Двадцать первая волна. Демонстрация (Глава 14)

Дорога по городу заняла неделю с момента, как я отправился забрать заказанные детали для машины. Когда я закончил работу над машиной… Когда она была готова, я почувствовал прилив сил, какого не испытывал давно. Мы подготовили демонстрацию. В мэрии собрали совет, выбрали делегацию — перед ними выступали с презентацией Марфа, Андрей, двое его подчинённых и, конечно, Старшина. Я объяснил им, что говорить, как отвечать на вопросы. Набрал на компьютере все необходимые инструкции, распечатал и каждому отдал.
— Главное — не давайте запугать себя, — повторял я. — Говорите правду: машина помогает слушать, а не подчиняться.
Что связанных с прошлым страхов событий больше нет — я осознал, улыбаясь свободе.
После демонстрации мы презентовали машину в деревнях. Мы шли медленно, останавливались в аулах, показывали устройство. Где‑то встречали недоверие, где‑то — восторг. Но каждый раз, когда машина начинала звучать, лица людей менялись. Напряжение уходило, взгляды становились мягче. У ворот города нас остановили полицейские. Но за нами шла толпа — жители деревень, аулов, кочевники, услышавшие о «чудесном звуке». Эти слова… Я оказался между двух огней. Между сектами, подстроившими нам встречу с полицейскими, и правительством. Я стоял на краю дороги, затаив дыхание. Их было слишком много, чтобы просто прогнать. Они были слишком похожи на те, что звучали в лаборатории, когда мы тестировали первые прототипы. Проект «чудесный звук». Я о нём забыл… Один из полицейских, крупный мужчина с диким взглядом, направил свой пистолет на меня. Мало ли уже было… Моя работа с машиной, призванной манипулировать общественным сознанием на уровне когнитивных движений, закончилась предательством. Коллега из организации выгнал меня, и мне пришлось бежать, спасаясь от подосланных убийц. Они нанесли мне травму мозга, оставив после себя лишь лёгкую степень шизофрении. Теперь же, когда машина была готова, я оказался в эпицентре хаоса. И теперь у ворот города полицейский вообще на меня наводит пистолет, как на террориста. Я объяснил им нашу цель и показал машину в багажнике. Полицейский внимательно изучил мой паспорт. Нас провели в зал заседаний. Я постоянно говорил Богу спасибо, что у меня шизофрения только по факту без документации. Я уже презентовал сидящим за многочисленными рядами сидячих мест зала людям машину. Внезапно из задних рядов вырвался человек в чёрном. Я был вынужден защищаться. Человек в чёрном, словно тень, скользнул ко мне. Я легко ножом парировал его удар, но за ним ко мне метнулась ещё толпа из 16 минимум персон. «Мы не позволим! Наш порядок навсегда» — кричали они, попав мне пулей в плечо. Эти слова я вспомнил… Точно проект «чудесный звук» к старой машине написанный моей рукой. Я перебирал в голове ключи защиты и крикнул им: «Ты деревенский?!» — я специально крикнуло без определённого адресата своего крика. В итоге по программе защиты у одного из нападающих схватило горло, и он выронил пистолет. Виктор постоянно пользовался моей машиной для таких кодировок физиологии людей наркотиками из грибов или опаснее, а на каждую был голосовой ключ у нас и смысловые ключи у инвесторов проектов. «Возвращайся в свой аул!» — крикнул я напавшим в костюмах, — один из них спонтанно застрелил товарища, а потом застрелился сам в психозе. Это были не просто фразы, а ключи старого проекта на случай предательства персонала нашего отдела организации. «Кочевники!» — крикнул я ещё один вспомнившийся ключ, и от него оставшиеся 14 человек начали друг с другом перестрелку. Деревенские начали кричать и все выбежали из зала, но заинтересованные моим трюком чиновники позвали телохранителей и ждали. В итоге я остался среди 17 трупов с раненным пулей плечом. Мне начали аплодировать представители высших звеньев национальных Министерств, что остались посмотреть на применение звуковых ключей нашей организации. Чиновники сидели за длинным столом — те самые, что уволили меня, что послали убийц. Их это зверство восхитило, а действующая модель их не интересовала вообще. Им нужна была наша совместная с Виктором зверская технология массовой дисциплины. Я не хотел, но видел с их стороны угрозу – они бы просто принудили меня иначе. Мне пришлось согласиться. Я побледнел. Я сразу не сообразил, что я продемонстрировал властям. Будь они прокляты эти чёртовы слова…
Чиновники сидели за длинным столом — те самые, что уволили меня, что послали убийц. «Кто из них прав?» — билось в висках. Внезапно я почувствовал, что ко мне пулей бежит парень с ножом из-за двери вбежав в зал. Мы кружили друг вокруг друга, наши ножи сплетались в смертельном танце. Нож блеснул в тусклом свете. Я невольно отвлекался на заинтересованных нашим поединком чиновников и получал ножевые ранения. Я вспоминал людей на их фоне… Пока я изучал собрания общин, наблюдая за людьми, загнанными в нищету и отчаяние, мое сердце сжималось от горя. Я вновь разглядывал чиновников. Отшвырнув парирующего мой удар ножом парня. Я узнал лицо одного из них — бледное, с тонкими губами. С другой стороны, напавший на меня паренёк кричал о контроле, о зомбировании. Он был силён, но я, благодаря своей ловкости и опыту, уворачивался от его ударов. Я видел, как его глаза, полные безумия, искали цель. Людьми всегда зомбиры так манипулируют – достаточно задать цель и не позволить её достижение и человек впадёт в психоз. Люди искали утешение в фанатичных проповедях, готовых принести жертву ради обещанной «лучшей жизни». А зомбирам жертва и нужна для слива на труп ломки от наркотика. Чтобы смягчать контакт своего мозга о труп жертвы с окружающей средой, а без убитого трупа они не переживут ломку и вероятнее всего покончат с собой. Что этот паренёк знает о них? Возможно, он знал то, чего не знал я? В один момент, когда он замахнулся для решающего удара, я поднырнул под его руку и нанёс удар в ногу. Я быстро подбежал к моей машине и врубил её при чиновниках – всё же я не удержался сделать и здесь режим от убийства. В этот момент, словно по команде, машина ожила. Но я не мог на неё реагировать. Меня терзали воспоминания. Я видел, как матери плакали, провожая сыновей в последний путь, как мужчины с остекленевшими взглядами готовились к массовому уходу из жизни. Бледный чиновник смотрел на меня пристально. Он смотрел на меня с ненавистью. Может, он и правда использовал какие‑то модификации моей машины, чтобы манипулировать толпой? Я снова ударил парня в ногу ножом и на этот раз до струи крови. Он потерял равновесие и упал. Я с пульта запустил режим от убийств на своей машине. Её механизмы заскрежетали, издавая жуткий звук, а из её недр вырвался поток энергии, искажающий реальность. Все погрузились в мечты и эйфорию. Чиновник с самым высшим статусом явно имел защитный химикат и тоже не поддался звуку моей машины. В своём же случае мне уже не нужен был химикат – благодаря травме от яда я итак имел преимущества.
— Что это за игрушка? — спросил представитель элиты бюрократов, кивая на машину.
Он добавил к вопросу много слов о свободе, о пробуждении… Все его молча слушали в эйфории. Он явно к созданным мной условиям привык. Люди на площади за зданием Министерства закричали, их лица исказились от ужаса, но охрана не пускала их внутрь.
