Казаки

Бог ты мой, почти шестьдесят лет прошло…
Жив был ещё мой дед Родион. Следующей зимой его не стало. Мама, его дочь, сперва через полстраны летала к нему по телеграмме «Приезжай зпт папа болен», а месяцем позже – хоронить. Быстро всё случилось.
А пока догорало лето в затерянном среди южных степей хуторе в три улицы под странным названием Кильчень, зажатым с одной стороны одноименной речушкой, невидимой в зарослях очерета, в с другой –железной дорогой в одну колею с желтой станцией под оцинкованной крышей. Теплыми сумерками, пропахшими полынным полем, пыльной дорогой и скошенной стерней, сидели мы с дедом на поваленном клене, который лежал тут испокон веку и был широк и прозрачен своим древним морщинистым стволом вмес то лавки для всех, кто хотел возле нашего двора присесть, передохнуть или поговорить с хозяином – Родионом Леонидовичем – о жизни вообще или о делах сегодняшних, ткавших невидимое полотно самой жизни в этом степном хуторе.
– А ты ж знаешь, внук, как называется то село за полем? – начал он, обращаясь ко мне шестилетнему и кивнул в сторону огней, мерцающих далече, у горизонта, пробивающихся через пирамиды тополей, через зыбкую испарину разделяющего нас поля.
– Голубовка.
– А знаешь ли, почему так называется – Голубовка? – и сам же ответил. – Не знаешь. А название казацкое. И вот что я расскажу тебе про казаков и про те стародавние време-на.
Настала тишина, будто он и не дед вовсе, а сам старый казак и неспешно набивает трубку-чубук самосадом, раскуривает его и сладко затягивался первым дымом. Дед не курил (врачи строго запретили), он только приноравливался рассказать мне свою сказ-ку. А в темноте звенели сверчки, да какая-то птица неугомонно клекотала в поле, да чуть шумел далекий большак.
– Лет эдак двести, а может и триста пришел сюда с самой Запорожской Сечи казак по имени Голуб. Лихой, говорят, был казак, да такой лихой, что даже в лихой Сечи не нашлось ему места. Кошем, то есть всем казачьим миром велели уйти ему из Сечи от греха дале. Что-то, видать, непотребное он сотворил, но не такое, за что секут казаки голову, значит не было ни предательства, ни богохульства. Может, поспорил с коше-вым или пошел против воли куреня. Неведомо. Говорят только, что пришел он сюда, в наши края и встал хутором со своей женой, сынами, дочками, людьми работными. Стал обживаться да осматриваться. Люди к нему стали приходить. Был он, видать, ка-зак крепкий, раз шли к нему люди. Приходили и оставались рядом. Беглые и служи-вые, кто сам, а кто и со товарищами. В общем, долго ли коротко ли, но стало у Голуба сабель за сто, а то и за двести под рукой. Можно, стало быть, идти «на дело», как гово-рят сейчас, а тогда говорили как-то по-другому, а как, я не знаю.
Дед замолчал. Совсем темно стало, в хате напротив зажгли свет. Сосед Колодько вы-шел зачем-то из летней кухни, переговариваясь с женой, баб Людой. Зашел назад. Кто-то невидимой тенью проехал по улице на велосипеде, только донеслось оттуда хрипловатое:
– Здравствуйте, Леонидыч.
Дед поднял руку, приветствуя растворившуюся тень. И продолжил.
– Нрав и правда был у Голуба нетерпеливый и неуемный. Но пришел он все же не один. А было с ним еще два казака, два его верных друга. Одного звали Кильчень – теперь ты знаешь, откуда пошло название нашего хутора, да и речки. Кильчень по-татарски, чтоб ты знал, значит куцый, короткий. Видать, парень этот был не высок, а может и совсем с тебя ростом. Вот и дали ему такое прозвище. Ты должен знать, внук, что в Сечи давали свои имена казакам, смешные и несуразные, если сейчас их слы-шать, а тогда жили легко, весело и прозвища давали такие.
– Так значит, Голуб поселился там, — дед махнул рукой за поле, — а Кильчень поселился тут, вроде рядом, а вроде как и на отдалении. Земель тогда было много, сюда руки царские не доставали, а если и доставали, то были не загребущие, как позже. Татарва заходила сюда, так для того и казаки, чтобы не пускать их дальше на земли россий-ские, ну, или – всяко бывало, что тут говорить – шли вместе с татарвой грабить куп-цов да города, если был богатый прибыток. Но главное было не в этом, а в том, что Голуб и Кильчень собрали тут свой курень, то есть отряд, и от них пошло местное ка-зачество, как видится.
Из темноты вышел другой сосед, Чупахин, грузный и медленный в движениях, чинно поздоровался с дедом и со мной, как с равным, сел рядом, но говорить не стал. Слы-шал на подходе, что дед Родион говорит пространно, перебивать досужим разговором не стал.
– А еще я тебе скажу загадку, которую ты, внук, разгадаешь, ты у меня мальчик ум-ный, сообразительный, в школе отличник. Загадка такая. Был с ними – как в сказке! – и третий сотоварищ. А вот ты теперь сообрази, какова была его кличка или призвище, как тут не назови, ну, имя его.
Я помню, что опешил от неожиданного поворота. Откуда мне знать, как казаки прозывали друг друга. Ну, Голуб, ну, Кильчень. Да, такие смешные имена.
Сосед Чупахин молча достал папиросу, громко ее помял, побил, как водится, огнем осветив лицо, зажег. Пошел противный и приятный дым «Беломора». И меня осенило!
– Пересада, дед?
– О, я ж говорил, что ты умом крепок, в меня весь пошел, внук! Пересада, конечно. Как моя фамилия и твоей мамки. С той поры уже больше чем полтора века прошло или два, а все наши с тобой родители и бабки с дедами, и их родители и так, наверное, до десятого колена, жили тут, в этих краях. И в одном селе и в другом. Но с такой фа-милией не затеряешься – все мы от одного предка, одного казацкого рода. С такой смешной да редкой фамилией. Ты сейчас хоть и с фамилией папы своего, но знать должен – казацкая кровь в тебе тоже есть, пересадная.
Дед замолк, сосед покуривал папиросу, я молчал.
***
Много лет спустя познакомился в ростовской командировке с лихим парнем. Звали его Александром и занимался он стройкой, а кроме того состоял он в местном казачестве. И была у него фамилия Пересада. Как так? А так. Стали допытываться – оттуда, с Кильчени его предки. Стало быть, родня.
И казацкое прошлое не пропало. Вот оно нашло себе выход. Так вот и вспомнил я рассказ деда Родиона и, конечно, сыну своему рассказал ее. И внукам, детям его. Пусть знают.