На терновый венец

Посвящается реж. Вере Хитиловой

Две женщины вышли из овощного отдела с пакетами: одна с огурцами, вторая — с помидорами. На улице конец мая. Прохладный конец.

На Алле сиреневая блузка, брюки клёш, ботильоны. Светлые вьющиеся волосы, на носу тёмные солнечные очки, на голове декоративный венок. Терновый? Нет, не терновый, а пластмассовый из магазина. Какие-то ягодки, какие-то листочки.

Аня одета в ветровку из секонд-хенда, черные джинсы. Под курткой — растянутая и мятая хлопчатобумажная кофта. Чёрное прямое каре убрано под обруч.

Дамы пошли к скамье возле дома и накрыли газетой сиденье. Развернули последнюю страницу с кроссвордами и объявлениями о продаже кроликов добрым людям.

— Смотри, какая прелесть, — сказала Алла, доставая огурец, кривой и пупырчатый.

Аня молча развязала свой пакет. Помидоры лежали мятые, с треснутыми боками.

Она разломила треснувший помидор пополам пальцами. Сок брызнул и закапал на джинсы.

Алла с серьезностью, с какой археолог извлекает артефакт, достала из сумочки нож и хлеб, завернутый в бумагу. Развернула журнал «Бурда», положила сверху на газету.

Аня достала из пакета пластиковую бутылку с мутной жидкостью.

— Устроим пир, коллега.

И начала резать огурец на лицо улыбающейся с журнала модели в шляпе.

— Огурцы должны хрустеть. Хруст — это правильно.

— А помидоры должны литься, — парировала Аня, вытирая сок носовым платком. — Это звук… бардака.

Алла сняла очки. Под ними светилось желтоватое пятно, плохо замазанное.

— Бытие определяет сознание, — заикаясь, сказала Алла. То есть вот так: бы-ттт-ие.

Аня, сама того не замечая, тоже начала заикаться.

— Д-д-диалектика, — понизив голос, оттарабанила Аня.

Разливая самогон из пластиковой тары в стаканчики, коллеги уселись ближе друг к другу.

— А всё же, где ты это взяла? Я не верю, что ты читаешь «Советскую юстицию».

— Конкретно тот абзац скопировал один публицист. Ты его знаешь…

— Дмитрий Евгеньевич?

— Конечно.

Они ещё раз наполнили стаканчики, только уже на фалангу побольше.

Алла, отхлебнув, крякнула и вытерла губы тыльной стороной ладони.

Рядом прошла парочка: высокая худая дылда и на метр ниже — круглый мужчина в зелёной велюровой бейсболке.

— Про Пашу Лямцеву и «Стригунов»?

Рядом прошла ещё одна парочка: девочка лет тринадцати с авоськой и толстенькой собачкой на коротком поводке. Рядом медленно шла её мама в расстёгнутом пальто.

— Да, про коллективизацию, — ответила Аня.

Рядом прошла ещё одна парочка: среднего роста мужик в старой кожаной куртке и деревенская полногрудая девушка. В руках — по две гвоздики.

— Ты забиваешь свою голову историческим мусором! Ты информационная урна?

Рядом прошла ещё одна парочка: два санитара в белых халатах и медицинских шапочках.

— Да, Алла, только не урна, а большой греческий пифос!

— Ну вот ещё! Зачем опошлять??

— Алла, пифос — это керамический сосуд. Урна для вина.

Рядом прошла ещё одна парочка: две персидские кошки.

В третий раз наполнив свои пластиковые сосуды почти до краёв, Алла вспомнила один чехословацкий фильм, снятый какой-то женщиной с фамилией, созвучной с начальницей, но не могла точно вспомнить.

— Через неделю у Егоровой будет фуршет в честь годовщины развода с её толстым армянским лавочником Арутюном. Будет весь свет! Будет весь бомонд! Мы, конечно, приглашены.

Так вот: под завязку, когда все окончательно захмелеют, мы заберёмся на стол и будем ходить по тарелкам и подносам. Будем обливать всех остатками алкоголя и кидаться заливным.

— Я, конечно, смотрела кино и помню концовку. Предпочла бы огромную свиноматку вместо нашего настольного дефиле. Но где нам взять порося? А и бог с ним. К черту на кочергу.

— Аня, у тебя уши торчат, как у Каренина!

— Меньше пить надо, дорогуша.

Прикончив в два глотка последнюю порцию амброзии, они свалились на асфальт. Под собственный смех и косые взгляды проходящих парочек.

В голове Аллы прошла ещё одна парочка «Твикс»: они с Аней, танцующие твист на столе у Егоровой.

А вместо Егоровой за столом сидел огромный розовый хряк в пеньюаре.