— Это мост, — ответил я спокойно. — Мост между вами и теми, кто живёт за стенами города. Между учёными и крестьянами. Между страхом и пониманием.
Эти звуки… Они находили отклик в душе. Люди вокруг выглядели не загипнотизированными, а воодушевлёнными. Человек под моим коленом обмяк, тяжело дыша.
— Отпусти его, — тихо сказал один из чиновников. — Пусть говорит.
Гул возмущённых голосов и хаос окружал меня. Но в этом хаосе, в этом безумии, я нашёл странное спокойствие. Я разжал хватку. Их крики, полные отчаяния и надежды, находили отклик в моей израненной душе. Я видел, как человек в чёрном, словно одержимый, продолжает свою атаку, но его движения стали замедленными, словно он плыл в вязкой жидкости. Я легко остановил его снова, а говорить он ничего и не собирался. Бледный чиновник вдруг закрыл лицо руками. Его обуял психоз от обличения его помыслов другим и мне машиной. Нападавший сел, потирая запястье.
— Я… я не хотел убивать, — прошептал он. — Мне приказали… Он приказал…
Нападавший указал на меня:
— Моя мать умирает от рака… а он обещал большие деньги.
Его капюшон сполз, открыв лицо — молодое, измождённое, с лихорадочно горящими глазами.
Меня тут же обвинили в принадлежности к экстремисткой секте. Двое полицейских потащили меня прочь, намереваясь допросить. Машина продолжала свою работу, её энергия искажала всё вокруг. Но на улице нас ждали люди той самой секты, чей представитель погиб от моей руки. Полицейские вместе со мной вернулись в зал, а они пошли за нами со спокойными лицами. В зале повисла тишина. Нападавший на меня парень побледнел и заорал.
— Вы все ослепли, — прошептал он. — Он обещает свободу, а ведёт к рабству. Я видел, как работают эти технологии. Я был там, в лаборатории…
— В какой лаборатории? — спросил я хрипло.
Я парировал его упрёк. Я говорил о свободе, о пробуждении, о том, что каждый из нас – часть чего-то большего, чем просто жизнь в четырех стенах. Я видел, как люди превращаются в безликие тени, как их крики затихают, поглощённые нарастающим гулом. Я просто лицемерил. И люди слушали, их глаза горели, а сердца бились в унисон с моим. Они привыкли к моим словам, к моим идеям, которые, словно семена, прорастали в их душах.
Сектанты набросились на стражей порядка, убив обоих на месте. Чиновники заорали от страха и начались звонки телохранителям. Внезапно дверь зала открылась и внутрь вошла Марфа, оглядывая меня удивлёнными глазами. Потом Марфа шагнула вперёд:
— Мы не требуем кары. Мы предлагаем мир. Давайте слушать друг друга. Эти люди из официального храма. Вы сломали жизни их семьям и все мы ждём ваш ответ.
Я остался стоять, ошарашенный произошедшим, видя перед собой тела тех, кто минуту назад вел меня на расправу. Я не мог понять, как Марфа связана с этой сектой. Она явно это планировала. Моё сердце пропустило удар. Это был конец, но не тот, которого я ожидал. Я даже не ведал, чем завершатся переговоры Марфы, сектантов и чиновников. Толпа зашумела, взгляды обратились ко мне. Я вышел на улицу отдышаться от этого сумбура. Это было не просто разрушение, это было преображение, ужасное и необратимое.
Три фигуры в черных балахонах двинулись ко мне, а я только что дрался и ещё от поединка не оправился. Один из убийц сжал мне горло и пристально на меня смотрел, когда двое других легко меня скрутили. Он посмотрел на меня, и в его взгляде мелькнуло узнавание. Я вырвался. Поняв, что новая атака неизбежна, я вновь вступил в бой, достав из кармана свой нож, ещё не обтёртый от крови прошлого противника.
— Так это ты… Инженер. Тот, кто создал машину.
Мое прошлое было туманным, словно сон. Что виденного не стереть из памяти, я принял — и, улыбаясь, понимаю, что это часть меня. Клинок против клинка, кулак против кулака — я сражался отчаянно, защищая тех, кого совсем недавно считал врагами – этих чиновников. Всему этому виной моя работа, которой я лишился. Работа, где я манипулировал сознанием масс, где слова были оружием, а истина – лишь инструментом. Но коллеги, завистливые и алчные, изгнали меня, подставив и обрекая на смерть. Пока я сражался с ними на ножах, на улицу выбежала на это посмотреть толпа чиновников. Когда последняя фигура упала, толпа взорвалась криками ужаса и негодования. Они явно не за меня болели. Бледный и знакомый мне чиновник сделал шаг вперёд, его улыбка стала шире:
— Видишь, брат? Они уже пробуждаются. Твоя работа помогла нам.
Теперь я стал врагом обеих сторон — заговорщиком против секты и угрозой интересам правительства, поддерживающего подобные учения. Я улыбнулся.
«Моя работа…» — эхом отозвалось в голове.
Убийцы, посланные за мной, оставили лишь шрамы на теле и в душе, легкую тень шизофрении, которая, однако, не сломила меня. Я, молодой инженер, вернулся, чтобы представить своё детище – машину, способную слышать, а не порабощать. В итоге я один покинул площадь здания Министерства, а Марфа осталась на переговорах. Стоял вечер, солнце садилось за горизонт, окрашивая небо багрянцем.
Мы остались в городе ещё на месяц. Установили резонаторы в школах, больницах, на площадях. Я учил людей настраивать их, объяснять принцип работы. Старшина следил, чтобы никто не пытался использовать устройство во зло. Я продолжал вспоминать день своего возвращения в город. Возвращение в город после бескрайних степей Российской Федерации было подобно погружению в омут. Пыль дорог, запах полыни и свободы сменились на едкий смог, суету и гнетущее предчувствие. Однажды вечером, глядя на огни города, Старшина хлопнул меня по плечу:
— Ну что, «проводник»? Кажется, у нас получилось.
