Восточный колорит питерского двора

Даже в полдень у петербургского солнца не получится заглянуть в узкий двор-колодец, стены дома не пустят его, разве что, блики от створок окон верхних этажей ослепят на секунду прохожего.
В жаркое лето тесный двор аккумулирует духоту и пыль, оседающую на губах, зато зимой кирпичи, изготовленные «до исторического материализма», добросовестно удерживают тепло в квартирах.
Жители мегаполиса не склонны к тесному общению с соседями, предпочитают развлечения, типа театров, музеев, стадионов, однако, бомжи в подъездах, грязь на лестницах, сосульки над головой или лифт, застревающий между этажами, вынуждают знакомиться, чтобы вместе отстаивать права.
А, если дом расположен в центре города, да ещё, (не дай Бог), вблизи метро, проблемой становятся первые этажи, они пользуются особым спросом у риелторов, и тогда:
«Прощай тихий уютный дворик».
Так лет двадцать назад, в доме, о котором пойдёт речь, возник, некто Шустер, невысокий квадратный мордоворот, с кривыми конечностями, как у загребающего всё под себя краба, которого поместили в тесноватый костюм.
Обманув двух старушек, споив до смерти алкоголика, отправив в монастырь мать, потерявшую сына, краб сделался владельцем коммуналок первого этажа, некоторые окна преобразовал в двери, получил несколько отдельных помещений и сдал их в аренду, расширяя площади за счёт территорий двора и дома.
Запестрели вывески в небольшом дворике: парикмахерская, (в ней подстригает клиентов усталая, неаккуратно причёсанная женщина), ателье, (там две сестры чинят и шьют всё подряд от наволочек до шуб), рюмочная с ошеломляющим названием «Вздрогнем» и портретом Ленина на фоне красного знамени в окне. Кто сильнее вздрагивает, завсегдатаи забегаловки или жильцы дома, сказать трудно. Конкурируют за покупателей пункты ОЗОН и Вайсбери.
По малолюдной, в прошлом, территории бродят клиенты, разыскивая поставщиков товаров и услуг, а в часы пик выстраиваются очереди в пункты маркетплейсов.
Вывески часто меняют название, арендаторы сбегают, потому что ненасытный хозяин недвижимости, увеличивает плату за аренду.
Лет пятнадцать назад шустрый Шустер захватил часть лестничного вестибюля рядом со своей квартирой, построил тонкую стену пробил окно до земли, образовалась комнатка метров трёх-четырёх с дверцей во двор.
Соседи не успели выразить протест, а из каморки уже вышел человек средних лет в традиционной для азиатов тюбетейке, радостно улыбнулся, два золотых зуба отразили проскользнувший от открытого окна солнечный луч, засмеялись озорные глаза, словно у неунывающего Ходжи Насреддина на древнем базаре в Бухаре или Самарканде.
«Как прекрасна жизнь, потраченная на то, чтобы обозреть Красоту Мира», — приблизительно эта мысль, высказанная когда-то великим персидским поэтом Саади, читалась в лице азиата. Большой и красивый город выглядел великолепным после бедного кишлака, где чистый воздух, спускавшийся с гор, казался осязаемым, зелень с огорода — сочной и ароматной, а мясо от освежёванного молодого барашка, приготовленного в казане, — бесподобным.
Питерцы не стали из-за трёх квадратных метров общественной лестницы портить настроение себе и восточному гостю. В борьбе с захватчиком-Шустером они были только «любителями», а он — «профессионалом», имеющим договорённость с администрацией и прочими службами, управляющими недвижимостью.
Новый арендатор проделал в двери маленькое окошко, над которым повесил объявление «Ремонт обуви, сумок, кожаных изделий, замена молний…».
Сначала клиенты потянулись к нему неспешно.
Принимая заказ и называя цену, мастер неуверенно спрашивал, глядя в глаза и, как бы, извиняясь:
«Вам не дорого?».
Вопрос ничего не меняет, но оставляет приятное впечатление, потому что остальные предприниматели не спрашивают.
Чтобы глотнуть немного воздуха, сапожник ненадолго оставляет чулан, пропитанный запахом клея и растворителей. Стоя под аркой двора, заводит беседу с прохожими.
Иногда посетитель рюмочной, покидая заведение, теряет равновесие, тогда азиат помогает ему встать.
Наверное, он, как и мудрый Саади, считает, что:
«тот, кто не желает поднять упавшего, пусть устрашится упасть сам, ибо, ему никто не протянет ему руку».
В споры пьяных не вступает, старается их всячески успокоить, ибо придерживается мнения:
«Туши свечу, что миру угрожает,
Покамест все огнем не запылает».
С женщиной в спортивном костюме и рюкзачком обсуждает фитнес клуб, который она посещает.
Если старик со второго этажа, вчера поморщился от боли в спине, проходя мимо сапожника, сегодня новый сосед спрашивает, как тот себя чувствует, ибо, «тот. кто не печалится о страданиях других, не достоин называться человеком».
Хозяйке парикмахерской починил кран горячей воды, она приглашает на его чай.
Владелицам ателье провёл свет в гардеробную, они отблагодарили его, подарив старый тулуп из овчины «на всякий случай».
Женщине с третьего этажа помог вытащить ключ, застрявший в замке, поколдовал умелыми руками, предупредил, что замок нужно поменять.
