Декабрьское небо

Новогодняя ночь.

Снежинки медленно опускались на его ладони. Они были большие и шли довольно часто. Снегопад кружил над предновогодним городом уже более суток. Снега было много, целые сугробы. Машины вдоль проспекта стояли в километровой пробке, новогодние автобусы с гирляндами то и дело бибикали, все куда-то и куда-то торопились. Люди шмыгали по занесенным снегом тротуаром, создавая очереди. По самому проспекту висели гирлянды, они мигали, светились всеми красками света, особенно ярким жёлтым, так напоминающим лучики солнца, которого горожане давно уже не видели. В воздухе кружили запахи выхлопных газов и какой-то сырости.
Он шёл, его пригласили на новогодний корпоратив в ресторан в центре города. Он не любил подобные многолюдные мероприятия, но и не мог отказать своим коллегам историкам. Его звали Димитрий Хабаров, он историк, окончил истфак местного вуза, теперь работает в одном городском архиве. Вот он идёт, думает о предстоящем вечере, о наступлении Нового года, который придёт уже этой ночью.
Он зашёл в ресторан. Это был хороший ресторан итальянской кухни. Нельзя сказать, что Димитрий не любил итальянской кухни, напротив, очень даже любил. Он оставил свои вещи в гардеробе и направился в зал на второй этаж. Его уже ждали.
-А, Димитрий! Пожаловал наконец! — затяжно протянул его толстобрюхий усатый коллега.
Димитрий поздоровался со всеми ими и скромно сел за стол. Рядом с ним сидел его коллега Михаил со своей женой Инессой — она всегда носила яркие платья, торжественный туалет, её тонкую белую шею обрамляли белоснежные и явно дорогие бусы.
-Димитрий, ну-ка, дружище, расскажи нам, каков для тебя выдался этот год? И что ты ждёшь от последующего! — торжественно просил один из коллег.
-Ну, как так сразу сказать… Год был неплохой, во многом удачный. Я многое успел сделать… По архиву.
Весь стол захохотал от такой речи.
-Димитрий, дружище, для тебя жизнь есть один сплошной городской архив? М? — ухмыльчиво спросил толстобрюхий усач.
-Ну как же! А девочки? — хохотавши произнёс пошловатый Валера.
Димитрий долго смотрел в окно, на тот мир, где нет его коллег и этого бессмысленного корпоратива, на тот мир, где идёт снег, кружит своими крупными белыми хлопьями над головами прохожих.
Дзинь-дзинь, звяк-звяк.
-Димитрий! Ау! Мы все ещё здесь! Ау! — застучав вилкой по бокалу продолжал коллега.
-Нет. Конечно, нет. Я люблю коллекционировать. Да. Люблю коллекционировать открытки с художниками. С картинами. А также люблю слушать классическую музыку, особенно Грига. Его композиция «О любви» такая восхитительная. Ну и не прочь посмотреть хорошее кино.
-Какое? Советское классическое? Ха-ха, вот хлыст! Ха-ха, вот чудак! — забавлялся Валера.
-Димитрий, а почему вы Димитрий? Почему не Дмитрий? — начала спрашивать Инесса после выпитой бутылки белого вина. Она свободно закурила сигарету прямо в зале, сонно и дурманяще уставилась на Димитрия. Её изящная шея стала ему казаться толстой, белые благородные руки стали казаться лапами, а глаза благородно девушки стали поистине кошачьими.
-Да, старина, почему так? — спросил один из коллег.
-Не знаю, честно. Право сказать, так записали и все.
Ещё больше пару часов продолжалось это подобие корпоратива. Снег продолжал валить, в зале было накурено, пахло табаком и то и дело открывавшимся шампанским с вином. У Димитрия кружилась голова, становилось томно и удушающе. Главный архивариус, пожилой круглый дед с круглыми завитыми усами, всегда по старинке носивший с собой золотые часы на цепочке и говоря с окончанием «с» — голубчикс. Он медленно что-то прошлепал губами, посмотрел в окно, потом на свои часы, своими уставшими старыми и слегка воспаленными глазами что-то моргнул, да и сказал: «Мне, пожалуй, пора, голубчики».
-Вальдемар Иннокентиевич, а как же куранты? — начал вопить зал.
-Нетс, честь имею, старому волку пора на боковую! Честь имеюс, честь имеюс!
Тут раздался голос не менее старого, настоящего старожила архива, человека, проработавшего в нем больше полвека, Егора Зыбова.
-Сейчас я вам расскажу одну интересную легенду, о которой я узнал, когда был ещё совсем юным, когда только пришёл работать в наш дружный архив. Садитесь все поближе.
И все мигом собрались вокруг старого архивариуса. Даже Вальдемар Иннокентиевич, который все бы отдал, чтобы услышать какую-нибудь легенду, тут же вернулся и сел рядом со всеми.
-Так начнём же повесть сию…

Легенда о белом короле.