Все дальнейшие дни я вновь погрузился в исследование последствий использования моей технологической линии машин. Я ходил по сектантским собраниям. На одно из собраний пришел известный оратор, чья харизма притягивала сотни слушателей. Город, что некогда был мне домом, встретил меня чужим и незнакомым, олицетворяя передо мной себя зданием очередного религиозного общества. Я видел, как тени оживают, принимая чудовищные формы, как стены зданий начинают пульсировать, словно живые существа. Когда оратор говорил о небесном свете и грядущем освобождении, толпа замерла в ожидании чуда. И снова тот же сценарий кодировки убийства от конкурентов данному обществу — из задних рядов выскользнул незнакомец с ножом, нацелившимся на горло оратора. Я с дистанционного пульта включил своё устройство и перебил его частоту. Мне надоело с ними уже драться. У убийцы пошёл припадок истерики, и он начал валяться и кататься оп полу как бешенный. Так как его явно настроили на миссионерское убийство. В зале религиозного общества все повернули в мою сторону лица. Мне хотелось сбежать отсюда. Их глаза светились надеждой. Я включил совершенно об этом варианте развития событий не подумав. Думал незаметно же… Как я хотел назад в степь… Степь, бескрайняя и вольная, выжгла во мне прежнего человека, оставив лишь кости да душу, закаленную ветрами и солнцем. Это был не просто интерес к моей машине, это было вторжение чего-то чуждого, чего-то, что не принадлежало этому миру. Это было больше. Чем меня к чему-то принуждение с их стороны… Они молчали и дали понять, что ждут мои пояснения. Кричащий в истерике убийца вскочил и снова попытал счастье прирезать оратора. Инстинктивно я бросился вперед, оттолкнув убийцу и вонзив собственный нож в его спину. Я усилил режим звучания машины, чтобы сбить ему частотность сигнала от зомбира. Звук заполнил зал — негромкий, но ощутимый. Человек под моим коленом обмяк, тяжело дыша. Я вернулся в этот поганый, подобный бетонной могиле город… Я вернулся, неся в себе отголоски тех дней, когда история вершилась на моих глазах, а каждый шаг был шагом в неизведанное. Я почувствовал, как мои собственные мысли начинают распадаться, как реальность вокруг меня искажается. И это естественно – часть сигнала на мне тоже сбита моим устройством. Толпа ахнула, увидев кровь на белом одеянии оратора. К счастью – это брызнула кровь убийцы. Кто‑то вздрогнул, кто‑то нахмурился, но постепенно лица расслабились. Я помню, как стоял на площади перед зданием Министерства, а толпа, охваченная неведомым порывом, ревела, требуя перемен. Однако ликование длилось недолго. Я видел, как их лица исказились от ужаса, когда охрана, словно стена, оттеснила их от дверей, отгородив от того, что происходило внутри. Оратор же, несмотря на происходящее, продолжал говорить, его голос звучал как последний оплот разума в этом наступающем кошмаре. «Это мост,» – сказал я тогда, и слова мои, казалось, повисли в воздухе, пронзая тишину. – «Мост между вами и теми, кто живёт за стенами города.» Видения всё ещё приходили, яд всё ещё жил во мне, но теперь я знал: я не один. Я отступил от толпы, смотрящей на меня на шаг назад. Мне снова хотелось сбежать, как тогда. Я бежал тогда, и степь стала моим убежищем, моим исцелением. Могу ли я это сделать снова? Зачем я включил с дистанционного пульта эту машину здесь? Зачем я вообще её сделал? Машину, что должна была стать голосом народа, а не инструментом манипуляции. В итоге выступление оратора подошло к концу, и сектанты разошлись. Город погрузился в сумерки, а я остался один, окруженный ненавистью и непониманием. Остались я и моя машина — не инструмент власти, а средство связи. Ветер трепал полы моего пальто, где‑то вдали завывала сирена. Теперь я вернулся, и город, что когда-то был моим, вновь открыл свои объятия. Воспоминания… Недавно я закончил свою презентацию перед чиновниками, как на меня набросился юнец, обвинив в найме для убийства. То, что не связанных с реальностью мечтаний больше не существует, я принял — и, улыбаясь ясности, отправился дальше.
Но я не мог бежать. Алкоголю я предпочитаю это глубокое чувство буквенной утраты, которое сделал я, прописывая свой дневник или выращивал растения и прямо в саду читал его им, — прямо там и более нигде. Теперь я записывал не формулы контроля, а наблюдения о гармонии. О том, как звук может стать словом, слово — делом, а дело — миром. Выбор стоял передо мной: поверить оратору, который говорил о свободе, или нападавшему, предупреждавшему об опасности?
Степь, моя степь, теперь была лишь далеким воспоминанием, отголоском прошлой жизни, когда я верил в свои силы и в возможность изменить мир. Я созерцал жизнь в этом городе. Я видел, как менялись его улицы, как строились новые здания, как рождались и умирали религиозные общины. Лживые слова, острый нож – и вот я уже в смертельной схватке, кровь на руках, а в глазах – недоумение. И я знал: это только начало.
Теперь же этот мир, казалось, намеревался изменить меня. Победа была моей, но цена её оказалась слишком высока. Я видел поединки, где отвага и честь сталкивались с подлостью и предательством. Полицейские вдвоём подошли ко мне и предъявили подозрение в использовании услуг наёмного убийцы, сообщив мне мило мои персональные данные ввиду следствия по мою душу.
Я неумолимо и мучительно для самого себя вспоминал его в неистовстве. Виктор… Мы стояли в полутёмной лаборатории — той самой, где когда‑то создавали машину контроля поведения социальных масс. Я был свидетелем переломных моментов истории, когда судьбы миллионов решались в одном мгновении. Мой коллега накричал на меня в тот день:
— Ты недавно кричал, что на столько их влияние велико, что подавить их непосильно для оказавших необходимую нам поддержку проекта. Теперь ты молчишь и ничего не делаешь, а мы в азарте всё испортили.
Виктор метался по комнате, сжимая и разжимая кулаки. Его лицо покраснело от гнева, глаза горели нездоровым огнём.
Я ответил ему:
— Чем оно велико? Я не кричал ничего об этом конкретного. Это для нас их влияние велико. Ты не будешь отрицать, что в моей двадцать первой записи обозначение важной символики, присвоенной встречающим конец прежнего общества, ведь это необходимо для записи будущего.
— Раньше ты уверял всех, что наш национальный проект провалится, потому что сила других партий превосходит нашу способность сопротивляться! — воскликнул он возмущённо, резко махнув рукой в мою сторону. — А теперь стоишь тут, бездействуешь и позволяешь всему пойти прахом, хотя сам утверждал обратное! Этим оно и велико!
И он вдруг сказал:
— Не буду. Я визжал к твоему труду, ведь столько науки оказавшим воспроизведения людей уже отдано на трансляции, а всё будет напрасным.
— Величие влияния определяется не громкими словами, а результатами действий, — ответил я, стараясь сохранять спокойствие. — Да, я указал в своей двадцать первой записи на значимость символов, используемых теми, кто встречает закат существующего общественного строя. Это важно зафиксировать для будущих поколений, чтобы понимать механизмы воздействия на массовое сознание.
Виктор тогда замер на мгновение, его взгляд стал острым, цепким. Его слова были подобны тонкой паутине, что тянулась ко мне, сплетаясь из обещаний и скрытых угроз. Он словно пытался прочесть что‑то в моих глазах — то, что я сам ещё не до конца осознал.
Виктор заговорил мягким голосом, но глаза его горели тем же внутренним пламенем:
— Нет, напрасным не будет. Вся наука, вложенная нами в понимание человеческой психологии и процессов восприятия, станет основой для нового этапа развития. Наши труды необходимы обществу, и они обязательно найдут применение. Главное — сохранить веру в то, что делаем, и двигаться вперёд, несмотря ни на что.
Я невольно отступил к столу, нащупывая пальцами холодный металл лабораторного оборудования. Чувство, сравнимое с суицидом, что было в моей голове, было скорее для других. Я же видел за его речами лишь стремление к власти, к контролю, к превращению голоса народа в управляемый хор.
— Оказавшие воспроизведения людей… Это которые бордели держат ещё? — переспросил я, стараясь скрыть дрожь в голосе. — Ну… Я всё думал, у тебя столько, — я запнулся, подбирая слова, — встречающих человеческое сознание. Показалось на миг, что ты о своей команде рассуждаешь.
— Да, — выдохнул он. — Но можно просто назвать их экстрасенсами по шоу‑бизнесу. Я сделал к твоей двадцать первой системе задач дополнение, заплатив оказавшим поставку и исполнение псилоцибинового сознания.
Я вспоминал мой с ним разговор и сердце моё холодело. Он побледнел тогда от моих ему слов.
