Холст на заколках

Вечер в ресторане «Три сестры» тянулся медленно, как сироп на морозе. Павел и Антон, два официанта, стояли у стойки, пережидая затишье в среду между наплывом ранних посетителей и редчайших полуночников. Свет газовых рожков ламп, казалось, тоже устал гореть и сонливо мигал, отбрасывая жёлтые круги на скатерти.
Павел, мужчина лет двадцати семи, с одутловатым лицом и одышкой, протирал грязный бокал. Он был воплощением той тяжёлой, сытой уверенности, которую даёт жизнь, полная компромиссов.
– Знаешь, Антон, – начал он, смахивая крошку со стойки, – я вчера опять был у Таши. – Павел всегда придавал именам женщин, данным по рождению, новые уменьшительно-ласкательные смыслы. Таша по удобству применения подходила и к Наталье, и к Татьяне.
Антон, молодой человек с бледным лицом и меланхоличными глазами, вздрогнул. На нём клетчатая рубашка из чёрно-серых линий. Аккуратный подбородок подрагивает от холода. Он складывал салфетки в идеальные треугольники.
– У твоей… Новой мамочки? – спросил Антон тихо, явно побаиваясь неправильной реакции опытного коллеги. Ему не хотелось никаких конфликтов с коллегами.
– Именно. – Павел самодовольно хмыкнул. – Она старая, толстая, капризная, как сто чертей. Но, брат мой, у неё есть одно неоспоримое достоинство: хорошо платит.
Он налил себе рюмку водки из остатков под стойкой, и выпил её одним глотком, слегка поморщившись.
– Любовь, Антоша, это для гимназистов или для художников. А мы уже люди служивые, нам не положено. Когда я вхожу в её спальню, где пахнет пудрой и старой собачкой, то не думаю о поэзии. Думаю, что через час она даст мне деньги на новое пальто или на оплату коммуналки. Таша целует меня в лоб, как нянька, и спрашивает, сыт ли я. А я, знаешь ли, сыт. Сыт по горло. Я беру её дряблые руки, целую их и говорю: «Ты моя королева». И это не ложь. Она моя королева. Бубновая Дама для моего желудка.
Павел усмехнулся и стал разглядывать свои кожаные ботинки, пострадавшие подошвой от промозглых луж.
– Это любовь без иллюзий. Мы оба знаем цену: я – её деньгам, она – моей молодости. Это честная сделка, как в лавке. И, чёрт возьми, это намного надёжнее, чем вся эта ваша эфемерная чепуха.
Антон молчал. Он достал из кармана жилета маленькую фотографию, истрёпанную и потёртую на сгибах, и посмотрел на неё с благоговением, с коим верующий обращается к иконе.
– А я, Павел, встретил свою любовь… В библиотеке. – Неуверенно произнёс Антон, вздыхая.
Во время этого разговора в грудь ударила боль в виде невидимых игл. Антон с обидой вспомнил всех девчонок, с которыми имел «неудовольствие» общаться. Он слишком быстро кидался в круговорот чувств, соглашался стать и другом, и мужем с готовностью отдавать всего себя.
Девушки быстро теряли интерес и отдавали предпочтение неумолимым и странным зверям, готовых сражаться за крошку хлеба.
– В библиотеке? – Павел скривился снисходительной гримасой. – Книжные черви не платят за ужин, Тоша. Они могут лишь кормить тебя красивыми идеями.
– Я говорю не о библиотекаре, – прошептал Антон с дрожащим голоском. – Я говорю о Ней. О Моне Лизе.
Павел замер с бутылкой в руке.
– Ты пьян?
– Нет. Я трезв, как никогда. Я нашёл старый альбом репродукций Леонардо да Винчи. И когда перевернул страницу… Павел, я увидел её. Джоконду. Её улыбку.
Антон прижал ладонь к груди и сжал потную майку.
– Это не картина, а женщина. Самая настоящая. Она смотрит на меня сквозь годы, сквозь краску, сквозь смерть. У неё нет морщин, у неё нет капризов, она не требует денег и не пахнет потрёпанной борзой. Вечно молода и вечно прекрасна. Я купил себе такую же репродукцию и повесил над кроватью. Каждую ночь я засыпаю, глядя на неё. Говорю с ней. Я рассказываю ей о том, как случайно разбил тарелку или как мне нахамил клиент. И она… Улыбается мне в ответ. Понимаешь? Джоконда улыбается. Она ждёт меня там.
Павел покачал головой, глядя на бледное лицо друга.
– Антоша, ты болен. Ты влюбился в мазню на холсте. Ты никогда не сможешь коснуться её кожи. Ты никогда не услышишь её голос. Это призрак.
– Это чистота! – воскликнул Антон, и на его глазах выступили слезы. – Это идеал! Я ни разу не видел её вживую, и, возможно, никогда не увижу. Она в Париже, в Лувре. Но расстояние не ломает подлинное чувство. Между нами нет лжи. Я не торгую своим телом за пальто. Я отдаю ей свою душу бесплатно. Разве не это высокая любовь, к которой стремится каждый, отдавая себя на все жизни вперёд?
Павел вздохнул. Он достал из заднего кармана брюк большую заколку для волос: одну из тех, что обронила Клара, давняя любовница, в его постели. Фальшь камня поблёскивала в сумрачном свете лампы. Он начал задумчиво вертеть её в пальцах, разглядывая, как дешёвая стекляшка играет в театре светотени.
– Заколка, – сказал он философски, – Смотри, Антон. Вот моя жизнь. Я скрепляю ею то, что рвётся. Я колюсь, но держусь. А твоя любовь… Твоя любовь – это сам кончик иголки, который вонзился тебе прямо в сердце. И ты не вынимаешь её, потому что боишься, что истечёшь кровью. Но уже сам не замечаешь, что кровь-то уже не течёт. Она попросту застыла.
Он убрал заколку обратно в карман, где она жила рядом с монетами чаевых и ключом от унылой съёмной комнаты.
– Иди домой, Антоша. Иди к своей Джоконде. Она, по крайней мере, не храпит по ночам и не требует, чтобы ты чесал ей пятки.
Антон ничего не ответил. Он бережно спрятал фотографию обратно, туда, где билось его сердце. Зал опустел. Газовые рожки гасли один за другим. Антон приблизился к окну и посмотрел на улицу. Шёл проливной дождь. Он представил, что где-то недалеко, в Санкт-Петербурге, в огромном холодном зале, стоит она. Женщина с загадочной улыбкой. Джоконда ласково смотрит на него сквозь тысячу шагов и сотни лет.
И ему показалось, что она улыбнулась чуть-чуть печальнее, чем обычно.
А Павел уже спал в подсобке, укрывшись чужим пальто, и наблюдал сны о столь желанных деньгах, никогда не бывающих лишними. В заднем кармане охладевших брюк лежала заколка с фальшивым камнем. Маленький трофей, скреплявший несложную, но прочную философию и дарующий чувство уверенности при пробуждении.
Капли дождя отбивали свой ритм. Блюдца мостовых наполнялись живительным соком неба. Вялые объявления с размытыми буквами мечтали отклеиться от столбов и стен. И лишь машины рассекали питерские волны с целью попасть в столь желанный пункт назначения.