходить! — улыбнулся Джузеппе.
— Синьора! Позвольте вашу ручку, — Иван галантно склонил голову.
Ошалевшая от такого изящества посреди уличного бунта, женщина машинально протянула испачканную ладонь. Иван с безупречной офицерской грацией приложился к ней губами и как бы между прочим, мягким, но железным движением перехватил лом.
Матрона только широко раскрыла глаза, глядя, как стремительно закипела работа у двух незнакомцев. Выправка и опыт солдат выдавали себя в каждом движении. Джузеппе играючи, одним точным нажимом выламывал тяжелые булыжники, а Иван подхватывал их и непрерывно передавал дальше — выстроившимся в живую цепочку детям, старикам и юным, грациозным девушкам.
Вокруг звенели шутки, взрывался смех. Из этих камней, поваленных чугунных фонарей и уличных скамей рос могучий крепостной вал. Иван лично следил за кладкой: баррикада приобретала вид настоящего крепостного редута — с узкими бойницами для стрельбы и небольшим, скрытым от посторонних глаз лазом, через который можно будет выносить раненых или подносить патроны.
Тут неожиданно какой-то высокий, крепкий мужчина в рабочей блузе замер, внимательно всматриваясь в лицо Джузеппе, и радостно закричал на всю улицу:
— Джузеппе, неужели это ты?!
— Гвидо! — радостно вскрикнул Ротуло.
Старые товарищи рванулись навстречу и крепко расцеловались. После этого высокий, усатый Гвидо повернулся к удивленно смотрящим на них людям и победно вскинул руку:
— Люди! Мадонна сегодня точно на нашей стороне! Знаете, кто это? Не знаете! А я вам скажу — это мой командир! Он доблестно воевал под знаменами великого Гарибальди!
Толпа радостно и громогласно зашумела. Но Джузеппе, не теряя драгоценного времени, резко повернулся к Ивану. Его тон мгновенно стал сухим и командным:
— Друг! Бери десять человек и быстро займи крышу и балконы этого палаццо! — он указал жесткой ладонью на стоящее недалеко от баррикады величественное и внушительное здание Палаццо Сапоратти. А затем схватил Ивана за плечо и добавил уже тихо, одними губами: — Останься жив, Ваня.
Иван ободряюще, коротко кивнул и обернулся к подошедшим к нему бойцам своего отряда. Оглядев их, он едва сдержал вздох. Перед ним стояли трое мужчин лет сорока с потертыми кавалерийскими карабинами. Рядом — две испуганные, но упрямые девушки: одна судорожно прижимала к груди изящный дуэльный пистолет с перламутровой рукоятью, вторая из последних сил удерживала тяжелый для её по-девичьи тонких рук старый, покрытый пятнами ржавчины кавалерийский палаш. Два усатых старика смотрели на Ивана тусклыми, уставшими глазами, намертво вцепившись в допотопные кремнёвые мушкеты. Иван удивленно причмокнул языком и покачал головой. Чуть в отдалении, переминаясь с ноги на ногу, жались трое мальчишек. А четвертый — самый младший из них, лет одиннадцати — отчаянно тянул шею и вставал на цыпочки, чтобы казаться визуально старше и выше.
Иван посмотрел в эти полные отчаянного мужества глаза и тихо выдохнул по-русски:
— Да-а…
Но, увидев решимость в их взглядах, он не стал договаривать фразы. Махнул рукой, обрубая секундную слабость, и скомандовал на итальянском, пригнувшись к мостовой:
— Слушай мою команду! Пригнулись и короткими перебежками — за мной! Марш!
Едва защитники баррикады заняли свои места у бойниц, как над Корсо-Венеция повисла тяжелая, густая тишина. Люди затихли — многие уже понимали, что сейчас произойдет.