Но теперь, стоя на пороге нового дня, я чувствовал, что все только начинается. Я знал, ко скольки утра мне спешить к встречающим знаковые лица и их пиздец всему обществу. Пыль танцевала в лучах вечернего солнца, пробивавшихся сквозь грязные окна. Глубокий вздох, и я вновь ощутил себя на твердой земле, под серым, привычным небом. Я помню один бой, когда два горожанина сошлись в битве за последний в магазине хлеб. Был вечер поздний, и улицы города погрузились в сумрак. Два молодых парня, оба обычные горожане, столкнулись друг с другом на узкой улочке. Один из них крепко сжимал в руках булочку хлеба, последнюю покупку за весь день. Другой стоял напротив, пустые руки протянуты в отчаянной просьбе:
— Дай кусок, брат! Уже сутки не ел!
Тот, кто держал хлеб, замер, судорожно сглотнув слюну. Булочка дрожала в его пальцах, ведь и сам он испытывал острый голод. Взгляд парней встретился, застыл на мгновение, а затем вспыхнула ярость.
Парень с хлебом резко оттолкнул другого:
— Сам заработай, нечего попрошайничать!
Его соперник бросился вперёд, попытался вырвать добычу. Между ними завязалась борьба, быстрые удары кулаков и грубые толчки. Хлеб упал на грязную мостовую, рассыпавшись на мелкие кусочки. Парни остановились, тяжело дыша, смотря на остатки еды, лежащие у ног.
Молча развернувшись, парни разошлись в разные стороны, пряча слезы разочарования и стыда. Ни одно из осознанных решений не было напрасным — я подводил итоги, улыбаясь прошлому, которое сделало меня сильнее. В той степи я оставил не только страхи, но и наивность. Мои здесь схватки были танцем смерти, где каждый удар, каждый выпад был продуман до мелочей.
Утро начиналось с мягкого утреннего света, проникающего сквозь шторы трёхкомнатной квартиры, расположенной на четвёртом этаже обычного жилого дома. Первым вставал Андрей, муж Марфы, аккуратно встряхивал покрывало и потягивался. Потом он надевал домашнюю одежду и отправлялся на кухню, чтобы включить кофеварку и подготовить завтрак.
Марфа, услышав шаги мужа, тоже вставала и шла готовить еду. Её руки плавно двигались по кухонному столу, расставляя чашки, доставая вчерашний пирог и свежезаваренный кофе. Из соседней комнаты раздавались детские голоса, звонко щебечущие и смеющиеся, дети играли игрушками и рассказывали друг другу анекдоты.
Я же, которого приютила семья, пробуждался позже остальных. Проснувшись, я выходил из спальни, приветственно улыбаясь хозяевам, и присаживался за стол, наслаждаясь ароматом горячего кофе и свежей выпечки.
После завтрака я уходил заниматься своими делами: чинил бытовые приборы, консультировался с Марфой по вопросам ремонта или читал научные журналы. Детей у них не было.
Обед проходил за круглым обеденным столом, накрытым простой, но красивой скатертью. Варёная картошка, тушёное мясо и салат составляли основу обеда, сопровождаемые оживлёнными разговорами и шутками. Я рассказывал о своих научных экспериментах и проектах, вдохновляя семью на дискуссии о науке и технологиях.
Вечером вся семья собиралась в гостиной, включив телевизор или читая книги. Эти вечера создавали особенное тепло и комфорт, даря возможность отдохнуть и насладиться обществом близких.
Ночь наступала тихо и спокойно. Завершив дела, все ложились спать, читая книжки или слушая сказочные истории матери. Жизнь семьи Марфы и Андрея текла размеренно и комфортно, предоставляя приют и заботу молодому человеку, нуждавшемуся в поддержке и любви.
Но я не мог забыть, как Марфа тогда вошла в зал и угрожала чиновникам расправой над ними сект. Я не говорил здесь об этом с ними. Её голос, обычно мягкий, теперь звучал сталью, а глаза горели холодным огнём.
Я представлял, как я смотрюсь со стороны, когда шёл по улице мимо прохожих: одинокий мужчина, который был одет в прочный плащ из водонепроницаемой ткани, на поясе висел складной нож с блестящими лезвием, играющим бликами на солнечном свете, а в руке держал смартфон, экран которого ярко светился, готовый запечатлеть любое событие. Большинство прохожих шли в капюшонах. Их лица, скрытые капюшонами, излучали фанатизм, а слова, что они шептали, проникали в самые глубины души, обещая хаос и возмездие. Под их немым, но властным давлением, я отправился домой. Именно совершаемых сейчас шагов я ждал, улыбаясь началу пути.
Утром, когда город еще спал, меня нашел он. Это был мужчина зрелых лет, крепкого телосложения и внушительной внешности. Взгляд его глубоких, внимательных глаз выражал богатую житейскую мудрость, накопленную годами испытаний и побед. Но вместе с тем в глазах пряталась неясная тревога, словно скрытая внутренняя борьба или неопределённость относительно будущего. Я видел, как автоматные очереди пересекались в воздухе, как трассеры прорезали ночное небо, как взрывчатка превращала почву в месиво грязи и крови. И там, на глазах ошеломленных наблюдателей, солдаты сошлись в жестокой схватке, залпы орудий оглашали округу, дым от разрывов поднимался к небу, а земля содрогалась от мощных ударов снарядов. В груди закипала смесь раздражения и тревоги. И в этом хаосе, в этом безумии, я видел не только жестокость, но и красоту, силу духа, несгибаемую волю к жизни. Он представился, и я узнал в нем человека, чьи идеи, пусть и вызывавшие споры, всегда имели вес в политических кругах страны. «Я наблюдал за тобой, молодой человек,» — начал он, его голос звучал ровно, без тени колебаний. — «Твои слова имеют силу. Но сила эта, как вода, может как напоить, так и утопить. Ты готов направить ее туда, куда нужно?» Эти звуки, эти образы, они находили отклик в моей душе, пробуждая во мне то, что казалось давно утерянным. Он говорил о единстве, о необходимости сплотить народ перед лицом неведомого врага, о том, что мое предназначение – быть голосом тех, кто не может говорить. Я же был, и меня не было, и больше счастья в моей жизни не прибыло от помощь многим. Коварство Марфы, её предательство – всё это обрушилось на меня, словно лавина. Либо прорвёмся к истине, либо станем пешками в чужой игре. Его слова повисли в воздухе, как тяжёлый груз. Я почувствовал, как внутри что‑то дрогнуло — не страх, а скорее горькое понимание. «Но ведь голос народа должен быть свободен,» — возразил я, упоминая наши прошлые разногласия, когда его партия предлагала законопроекты, ограничивающие свободу слова. «Свобода – это иллюзия, когда вокруг хаос,» – парировал он, ничуть не смутившись. – «А хаоса нам не нужно. Нам нужны порядок и единство. И ты, с твоими идеями, с твоим влиянием, можешь стать нашим проводником. Ты можешь собрать вокруг себя тех, кто ищет истину, и направить их энергию в нужное русло. Мы поможем тебе. Мы дадим тебе ресурсы, поддержку. Только ты должен довериться нам.» Он стоял у камина, поигрывая тяжёлым перстнем. На секунду в комнате повисла оглушительная тишина, нарушаемая лишь тиканьем старых часов на стене. Он говорил убедительно, и в его словах была доля правды, завлекающей своей простотой. Но я помнил, как мои слова, сказанные с искренним желанием помочь, были искажены, использованы как оружие против тех, кто мне дорог. Помнил, как мой «голос народа» превратился в инструмент манипуляции. Ну, со связанных воедино намерений и начну — я, улыбаясь, и сделал первый шаг.