Были в свое время некие татарские сказители, которые странствовали по миру и сказывали пророчества. Некоторые люди считали их мудрецами и часто, если увидят их, то обращались к ним за советом. Они видели будущее, были пророками. Но большинство людей и народов их не любили. В разные времена их называли лжепророками, сектантами, антихристами и прочими нехорошими словами.
И было у них одно главное пророчество, которые выделялось из всех других, и это пророчество об Ак Патше — с татарского «Белом короле», то есть, короле бело неба, белого неба. Татарские сказители считали, что в один декабрьский день всемогущее небо пошлёт на землю своего наместника, владыку. Он воплатится в образе человека, и будет жить среди людей и ничем от них, с виду, не отличаться. Но он есть владыка, посланник судьбы, творец её воли на Земле. И суждено будет Ак Патше изгубить все человечество на земли, во море, на всех материках, островах, в воздухе, под водой, и где бы ни находился человек, он всюду будет уничтожен. Такова цель Ак Патши на земле. Сам Ак Патша обладает великим умом и мудростью, которой наделила его сама судьба. Он неуязвим, не победим и не убиваем. Однажды он выйдет к народу земли и скажет народу: «Прими смерть от рук моих, и тебе будет даровано не иметь боли, болезней, тяжестей и всех других недугов, которые вы испытываете на земле грешной». И наведёт он мор на людей земли — голод. Он скажет: «Да отниму я у вас пищу. И будете вы голодать, пока не умрут ваши члены». И придёт голод на землю. И дальше скажет Ак Патша:" Да нашлю я на вас чуму редкую. Такую, что никаких ваших знаний не хватит ей противостоять. Улицы, деревни, города полны будут трупов ваших, да ваших костей". И придут в города и деревни болезни, и начнут болеть, да помирать люди. И снова скажет Ак Патша:" Да посею я рознь между вами, да начнётся междоусобица. Война приведёт их к погибели". И начнёт один народ против другого восставать, начнётся война всего Мира, да погибнет много людей, полягут телами мертыми по земле обезлюденной. Но и потом Ак Патша скажет:" Да насылаю я смерть на вас! Примите смерть от рук моих, ибо вы не в силах противостоять неизбежному! ". Так и погибнет человечество. На сей придёт конец света.
Всё ещё минуту сидели вокруг старого архвивариуса, который уже начал кивать головой и по-тихоньку засыпать.
-Хороша история для Нового года! Ну дед даёт! — начал выпивший Валера.
-А Ак Патша он человек? Или кто? — интересовался один молоденький новичок, недавно выпустившийся с истфака — он же носил личину человека, но сам им не был?
-Ак Патша что-то, в роде, Иисуса. Богочеловек — шлепая губами отвечал архвивариус — хотя и Богочеловеком, в чистом виде, его нельзя назвать. По крайней мере, в привычном нам понимании. По сути, это образ чистого зла, апокалипсиса, который пробуждает все самое губительное для человека и в самом человеке, в том числе.
Димитрий внимательно слушал эту необычную легенду. Пожалуй, единственное, что он запомнил с этого скучного вечера, так это её.

Золотая Нива.