Из-за поворота показались правительственные войска. Они шли идеальным, пугающе ровным строем. Четкий, монотонный грохот сотен подкормленных сапог о мостовую бил по ушам, словно погребальный барабан. Впереди ровной стальной щетиной поблескивали примкнутые штыки пехоты.
— Убийцы! — звонкий, сорвавшийся на крик девичий голос разрезал мертвую тишину со стороны баррикады. — Вы воюете с собственным народом! Предатели!
Ответом ей стал сухой, раскатистый треск. Правительственная шеренга окуталась белым дымом — прозвучал первый ружейный залп по баррикаде. В то же мгновение свистящий свинцовый рой ударил по камням, полетели щепки. Воздух разорвал первый, ни на что не похожий крик животного ужаса и боли. На камни, зажимая простреленный бок, повалился раненый парень. На баррикаде началось паническое движение.
Пока повстанцы принимали этот удар, малочисленный отряд Ивана короткими, яростными перебежками рванул к укрытию. Сзади раздался нестройный запоздалый залп солдат. Сердце Ивана ухнуло, но пока удача была на его стороне — пули пролетели мимо. Одна лишь слегка, с сухим шуршанием, распорола рукав пальто и царапнула предплечье, оставив резкий ожог. Иван лишь презрительно фыркнул и забежал в проем палаццо последним.
— Всем на второй этаж! Оттуда будем стрелять из окон! — хрипло скомандовал он.
Иван предусмотрительно захлопнул тяжелые дубовые двери и повернул массивный засов. На первом этаже, в полумраке вестибюля за мраморной колонной, он оставил одного из мужчин с карабином: «Контролируй вход, чтобы с улицы никто не прорвался. Из-за колонны не высовывайся».
Остальной отряд взлетел на второй этаж. Палаццо Сапоратти встретило их гулкой тишиной, блеском хрустальных люстр и роскошными интерьерами. Иван шагнул на просторный балкон, укрываясь за каменной балюстрадой. Отсюда Корсо-Венеция и идущие боевым порядком войска были видны как на ладони.
— Команданте… — испуганно прошептала бледная девушка с дуэльным пистолетом, приседая рядом с Иваном. Её пальцы дрожали, а взгляд был прикован к улице.
Зрелище открывалось по-настоящему эпическое и жуткое. Под мерный, гипнотизирующий рокот барабанов чеканили шаг стройные ряды солдат в серо-зеленых куртках со строгими стоячими воротниками, на которых отчетливо выделялись цветные полковые петлицы. Но к самой баррикаде подходил особый отряд. Иван всмотрелся в их мягкие кепи с кокардами и косо воткнутыми вороньими перьями. Горные стрелки. Против рабочих бросили элиту.
Первый ряд альпийских стрелков слаженно вскинул новенькие, пахнущие заводской смазкой винтовки системы Манлихер-Каркано. Грянул оглушительный, безупречно ровный залп по баррикаде.
Иван не стал дожидаться второго. Времени на раздумья не было.
— Слушай мою команду! — рявкнул он, вжимаясь прикладом в плечо. — Огонь по офицерам!
Он поймал в прицел своего карабина высокого, худощавого капитана, который шел впереди, морщась, словно от невыносимой зубной боли. Иван плавно потянул спусковой крючок. Карабин толкнул в плечо. Офицер нелепо взмахнул руками и тяжело рухнул навзничь на булыжники мостовой.
Через секунду громыхнул нестройный, жиденький залп его отряда. Древние мушкеты ухнули по-пушечному, заволакивая балкон густым сизым дымом. Сталь и свинец нашли цель: огромный усатый сержант, получив пулю в голову, медленно осел прямо на тело своего командира. Строй стрелков на мгновение смешался.
— Ура! — восторженно закричали впечатлительные девчонки, поспешно прячась за массивные мраморные элементы старинного балкона.
— Тише вы! — яростно зашипел на них Иван. — Нашли время радоваться, сейчас они ответят!