После этого разговора он ушёл, а я долго сидел у окна, глядя на серое небо над городом. В голове крутились формулы, обрывки расчётов, строки из двадцать первой задачи. Препарат помогал держать сознание ясным, но не мог заглушить тревогу. Я понимал: мы на краю.
Город, что когда-то выгнал меня, теперь вновь возник передо мной, будто огромный древний исполин, застывший во времени. Мощные стены зданий устремлялись вверх, их фасады украшали барельефы и орнаменты, созданные мастерами давно минувших эпох. Узкие улочки переплетались, образуя запутанный лабиринт, хранящий секреты столетий. Башни церквей возносились к небесам, символизируя духовную стойкость горожан. Я выскочил на улицу, чтобы отдышаться, чтобы хоть как-то осмыслить происходящее. Но покой был недолог.
Через неделю меня пригласили на «неофициальную встречу» — записка с печатью, доставленная курьером без опознавательных знаков. Место — загородный клуб, куда простым смертным путь заказан. В зале с высокими потолками и портретами исторических деятелей я увидел его — Григория Андреевича Воронова, влиятельного политика, чьи речи транслировали на всю страну.
— Рад, что вы пришли, — произнёс он мягко, но взгляд оставался холодным. — Ваш ум — редкое явление в наше время. Мы могли бы использовать его… в правильных целях.
Степные ветры, что трепали мои волосы в долгих странствиях по бескрайним просторам Российской Федерации, принесли с собой не только пыль дорог, но и мудрость, выкованную в огне испытаний. Четверо в чёрных балахонах двинулись ко мне и встали рядом с достаточно ясными намерениями. Я замер, переваривая услышанное и увиденное. Я уже и драться от усталости не мог.
— В каких именно? — я старался говорить ровно, хотя пальцы непроизвольно сжимались.
Воронов улыбнулся:
— Вы ведь работаете над чем‑то грандиозным. Двадцать первая задача, не так ли? Мы знаем о ваших исследованиях волновых структур сознания. Представьте, какие возможности откроются, если направить это… в нужное русло.
Я побледнел, осознав, что этому человеку известно о двадцать первой волне и этих исследованиях. Перед глазами промелькнули фрагменты наших экспериментов: графики волновых частот, записи реакций испытуемых, схемы воздействия на массовое сознание. Я ощущал себя проституткой, загнанной в бордель. Мой разум, истерзанный травмой и искажённый лёгкой шизофренией, теперь видел мир иначе, сквозь призму псилоцибинового сознания, что я обрёл в своих скитаниях. Внезапно двое из стоящих рядом в балахонах схватили мне сзади руки, а двое встали передо мной по бокам. Григорий Андреевич подошёл ко мне ближе. Он сделал паузу, давая словам осесть во мне, как ядовитой пыли. Всё это вдруг обрело новый, пугающий смысл. Подобные ситуации постоянно открывали мне новые грани бытия. Он явно меня знает.
— Направить? — переспросил я. — Или подавить? Вы хотите контролировать, а не понимать. Моя задача — не служить чьим‑то амбициям, а раскрыть потенциал человеческого разума.
— Ты использовал… наркотики? — прошептал я. — Чтобы усилить эффект машины? Виктор делал прямо тоже самое… это же безумие! Мы создавали инструмент для изучения, а не для манипуляции!
Я видел уже свои похороны, как древние курганы хранят тайны забытых цивилизаций, как реки несут свои воды сквозь тысячелетия, неся с собой отголоски прошлых эпох, так меня явно скоро унесут без гроба и далеко. Я вырвался.
Лицо Воронова на мгновение исказилось, но он быстро взял себя в руки:
— Наивно. Мир управляется не идеалами, а балансом сил. Присоединяйтесь к нам — и получите ресурсы, защиту, признание. Откажетесь… сами понимаете.
Он шагнул ко мне, сжал кулаки:
— Изучение — это роскошь, которой у нас нет! Мир катится в пропасть, и нам нужны радикальные меры. Ты слишком осторожен, слишком чист, чтобы понять: иногда цель оправдывает средства.
Я встречал людей, чьи глаза были полны мудрости и человечности, и тех, кто потерял себя в лабиринтах собственного разума. Поняв, что новая атака неизбежна, я вновь вступил в бой, достав из кармана свой нож. Как мне это надоело… Я молчал, чувствуя, как внутри закипает гнев. Они видели во мне инструмент, а не человека. Я отступил к окну, глядя на город за стеклом. Я научился читать знаки природы, понимать шёпот ветра и язык звёзд. Их «предложение» было замаскированной угрозой. Это «предложение» конкурировало с долгосрочной мотивацией человека в естественном течении его жизни, не осознанной до того момента, пока человек не постигнет, чем всё может закончиться. Так что ни в каких отношениях не стоит улыбаться, если фокус смещён с настоящего уровня на что‑то скрытое и не разработанное, так как выращен народ на уровне именно таких отношений – не представляющих собой просто ничего.
— Вы говорите… Воронов. Вежливо, но прямо как мой коллега.
— Я рад, что вы понимаете, что я не просто предлагаю вам партнёрство, а ставлю условия.
— Главное моё молчание в раздумьях не трактуйте моим согласием на это.
Но в тот же вечер, возвращаясь домой, я встретил тех, кто действительно верил в мою работу. Двадцать первая минута разговора только усилила психологический эффект: в атмосфере повисло напряжение, ощутимое даже на расстоянии.
Дома я думал об этом всю ночь — появление такой формулировки в ходе переговоров не могло быть случайным, это указывало на продуманную стратегию. Двадцать_первая минута принесла неожиданный эффект: может, по утрам жители ощущают холодные струны психологических перемен в атмосфере города. Думал долго: появление в одной из областей настоящего прорыва — это не пара случайных штук, а результат упорной работы. Трое молодых учёных — Анна, Михаил и Сергей — ждали у подъезда с моей мамой. Откуда она их привела мне было неведомо и, тем более я не представлял, как она меня нашла. Вслух имею возможность самого воспроизведения: мама сделала акцент на развитии навыков. Она очень сильно критиковала мою безалаберность и сказала, что я деградировал. Они знали о давлении со стороны Воронова и пришли не с пустыми руками. Мама подвезла на автомобиле нас всех к себе и накрыла на стол.
— Мы изучили ваши записи, — сказала Анна, протягивая папку с пометками. — И поняли главное: вы ищете не власть, а гармонию. Мы хотим помочь.
Михаил добавил:
— У нас есть доступ к старой лаборатории за городом. Там можно продолжить эксперименты без надзора.
Сергей просто улыбнулся и протянул руку:
— Мы с тобой. До конца.
Их слова ударили сильнее, чем угрозы Воронова. В них не было расчёта — только искренность и готовность рискнуть ради идеи.