Димитрий был в отпуске. Он приехал в деревню, чтобы отдохнуть от города, от шума машин, тревожных новостей и, в целом, от простой будничной жизни.
Он шёл по золотому широкому и безграничному полю ржи. Небо было удивительно голубым, весь небосвод сиял своей синевой, лишь вдали виднелись пушистые, легко гонимые ветром, облака.
Он полгода потратил на изучение татарской легенды об Ак Патши, искал хоть какие-то письменные источники, и нашёл — один на татарском языке в Казани. Он перевёл текст, прочитал легенду, которую записали историки с уст одного из татарских сказителей. И Димитрий удивился. Архивариус зимой рассказал легенду точь-в-точь, чуть ли не слово в слово. Все было изложенно точно также. Димитрий пытался найти другие источники или сведения об этой легенды и нашёл её упоминания в других летописях татарского и башкирского народа разных времен, в некоторых памятниках Руси, и даже в одной летописи болгарского народа. Эта легенда кочевала вместе с её носителями — татарскими сказителями — на протяжении веков. Она нашла отражение во многих столетиях, в разных памятниках и у разных историографов. «Странно, что мы историки её не изучали. И нам про неё ничего не говорили», — думал Димитрий. Эта легенда его заинтересовала. Ни что так давно его не интересовало.
Он остановился, лёг во ржи. Золотые колосья нивы колыхались на теплом июльском ветру, он покусывал травинку в зубах, закрыл глаза, да все повторял про себя, иногда шёпотом вслух: «Волнуется желтеющая нива...». Он заснул.
Во сне ему виделась Казань. Он стоял на палубе теплохода, видел с неё Казанский Кремль, блестевшие на солнце минареты мечети «Кул-Шариф». Но была одна особенность — было безлюдно. В воздухе пахло летом, беззвботностью, но, одновременно, витал запах смерти. Настоящей смерти, которую мир видал уже много веков и тысячелетий.
-Где все? — тихо спрашивал Димитрий не знамо кого и не знамо зачем.
Он увидел надвигающуюся фигуру, парившую в воздухе, это был белокурый паренёк в странном одеянии.
— Прими смерть от рук моих, сын человеческий. И ты не будешь боле знать боли, страданий, страха и прочих недугов, которыми тяготит вас земля грешная — не открывая рта, ментально сказал паренёк.
Тут он приземлился, беззвучно захохотал и обернулся в некую тёмную сущность, которая окутала Димитрия. Он проснулся. В его животе сверлило, во рту чувствовалась жажда.
-Может, Ак Патша существует — тихо сказал сам себе Димитрий.
Он встал, окинул своим взором золотую ниву, повторил про себя бессмертные строчки Лермонтова «Волнуется желтеющая нива...», и пошёл обратно, по извилистой песчаной дорожке, в деревню, думая об одном — обеде.

Дождь стучит.

Димитрий тяжело болел новым вирусом. Он думал, что умрёт, дышать было нечем. В глазах то и дело темнело. Он то впадал в сон, то ему грезилились моменты из детства — бред, галлюцинации, то он впадал в бесрамятство. И так почти целый месяц. Когда он начал идти на поправку, вовсю уже царила осень. На улице шёл обильный листопад. Он любил смотреть в окно на этот унылый пейзаж — ежедневное серое небо, стучащий дождь, и постепенно, с каждым днем, все больше и больше, опадающий клен.
Ниуто к нему не приходил. Да и кому приходить. Димитрий был нелюдимым человеком. Родни не осталось, а своей семьёй к своим почти сорока годам он так и не обзавелся.
В один день к нему пришёл его коллега по архиву — навестить.
-Плохо ты Димитрий выглядишь. Плохо. Ешь больше витаминов. Тебе надо восстанавливаться. Ещё молодой мужик, а выглядишь уже как дед древний.
Димитрий особо его не слушал. Он был уставшим и измученным, а чем именно, сам пока не знал.

Мне снилась дорога к дому.