Девушки обиженно и изумленно переглянулись, но послушно умолкли, вжавшись в гранит. Послышался ответный залп повстанцев с баррикады — еще пятеро или шестеро солдат рухнули на землю.
Но стрелки, привыкшие к суровым боям, мгновенно сомкнули ряды. Их винтовки слаженно нацелились вверх. Они дали мощный, беглый залп по окнам и балкону палаццо.
— Всем на пол! — успел скомандовать Иван.
На балкон обрушился шквал свинца. В то же мгновение над головой зазвенели, разбиваясь в пыль, огромные оконные стекла, а мраморные балясины балюстрады начали колоться, осыпая людей острой каменной крошкой. Иван рухнул на живот, краем глаза заметив, как девчонки прикрыли головы руками. Грохот на секунду оглушил его. Не поднимая головы из известковой пыли, Иван прокричал сквозь звон в ушах:
— Живы?!
— Живы… — прошептали они.
Иван ободряюще улыбнулся и, приподнявшись, зычно скомандовал своему малочисленному отряду: «Огонь!» Снова громыхнул ответный нестройный залп. Но солдаты внизу уже пристрелялись. Второй свинцовый рой ударил по балконам палаццо почти без паузы.
Воздух прорезал жуткий, захлебывающийся девичий крик. Тяжелое тело глухо ударилось о паркет. Иван резко обернулся. Одна из девушек — та, что держала дуэльный пистолет, — лежала на спине, широко раскинув руки. Её карие глаза были неподвижны, а из уголка губ на дорогое дерево пола толчками бежала тонкая, темная струйка крови. Иван смотрел на убитую, и внутри у него всё переворачивалось. Он до боли стиснул челюсти, так, что заскрипели зубы.
— Команданте! Команданте, да посмотрите же! — кто-то отчаянно и сильно затряс его за раненое плечо.
— Да что еще?! — Иван взглянул в карие глаза самого младшего мальчишки его отряда. Но в них не было страха — там горел дикий, безумный азарт.
— Смотри! — мальчишка кивнул вглубь залов.
Иван проследил за его взглядом и ахнул. Пока наверху свистели пули, вездесущие пацаны успели обшарить покои палаццо. На роскошном ковре лежали два новеньких, блестящих охотничьих ружья, тяжелые патронташи, набитые картечью, и сколоченный из грубых досок ящик. Иван протер глаза. В ящике плотными рядами желтели тяжелые динамитные шашки. И из каждой торчал аккуратно обрезанный, короткий хвост бикфордова шнура.
— Мы молодцы?! — скорее утвердительно, чем вопросительно выдохнул мальчуган, утирая грязным кулаком нос.
— Да! — твердо кивнул Иван, и на его бледном лице мелькнула жесткая, хищная улыбка. — Вы не просто молодцы, парни. Вы сейчас дали шанс людям на баррикаде увидеть завтрашний день. А сейчас — за мной!
Медлительный, занудный и вечно невозмутимый Гвидо, сейчас насквозь пропотевший от бешеного бега по залам палаццо, превратился в безупречную, ледяную машину. Стены вокруг дрожали от винтовочных залпов, а он, словно не замечая свиста свинца, мерно чиркал серными спичками. Твердой рукой Гвидо подносил огонь к фитилям. Бикфордовы шнуры яростно взрывались шипением, брызгая в разные стороны злыми искрами и едким дымом.
С точностью заводского пресса Гвидо вкладывал готовые, дымящиеся динамитные шашки прямо в раскрытые ладони подбегавших мальчишек и той самой тоненькой, бледной девушке, имя которой он так и не успел спросить. Ребята хватали взрывчатку на лету и, мгновенно разворачиваясь к развороченной балюстраде, швыряли шипящие цилиндры сквозь проломы в окнах вниз.
На улице внизу строй мгновенно сломался: раздались панические, истошные крики, затрещали беспорядочные выстрелы — перепуганные солдаты отчаянно пытались на лету попасть в падающую на них смерть.