Я посмотрел на них — на этих троих, решившихся бросить вызов системе ради истины, — и почувствовал, как напряжение последних недель отступает. Впервые за долгое время я улыбнулся по‑настоящему. Назад пути уже нет, так как решается вопрос о безвозвратном уходе моём из этого города в полиции, однако стали заметны первые признаки ухода мамы отсюда скорее. Она планировала переезд в другой город. Я молча кивнул. В тот момент я осознал, что наша дружба, наши совместные исследования — всё это осталось в прошлом. Но вместе с болью утраты пришло и новое чувство: ясность, понимание того, что я должен делать дальше. Что встречающим рассвет с открытым сердцем судьба дарит новые возможности — я понял и, улыбаясь будущему, творил своё настоящее сегодня.
Я сидел у печи в доме Марфы, кутаясь в грубое шерстяное одеяло. Тело всё ещё ныло после последней стычки с убийцами — рёбра болели при каждом глубоком вдохе, левая рука почти не слушалась из‑за пореза, а в висках пульсировала тупая боль. Отравление ядом давало о себе знать: временами мир расплывался перед глазами, звуки смешивались в хаотичный гул, а реальность переплеталась с видениями.
Старшина сидел напротив, помешивая ложкой травяной отвар. Его взгляд скользил по моим ранам — он видел больше, чем я хотел показать.
Старшина.
— Ну‑ка, дай посмотрю плечо. Опять кровоточит?
Я.
— Пустяки. Заживёт. Главное, что голова на месте. Пока ещё.
Старшина (хмуро).
— «Пустяки»… Ты еле на ногах стоишь. И это после того, как тебя чуть КАМАЗом не раздавили. А до этого — джип, трое ночью… Кто следующий? Четвёртый? Пятый?
Я.
— Виктор в прошлом мне прямо сказал: «Мне достаточно докладной на нас, и я её читал хотя бы, а к тебе столько претензий и к голове твоей, что оказавшим нам право действий необходимо причинить боль уже, а то её причинят минимум тебе». Вот и выполняют.
Старшина (вздохнул).
— Значит, не просто так гоняются. Есть за что. Но ты ведь не отступишь?
Я.
— А куда отступать? Назад — здесь, в городе, где меня ждут с пулями. Вперёд — неизвестно что. Остаться здесь? Но тогда они придут сюда. К Марфе. К тебе. К тем, кто дал мне кров.
Он помолчал, поставил чашку на стол и посмотрел мне прямо в глаза.
Старшина.
— Ты всё время говоришь «они». А кто они? Те, кто боится, что ты раскроешь их игру? Или те, кто хочет использовать твою машину в своих целях?
Я.
— И те, и другие. Моя «машина гармонического резонанса» — это не просто устройство. Это доказательство, что люди могут объединяться без страха и принуждения. А им нужно, чтобы мы боялись. Чтобы подчинялись.
Старшина.
— Так почему не бросить? Сжечь чертежи, разбить железки — и жить спокойно. Пасти овец, косить траву, рыбу ловить. Разве плохо?
Я (горько усмехнулся).
— Потому что тогда я стану таким же, как они. Побеждённым. Сломленным. Я столько лет шёл к этому открытию — через унижения, через боль, через предательство. Если сейчас отступлю, значит, всё было зря.
Я поднял взгляд на Старшину. Он сидел, сцепив руки, и смотрел куда‑то в угол избы. В его лице не было осуждения — только понимание и какая‑то тихая, глубокая сила.
Старшина.
— Знаешь, когда я в горах заблудился, думал — всё, конец. Но выжил. Не потому, что сильный, а потому, что знал: если сдамся — значит, зря жил. Ты сейчас на том же перевале. В шаге от пропасти или от вершины.
Я.
— Ты всегда находишь нужные слова. Даже когда я сам себя не слышу.
Старшина.
— Потому что я вижу, что ты делаешь. Не просто «железки собираешь». Ты пытаешься дать людям надежду. А это страшнее любой бомбы для тех, кто привык править страхом.
Я помолчал, прислушиваясь к себе. Боль в рёбрах, слабость в руках, туман в голове — всё это было, но где‑то за гранью. Внутри, вопреки всему, теплилось что‑то твёрдое. Уверенность, что я на верном пути. Пиздец, смотрим дальше: я должен отметить идеалистических черт в этом человеке, что касается бессознательного психики многих, но мне уже тяжело подмечать в людях одно и тоже.
— Ты ведь мог бросить меня в степи. Или сдать тем, кто платит. Но вместо этого лечишь, кормишь, прикрываешь спину. Почему?
Старшина (пожал плечами).
— Потому что кто‑то же должен. Иначе мир совсем сгниёт.
Мы замолчали. За окном шумел ветер, где‑то вдали лаяла собака. Марфа вошла с новой порцией отваров, улыбнулась нам устало, но тепло.
Постепенно боль отступала — не полностью, но достаточно, чтобы дышать ровнее. Видения больше не накатывали волнами, а звуки перестали сливаться в хаос. Я чувствовал, как силы понемногу возвращаются, а разум проясняется.
Настали спокойные дни.
Но длилось это недолго.
Я чувствовал, как пульсирует висок — очередной приступ головной боли накатывал волной. Отравление давало о себе знать: перед глазами плыли тёмные пятна, руки дрожали, а в ушах стоял противный звон. Я шёл по тёмному переулку, прижимаясь к стене, когда услышал шаги за спиной.
Обернулся — трое в чёрных куртках, лица скрыты масками. В руках — компактные импульсные пистолеты, модели новейшей разработки. Я узнал их: оружие, созданное для подавления массовых беспорядков, но модифицированное для точечного поражения. Где Виктор их раздобыл? Наверняка через свои связи в оборонном комплексе.
Первый выстрел прозвучал неожиданно — импульс прошёл в сантиметре от моей головы, опалив волосы. Я бросился за груду ржавых контейнеров, едва успев увернуться от следующего разряда.
«Они не хотят убить сразу, — мелькнуло в голове. — Хотят взять живым. Для допроса. Или для показательного устрашения».
Один из наёмников обошёл с фланга. Я услышал его шаги — тяжёлые ботинки глухо стучали по асфальту. Выглянул из‑за укрытия: он целился, сосредоточенно прищурившись.
Я рванул вбок, перекатился через кучу битого кирпича. Второй выстрел — и контейнер за моей спиной заискрил, оплавляясь в месте попадания.
— Не убегай, инженер, — раздался хриплый голос. — Виктор обещал хорошую награду за твою голову. Живую или мёртвую — уже не так важно.
Третий наёмник появился слева, отрезая путь к отступлению. Я оказался в ловушке. Сердце билось так сильно, что, казалось, вот‑вот выпрыгнет из груди. Головокружение усиливалось, перед глазами всё плыло.
«Если останусь на открытом пространстве — конец», — подумал я.
Метнулся к старой трансформаторной будке — её толстые стены могли защитить от импульсов. Наёмники бросились следом. Один из них выстрелил на бегу — разряд задел плечо, и руку пронзила острая боль. Я стиснул зубы, заставляя себя бежать дальше.
Добежал до будки, прижался к стене. Дыхание сбилось, пот струился по лицу. В кармане куртки нащупал небольшой пульт — последний шанс. Это был экспериментальный модуль управления волнами, собранный мной наспех из деталей машины контроля поведения. Я настроил его на частоту, вызывающую перегрузку нейронных связей.
«Работает только в радиусе действия резонатора, — вспомнил я. — До него ещё метров триста…»
Выглянул из укрытия. Наёмники приближались осторожно, держа оружие наготове.
— Выходи с поднятыми руками, — приказал тот, что был впереди. — Или мы тебя поджарим.