«Сколько я вам должна?» – спросила симпатичная дама со светлыми волосами и голубыми глазами.
«Нисколько, — был ответ, — мы же соседи».
Вспыхнули чёрные глаза азиата, столь притягательно для него это существо, нежное и беспомощное.
Но, «кто страсти низкой буйство укротит, себя от горших бедствий защитит», — считают сапожник и Саади.
Опустив глаза, мужчина уходит.
На дружелюбие питерцы отвечают дружелюбием. Ахмед, имя нового арендатора, запомнили все в доме, хотя не всегда знают, как зовут жильца из соседней квартиры.
В той части лестницы, из которой Шустер выгородил конуру для сапожника, отопление не предусмотрено. В холодные месяцы, которых в Санкт-Петербурге большинство, Ахмед обогревается электрическим радиатором, накидывает на себя тулуп без рукавов, полученный у сестёр в ателье, а отрезанные рукава кладёт на пол под ноги. И не берёт его мороз! Из конуры звучит восточная музыка, темпераментная и горячая, как солнце, ей вторит весёлый мастер на родном языке.
Летом на оконце появляется объявление: «Уехал до сентября».
«Не с кем поговорить о жизни», — отмечают про себя поскучневшие соседи.
Возвращается Ахмед с мёдом высокого качества, продаёт недорого.
Через несколько лет пребывания в Петербурге начал роптать на жару в родных краях, видимо, перестроился его организм на сырую прохладу и, пробирающий до костей, холод.
Привёз с собой двух подросших сыновей, снял им квартиру. Найти подходящую работу у ребят не получилось. Отец отправил их домой со словами:
«Делать бизнес нужно на родине».
Сам же Ахмед на отсутствие клиентов не жалуется. Жители окрестных домов с удовольствием несут в починку ботинки, сумки, рюкзаки, а, заодно, поднимают себе настроение.
Я намеревалась в модном обувном магазине, расположенном в соседнем доме, купить шнурки для фирменных кроссовок. Цену назвали фантастическую.
«Зайдите под арку, там работает очень симпатичный сапожник, мы сами шнурки у него покупаем», — посоветовала продавец обуви.
Рыскает Шустер по двору в поисках пространств, которые можно «отжать» у жильцов. Если здоровается с кем-то, человек отворачивается. Никто не выказывает должного уважения состоятельному человеку, а он, напрочь лишённый эмпатии, не понимает почему.
В тринадцатом веке написал великий иранский поэт и мудрец: «Сейчас у людей новая форма нищеты: у одних нет ни гроша за душой, а у других вовсе нет души».
Звучит, будто сказано сегодня.
И в будний день, и в субботу, и в воскресенье до позднего вечера горит свет в чулане под лестницей, а в пятницу дверь закрыта, у Ахмеда – намаз, единственный выходной.
Живёт по Корану. Водка и вино — под запретом.
Поделился со мной сильным впечатлением детства:
«Я был маленький, у нас заболел барашек. Сосед-ветеринар, русский или украинец, посоветовал дать ему спиртного, но водки в доме не оказалось, вместо неё мы влили в животное денатурат. Барашку совсем поплохело, пришлось его зарезать. Сколько не варили мясо, стоял такой запах, употреблять в пищу невозможно!»
Я не стала объяснять неискушённому человеку, что денатурат — не питьевой, а технический спирт и в него специально добавляют вещества с резким запахом, чтобы отвратить людей от употребления этой жидкости.
Так и остался убеждённый трезвенник с уверенностью, что, подобно денатурату, смердят всякие крепкие напитки и употребляющие их люди.
«Пить плохо, курить плохо и к посторонним женщинам ходить нельзя, сколько страшных болезней от этого, таких, как спид», — со всей искренностью предостерегает сапожник соседей.
Активное желание делать добро или предупредить зло трогательны для петербуржцев, не склонных к проявлению чувств в общественных местах.
Жена Ахмеда не появляется в Питере, дома занимается семьёй и хозяйством. Нашла старшему сыну невесту, но он полюбил другую женщину, которая была замужем и разведена, сказывается «тлетворное влияние запада». С этой проблемой родители обратятся к имаму летом, когда Ахмед снова вернётся в родный края.
«И домой хочется, и здесь не могу всё бросить. Привык», -советуется азиат с соседями, которых считает близкими друзьями.
В нескольких остановках метро, в дальнем районе, Ахмед снял квартиру по приемлемой для него цене.
Приезжает на работу рано утром, уезжает поздно вечером. Последние несколько лет немного пополнел, выглядит благополучным: аккуратно одет, приносит еду, упакованную в контейнеры с салфеточками. Над приготовлением и упаковкой трудились умелые руки, и руки эти женские, нет возможности у труженика готовить себе затейливые блюда и гладить одежду по ночам.
«На каждую новую весну нужно выбирать и новую любовь», — считал Саади.
Наш Ходжа Насреддин не спешил искать романтических отношений в городе, работал, обживался, на это ушло лет десять. Встретил женщину и не отказался от радости любить и быть любимым.
Видимо, договорился с Аллахом правоверный мусульманин насчёт второй, незарегистрированной жены, и мы за него очень рады.

P.S. Интересно, что в школе, когда учился Ахмед, Саади не изучали, сапожник не читал его и, даже, никогда не слышал этого имени, но, видимо, мудрость древних эффективнее передаётся не через голову, а через кровь.