Один за другим грянули три оглушительных, раскатистых взрыва. Корсо-Венеция утонула в грохоте, мостовую заволокло дымом, сквозь который донесся жуткий, душераздирающий вой искалеченных людей. И почти сразу же прямо перед балконом полыхнуло так, что мир перевернулся. Воздушная волна выбила остатки рам, заставив вековые стены палаццо содрогнуться — пуля какого-то меткого стрелка всё же настигла в воздухе одну из шашек.
В этой пороховой гари, ослепленный и оглушенный, Иван действовал на чистых инстинктах. Из ящика Гвидо уже вываливалась последняя, готовая взорваться шашка. Иван перехватил её прямо на лету. В этот бросок он вложил всю ярость, всю дикую, накопившуюся за часы боя энергию, которая жгла его изнутри и требовала выхода.
Шашка взмыла высоко вверх. Рассекая черную копоть, она прочертила в воздухе огненную дугу, рассыпая сноп шипящих, злых искр, и упала точно под ноги огромному усатому солдату, чье лицо было перекошено животной ненавистью. Через долю секунды земля разверзлась. Взрывом его подбросило, точно тряпичную куклу: искореженное тело в окровавленном мундире отлетело в одну сторону, а оторванная голова, словно мяч, покатилась по разбитым булыжникам мостовой…
Увидев дикий, парализующий ужас в глазах альпийских стрелков, Джузеппе первым перемахнул через баррикаде. Его лицо было перекошено яростью, а в руке хищно блеснул выхваченный из ножен тяжелый охотничий нож.
— На ножи-и-и! — зычно, срывая связки, прокричал старый гарибальдиец и ринулся вперед, сметая всё на своем пути.
Этот крик мгновенно подхватили десятки лужёных глоток. Крик «На ножи!» слился в единый, страшный боевой клич, от которого у уцелевших солдат волосы встали дыбом. Кто-то из раненых истошно взвыл. Горожане, которые еще вчера были мирными гончарами, плотниками, пекарями и парикмахерами, теперь походили на легендарных берсерков, не знающих страха и боли. Лавина человеческого гнева ударила по врагу. Трое или четверо растерявшихся стрелков были мгновенно сбиты с ног и заживо растоптаны мчащейся в атаку толпой.
Остатки отряда стрелков сбились в беспорядочную кучу и бросились наутек, сминая и увлекая за собой тех, кто послабее. Чтобы легче было бежать, хваленые горные стрелки на ходу швыряли на окровавленную мостовую свои новенькие винтовки, сабли и офицерские револьверы. Войска с Корсо-Венеция позорно бежали, очистив улицу.
Но праздновать победу было рано. На близлежащем пригорке, перегруппировавшись, артиллерийские расчеты королевской армии уже разворачивали пушки. Грянул первый тяжелый залп, за ним — второй, третий…
Но мгновением ранее Иван, до смерти переживавший за друга, кубарем скатился с парадной лестницы палаццо и бросился к баррикаде. Расталкивая ликующих горожан, он через секунду уже сжимал в крепких объятиях с ног до головы окровавленного Джузеппе.
Заметив встревоженный, дикий взгляд русского офицера, старый гарибальдиец устало, но успокаивающе улыбнулся:
— Жив я, Ваня! Жив. Это не моя кровь…
Иван хотел что-то сказать в ответ, но не успел. Воздух над головой вдруг завертел страшный, леденящий душу завывающий звук летящего тяжелого снаряда. Ослепительная огненная вспышка разорвала пространство прямо перед ними. Звук исчез, сменившись мертвой, звенящей пустотой. Мощная воздушная волна ударила Ивана в грудь, вышибая остатки кислорода. Земля под ногами качнулась и перевернулась. Иван пошатнулся, выпуская друга из рук, и рухнул навзничь на разбитые булыжники, мгновенно погрузившись в темное, благодатное небытие…