Я глубоко вдохнул, активировал модуль и рванул вперёд — прямо на них. Они открыли огонь, но я уже двигался зигзагами, уворачиваясь от импульсов. Один разряд задел бедро — нога онемела, но я продолжал бежать.
Добравшись до перекрёстка, я резко свернул к старому водонапорному баку — там, под ним, был спрятан резонатор. Наёмники не отставали.
Активировал связь с резонатором. Система загудела, набирая мощность. Я успел отбежать за угол здания, когда волна пошла — не видимая, но ощутимая, как удар воздуха.
Наёмники замерли. Один схватился за голову, застонал. Второй закричал, выронил пистолет. Третий упал на колени, сжимая виски. Их лица исказились от боли — волна перегружала мозг, вызывая дезориентацию и панику.
Я стоял, тяжело дыша, наблюдая за их мучениями. Они больше не были угрозой — лишь жертвами технологии, которую я когда‑то помогал создавать.
Пошатываясь, я направился прочь. Голова раскалывалась, тело отказывалось слушаться, но я шёл. Шёл, зная, что сделал выбор — не убивать, а обезвредить.
Тихо я триповал, когда наступали такие неосознанные стремления к познанию — что-то я выращивал своим изобретением, но что пока ещё не знал.
Дома у Марфы и Андрея я смотрел на отражение в зеркале, пытаясь разглядеть себя настоящего. Человек, ставший учёным благодаря своему таланту и упорству, но вынужденный идти путём тьмы, потому что иначе невозможно было разобраться в происходящем.
Моя работа оказалась краденой. Идеи, разработки, расчёты — всё оказалось в руках другого человека. Его успехи стали моим провалом, его слава перечеркнула мою репутацию. Я мог бы принять поражение, смириться с утратой всего, чего достигал годами тяжкого труда. Но ведь он сам захотел большего — власти надо мной, контроля над моими открытиями.
Я знал, что пойманный однажды обманщик не остановится. Мне нужны были доказательства, объяснения, признания. Только поняв, зачем он пошёл против меня, почему решил присвоить чужое, я смогу обрести покой.
Потому что теперь дело было не только в науке, не только в славе или успехе. Это стало вопросом чести, справедливости, права сказать миру правду. Я выбрал путь возмездия, зная, что рискую жизнью. Потому что если ты теряешь уважение к себе самому, теряешь смысл существования. С тех пор видишь: я отмечаю значительным развитие ситуации, так как наступила полная пизда, и отпала необходимость в том, что было раньше. Отметаешь былое и просто двигаешься дальше.
Независимо от всего, я готов повторить: бессознательные импульсы в сознании были, но я врал о развитии событий.
Уже минуло несколько дней с тех пор, как я впервые увидел врагов Виктора. Четверо профессиональных убийц ждали меня на улицах родного города, прячась в тени подъездов и переулков. Проходя мимо очередных домов, я понимал, что моё путешествие близится к концу. Я шёл навстречу своей судьбе, зная, что единственный выход — победа или гибель.
Воспоминания о прошлом терзали мою душу. Ранения, нанесённые коллегами, остались памятью, усиливающейся в моменты стресса. Шрамы, оставшиеся на теле, напоминали о проделанных экспериментах и унижениях. Система, породившая подобное зло, разрушала человеческие жизни, делала из талантливых учёных пешек в игре амбициозных политиков и дельцов.
Машина гармонического резонанса, разработанная мной, хранилась в тайнике, ожидая запуска. Мой прорыв в волновой физике мог перевернуть мир, но коллеги решили уничтожить меня, отобрать мои труды и славу. Угроза убийства и шантаж заставили покинуть лабораторию, отправиться в путешествие по стране, скрываясь от преследований.
Вчера ночью я почувствовал острую боль в плече, вызванную изменением климата. Жуткое состояние охватило меня, тревога росла с каждой минутой. Сознавая опасность, решил пойти прогуляться по улицам, осмотреться и развеять тревогу. Однако улица встретила меня враждебно: четверо мужчин с оружием вышли из подъезда, заблокировав дорогу.
Время замедлилось, каждый шаг звучал громко, словно удар сердца. Моё сознание лихорадочно пыталось найти выход, но шансов выжить практически не оставалось. Один из нападавших выстрелил первым, остальные присоединились. Пули пролетали мимо, задели плечо, грудь, ногу. Я понял, что пришло время заплатить за грехи прошлого.
Последние минуты жизни промелькнули перед глазами: детство, учёба, первая любовь, разочарования и успехи. Потом наступила темнота, я потерял сознание, провалившись в бездну. Однако судьба распорядилась иначе: меня нашли прохожие, оказали первую помощь, доставили в больницу. Врачи смогли спасти мою жизнь, но цена оказалась высока — я получил тяжёлую травму головы, повреждён позвоночник, утрачена память.
Сейчас, в больнице, я лежу на койке, смотрю в потолок и думаю о будущем. Никто даже не стал разбираться что со мной произошло. Ахуе, надо знать: те неосознанные процессы развития всё же были, и возможности оставались. Но я упустил их…
Меня выписали из больницы утром, когда туман ещё висел над городом плотной пеленой. Врачи сказали, что состояние стабилизировалось, хотя внутренние повреждения остались необратимы. Я подписал бумаги, взял лекарства и вышел наружу, чувствуя, как свежий воздух обжигает легкие.
Андрей ждал меня у входа, прислонившись к стене. Лицо его выглядело усталым, но в глазах читалась искренняя радость. Он крепко пожал мне руку, ничего не говоря, и повел к машине. Ехали молча, слушая монотонный гул мотора и редкие звуки просыпающегося города.
Марфа встретила нас дома, приготовив горячий чай и бутерброды. Она сидела напротив, внимательно всматриваясь в мое лицо, словно хотела убедиться, что я действительно живой. Ее волосы были собраны в простой хвост, а на губах играла легкая улыбка. Я подумал, что впервые за долгое время чувствую себя в безопасности.
Вечером, лежа в кровати, я долго смотрел в потолок, перебирая в памяти прошедшие события. Воспоминания о нападениях, больницах, страхе и одиночестве смешивались в голове, образуя причудливый калейдоскоп образов. Я думал о Викторе, о его стремлении контролировать меня, о том, как легко он присваивает чужие заслуги и ломает судьбы. Мысленно прокручивал варианты дальнейших действий, взвешивая шансы на успех и поражение.
Утром следующего дня я решил действовать. Надо было восстановить контроль над ситуацией, вернуть себе право распоряжаться собственной жизнью. Я собрал оставшиеся чертежи и записи, спрятал их в надежном месте и написал письмо Виктору. В письме ясно изложил свои требования и предупредил о последствиях невыполнения условий. Отправив письмо, я почувствовал облегчение — наконец-то сделал первый шаг к освобождению.
Через несколько дней Виктор ответил. Предложение было ожидаемо невыгодным, но я отказался, предложив альтернативу. Началась игра нервов и ожиданий, в которой каждый ход имел значение. Я понимал, что ставки высоки, но отступать не собирался.
Время шло, и постепенно ситуация начала меняться. Появлялись союзники, находились единомышленники, готовые поддержать меня в борьбе против Виктора и его сторонников. Вместе мы разрабатывали план, строили стратегию, готовились к решающему противостоянию.
Наконец наступил день, когда все должно было разрешиться. Я встал рано утром, надел чистую рубашку и посмотрел в зеркало. Человек, смотрящий оттуда, изменился — в его взгляде появилась уверенность, а в лице — твердость. Я знал, что делаю правильное дело, что борюсь не только за себя, но и за тех, кто верит в справедливость и честность.