Толи судьба такая у Димитрия, толи просто стечение обстоятельств, но в его жизни начался настоящий перелом и пришла полоса невезения.
Уже больше года он находился в окопе. Сам того не ожидая, был мобилизован на военную операцию. Все дни он думал только об одном, пожалуй, о том единственном дорогом, что у него было в жизни — родном доме. Он часто ночами лежал и думал, вместо того, чтобы спать, как сейчас выглядит его квартира, как там все обставленно, как его коллекция лежит и пылится на полке в книжном шкафу, как лежат его старые музыкальные диски. Он думал о доме, который был так далеко и, одновременно, недостигаемым, что-то прошлое, былое. Такое далёкое, настолько, что это уже кажется прошлой жизнью.
Димитрий изменился. Он был уже другим человеком. Того скромного историка, коллекционера, ценителя Грига и хороших фильмов уже не было на земле, он ещё сломился во время болезни, в палате больницы, то немощное и уставшее тело напрочь выбило дух. Теперь это был другой человек, совсем другой. Даже взгляд, глаза стали иными, более закаленными, одновременно ожесточенными, но и глубоко потерянными.
Спустя дни, недели, месяца, даже года он не думал уже даже о доме. Для него не было уже такой категории. «Дом. А что это? Что это дом? Я уже не помню, как жил в квартире. Не помню, чем я там занимался, на что убивал время. Я даже не помню ни одного запаха, ни одной детали. Зачем мне дом? Что я там забыл? Кому я там нужен? Мне незачем и некуда возвращаться. Мой дом теперь там, где я есть сейчас».
Он стал более общительным, много болтал с армейцами. Порой, сидит и курит сигару, теперь он курил, начнёт слушать разговоры молодого бойца Деньки Уткина, который не так давно только начал жить, о доме, о своих девушках, с которыми встречался одновременно, об отце, о дедушке-герое Великой Отечественной Войны, да и задумается о том, что ему и нечего вспомнить. «А у меня, наоборот, Денька. Жизнь прожил, а вспомнить нечего», — скажет Димитрий. «Да ладно вам! Не старик ещё! Наживешь! И в твоём доме будет праздник!», — простодушно скажет Денька.
На войне человек боится только одного — смерти. Но Димитрий дошёл до того, что даже её более не боялся. Он был уже духовно мёртв. В его душе не было ни Бога, ни семьи, ни дома, ни радости, ни любви, ничего того, что так необходимо человеку даже в самые счастливые времена. Иногда, порой, взорвётся рядом дрон, а ему хоть бы что. Многие поражались, но многие и понимали — война меняет людей.
Однажды, за костром, его спросили: «А почему ты Димитрий? Почему не Дмитрий?». Димитрий задумается, вспомнит, что, однажды, слышал уже этот вопрос. «Мне кажется, меня этот вопрос преследует на протяжении всей моей жизни. Почему, на самом деле, Димитрий? Почему не Дмитрий? Откуда мне знать, почему так», — подумал про себя он, закуривая ещё одну сигарету. «Не знаю. Так записали и все», — ответил он.
Зимой стало очень тяжко. То и дело бомбили лагерь, совершались налеты. Димитрий и сам был несколько раз ранен, но всегда быстро выходил из госпиталя, по своему желанию. Он считал себя важным для ребят, не хотел их надолго оставлять. Но в один день налёт был таким, что целым ни остался никто — минимум раненые, максимум — мёртвые.
Димитрий не помнил детали того дня, налёта. Он то и дело впадал в беспамятство. Иногда он приходил в себя, иногда вновь забывался. Ему снилась дорога, дорога, такая знакомая, но такая длинная. Он шёл по ней, даже бежал, но дорога казалась все длинней и длинней. Как бы он ни старался, он не мог добежать до конца. Это была та самая дорога его детства — дорога домой, та песчаная дорога в деревню.
Он проснулся. «Мне снилась дорога к дому. Та самая. Дорога из детства. Дорога в деревню, она проходила через золотое поле ржи. Даже в детстве она мне не казалась такой далекой. О Господи! Порой дорога к дому кажется такой длинной».

И снова снег кружит в декабре.

Он недолго лежал в госпитале. Толи предчувствие, толи некое безумие, но Димитрий понял, что лечиться нет смысла. Он терпеливо ждал, когда закончится вечерний обход, потом быстро, когда все заснут, откроет окно в палате и высунется туда — на морозную улицу декабря. Почти каждую ночь валил крупный снегопад. Но одна ночь была ясной и очень морозной. Димитрий быстро и незаметно, ночью, вышел во двор. Он был в одном халате и тапочках, лютый мороз сразу сковал его, но он делал последние усилия и еле-еле, с трудом, передвигал свои худые ноги по снегу, продолжал идти и смотреть на такое красивое, но холодное звёздное декабрьское небо. На небе в эту ночь сияло множество звезд. «Как же я давно не видел звезд. Убийственная красота. Чтобы их видеть, нужно замерзнуть на морозе. А ведь Ак Патша, считается, родился в декабре. И, все же, он существует. Я убедился в этом на собственном опыте».
Утром в госпитале началась паника, все стали искать пропавшего солдата. Ближе к обеду обнаружили его заледенелое тело на одном поле не так далеко от лагеря.