Перед выходом из квартиры я остановился у двери и произнес фразу, ставшую для меня своеобразным девизом:
— Надо визжать громче: меня окружают материалистические взгляды компании, и надо повторить ещё раз, блядь.
Эти слова отражали мое внутреннее состояние, мою решимость идти до конца, несмотря ни на что. Я словно бы вернулся в лучшую часть своего прошлого, когда ещё работал в компании. Я открыл дверь и шагнул навстречу новому дню, навстречу неизвестности и возможностям, которые ждут каждого, кто отваживается бросить вызов системе и бороться за свое право жить свободно и достойно.
Я вспомнил эту мысль снова… Она как дежавю становилась чёткой в моей голове… «Природа психического, прямо как блядь, как все женщины мне открывалась, формируя оказавшим нам поддержку новые препятствия». Меня не поймёт никто, кто не постиг бессознательные процессы психики именно людей… Никогда не может случиться так, чтобы неосознанные записи исчезли, и необходимость в них тоже исчезла. Эти мысли крутились в голове моей, словно замкнутый круг, накладываясь на события последних недель.
Казалось, будто всё повторяется, словно бесконечный цикл страданий. Виктор так и не прекратил преследование. Я сидел на кухне в квартире Марфы и Андрея и смотрел в окно. Главная моя проблема глубже: Виктору мало моей технологии, но что именно ему нужно я просто не мог понять. За окном клубился туман, затянувший улицы города. Я задумчиво тер пальцами чашку чая, пытаясь собрать мысли в кучу. «Почему именно я?» — этот вопрос звучал в голове чаще всего. Ведь машина контроля масс сознания, над которой я работал, должна была принести пользу обществу, предотвратить войны и конфликты. А теперь эта технология стала инструментом шантажа и насилия. И новой машиной получается также… Она становится инструментом устрашения наёмных убийц. Не в людях ли самих проблема? Они просто так хотят пользоваться тем, что я делаю.
Андрей вошёл в кухню, тихо присел рядом, протянул мне сигарету. Мы молча курили, наблюдая за танцующими тенями за окном. Тишину нарушила скрипучая дверь спальни, откуда вышла Марфа с тарелкой горячего супа. Она поставила её передо мной, ласково потрепала меня по плечу, как маленького пацана.
— Тебе надо больше отдыхать, — сказала она мягко. — Ты выглядишь усталым.
Я улыбнулся ей благодарно, стараясь прогнать мрачные мысли. Однако вскоре воспоминания вернулись, словно волны прибоя, захлестывая разум. Именно тогда я понял, что единственный способ победить Виктора — лишить его возможности воздействовать на своё сознание, перестать психологически на его действия так остро реагировать. Но это легче сказать, чем совершить по отношению к любому агрессору. Это умеют лишь переговорщики-профессионалы, останавливающие экстремистские нападения толп и я не являюсь таким. Мне нужен этот высший навык дипломатии, но как мне не испытывать гнев на человека, подсылающего мне наёмных убийц?! С тех пор отпала потребность в воспроизведении памяти на прежнем уровне, и я имею новый поворот событий. Этот вопрос не поставил мне тупик, а напротив, я всё же взял это направление развития. Каждый день я упражнялся держать в узде свою агрессию и делал упражнения из айкидо, хоть само это боевое искусство не по мне. Мне приглянулась здесь именно философия, говорящая о том, что перед победой врага, нужно научиться держать свой гнев. Злобу. Любовь в узде и контроле. Однако я даже восприятие врагом кого-либо был склонен ныне считать манипулятивным выбросом реакции, а не своим даже мнением. Враг – это слишком близкий статус. Враг – это ровно что, родня дальнего типа. Своим врагом я кого-попало и делать не стал. Именно врагу ты доверяешь себя убить. Это разновидность близкого друга. И где тебя бросит близкий друг, враг может внезапно стать твоей поддержкой, передумав даровать тебе смерть. Такова жизнь… Мы не сможем никогда постичь глубину своих частых даже решений. Но это так в природе. Как хищник, убивая больную овцу спасает стадо, так твой злейший враг может оказать тебе огромную услугу, так и тот, кого ты считал другом, может оказаться твоим убийцей. Таковы люди. Кто вот честно скажет о себе? Я таких не встречал – люди практикуют от страха всегда притворство кем-то ещё.
Я начал действовать осторожно, проверяя каждый шаг дважды. Я знал, что вокруг я не замечаю множество опасностей, я знал, что я прав, но… как я себя гадко от этой правды ощущал… Установленные Виктором устройства связи были отключены, шифрование всех каналов усилилось. Но тут вмешались силы природы. Город оказался отрезанным от внешнего мира мощным штормовым циклоном, принесшим проливные дожди и наводнения. Дороги стали непроходимыми, связь прервалась, создавая дополнительное препятствие для нас обоих. Я теперь из города не мог сбежать, а он не мог меня здесь найти. Больше чем прежде была уверенность: я осознаю важнейшее в человеке, и это есть у многих людей. Но я не могу назвать это словами, так как в основной своей массе каждый человек лишь обычная загуда. Они много шумят и мало делают, проводя жизни в поисках рабов.
Это дало мне немного времени. Используя накопленный опыт в волновой физике, я разработал новую систему защиты, основанную на принципах естественного рассеивания волн. Это позволяло мне контролировать ситуацию даже в условиях хаоса стихии. Теперь каждая попытка Виктора установить с людьми манипулятивный контакт с моей первой машины заканчивалась неудачей. Так и в жизни, как с этими волновыми машинами: сигнал и приём. Ранее мы пытаемся понять других — их неосознанные сигналы, а ТНТ показывает, кто и как в богатстве триповал с использованием национальной символики.
Однако природа преподнесла ещё один сюрприз. Шторм неожиданно сменил направление, усиливая осадки и вызывая внезапные ливневые потоки. Я находился вдали от укрытия, вынужденный бежать по затопленным улицам, спасаясь от группы наёмников, пришедшей по следу информации своего работодателя (Виктора естественно, так как кроме него на это никто бы не пошёл). Вода поднималась стремительно, грозила смыть с ног любого, кто рискнёт остаться на месте. Думаете я паниковал? Я тоже триповал от чувства опасности. Больше триповал я от сложностей: я вижу сложного человека, а держать под контролем все вопросы трудно. Люди вообще, чем сложнее, тем больше вопросов создадут и больше от них прибудет опасного.
Вдруг я почувствовал себя беспомощным. Всё, чему я посвятил жизнь, оказалось бесполезным против неумолимой силы природы. Лишь чудом мне удалось добраться до убежища, промокшего до нитки и дрожащего от холода. Там, в темноте маленькой комнаты, я услышал голос Марфы, зовущий меня к столу. Её руки нежно обняли мои плечи, согревая теплом домашнего очага. Тепло, звук голоса, эхо… Эхо… Тихо может проявляться с ним материалистический эффект, или я кричу о своих представлениях.
Именно тогда пришло осознание. То, что сделал Виктор, могло стать концом истории, но оно же стало началом нового пути. Я решил не сдаваться, используя каждую возможность защитить свою свободу и независимость. Шаги вперёд будут осторожными, но уверенными. Потому что никогда не может случиться так, чтобы неосознанные записи исчезли, и необходимость в них тоже исчезла.