Февральские события 1917. Персидский поход и Григорий Семенов (Глава 24)

Глава 24
В середине января 1917 года в Петрограде начала работать «Петроградская конференция представителей стран Антанты», повестка дня которой касалась перспектив сотрудничества членов этого союза: России, Великобритании, Франции и Италии, — в военной компании наступившего года.
Однако, еще до начала работы, ее итоги были уже предопределены. До отъезда в Россию, представители делегаций союзников ознакомились, из «достоверных» британских источников, с документами, содержавшими декларации думских оппозиционных фракций, письмами и заявлениями лидеров партии «Союз 17 октября» (октябристов) Михаила Родзянко и Либеральной республиканской партии Александра Гучкова, донесениями британского посла в Петрограде Джорджа Бьюкенена и британских консулов в Таганроге, Николаеве, Мариуполе, Одессе и Владивостоке — о нестабильной политической обстановке в стране и возможности свершения «дворцовой революции», то есть «дворцового государственного переворота».
В желании «упредить» иностранных союзников от контактов с Императором Николаем II, чем поднять свою личную политическую значимость, Председатель Всероссийского Земского союза князь Георгий Львов, вручил Лорду Альфреду Милнеру, возглавлявшему на конференции «штатскую часть» британской делегации, свое заявления, в котором прямо утверждал, что если Император не проведет конституционной реформы, революция неизбежна. Более того, Львов указал даже конкретный срок ее начала — через три недели.
Итогами этой неофициальной информационной войны между царствующим Императором Николаем II и аристократами — «национальными патриотами» — оппозиционерами явились: Указ Николая II от 25 февраля 1917 года «О прекращении официальных заседаний IУ Государственной Думы», изданный сразу после окончания Петроградской конференции, и Отчет Лорда Альфреда Милнера, члена военного кабинета Премьер-министра Великобритании Дэвида Ллойд Джорджа, — О миссии в России (март 1917 года), в котором было указано, что широкие задачи и цели союзников в войне НЕСОВМЕСТИМЫ с идеями, лежащими в основе системы управления в России.
С последствиями этой политической неразберихи и «оппозиционного думского предательства», мне, подданному Российской империи, офицеру, пришлось «столкнуться» уже в отпуске, который я собирался провести со своими родными в Ревеле.
Глава 25
Я прибыл в Петроград поездом, в 20-х числах февраля 1917 года после получения Приказа об исключении из списков 1-ого Нерчинского казачьего полка Уссурийской конной дивизии. Город встретил меня сильным морозом, шквальным ветром с Финского залива, и грязными захламленными улицами. Через привокзальную площадь двигалась демонстрация, в шеренгах которой я смог различить куртки рабочих, тужурки студентов, шинели солдат и бушлаты матросов. Над площадью расстилалась сивушная пелена. Раскрасневшиеся пьяные лица орали: «Хлеба!», «Долой голод!», «Долой войну!». Жандармов нигде не было видно. Мне, непривыкшему еще к подобным зрелищам, стало не по себе. На вокзале было не протолкнуться. Толпы людей, с чемоданами, тюками и мешками сновали по платформе, стараясь сбить друг друга с ног. Надо было срочно искать «убежище» до отъезда в Ревель. Перебирая в памяти имена родственников и знакомых, живших до войны в Петрограде, у которых можно остановиться, я отбросил все, кроме одного, дядюшки Льва Яковлевича Штейнберга.
Поймав на привокзальной площади извозчика, я отправился на Лиговский проспект. Однако в парадном подъезде, встретивший меня швейцар, заявил:
— Господин! Профессор Штейнберг с сыном уже с полгода как уехали в Финляндию. А ключ от квартиры консьержу не оставили.
— Куда ж податься?- с горечью думал я.
И тут вспомнил о своем пребывании с дядей Эрнстом в «Гостевом доме» Петроградского охранного отделения жандармерии — Доходном доме Перцова, который располагался там же на Лиговском проспекте недалеко от дома дядюшки.
Вот и знакомое здание. Что ж, долой все предубеждения и предрассудки! Я взялся за ручку двери, но не успел ее открыть, как внезапно дверь распахнулась, и на меня налетел высокий мужик в гражданском пальто, кутавшийся в широкий вязаный шарф, закрывавший до глаз его лицо.
— Прочь с дороги! – завопил мужик.
Шарф сполз с его лица.
— Константин Иванович! Это я, Роман Унгерн-Штернберг! Вы помните меня?
— Господи, Роман! Что Вы здесь делаете?- он схватил меня за плечи, встряхнул и от неожиданного узнавания брови Глобачева полезли вверх.
— Я в Петрограде проездом, еду в Ревель, в отпуск. В конце марта должен явиться на Кавказ, к новому месту службы, в экспедиционный кавалерийский корпус генерала Баратова. Константин Иванович, нельзя ли снять номер в Вашем «Гостевом доме»? Мой поезд в Ревель только послезавтра.
— Роман, в «Гостевом доме» оставаться опасно. В городе уже третий день Всеобщая забастовка. Все жандармские отделения распущены. Многие служивые искалечены или убиты. А вместо городовых и околоточных, улицы города патрулируют «Отряды рабочей милиции» — гражданские, не имеющие ни знаний, ни опыта. Утром агенты мне сообщили, что восстали солдаты лейб-гвардии Волынского, Литовского и Преображенского полков. Восставшие заняли ключевые объекты: арсенал, почтамт, телеграф, вокзалы, мосты. Старые государственные структуры приказали «долго жить», а вместо них в городе «Двоевластие»: Петроградский совет рабочих и солдатских депутатов (Петросовет) и Временное Правительство.
— Так куда же мне податься? Может на вокзал? В толпе легче «раствориться»…
— Роман, тебе ни на вокзал, ни в гостиницу, ни в ресторацию в офицерском мундире нельзя — опасно. В Петросовете одни нижние чины, а мы, офицеры, у них, «мишень» номер один — «Убьют, не заворачиваясь». Самый ближний, неизвестный даже моим подчиненным, «схрон» для тебя и меня — это квартира твоего дядюшки Льва Яковлевича Штейнберга.
— Константин Иванович, перед тем, как идти сюда, в Ваш «Гостевой дом», я заходил по его адресу. Однако, швейцар, встретивший меня в парадном, сказал, что дядюшка с сыном уже полгода как уехали в Финляндию. А ключа от квартиры консьержу не оставили.
— Ха-Ха-Ха…узнаю своего «Стража»…Пойдем-пойдем… Ключи у него найдутся…
— А «Страж» не сдаст нас «рабочей милиции»?
— Не бойся. — Глобачев хитро прищурился. — Он мой родственник, Ротмистр Лигов.
— Константин Иванович, я помню, ротмистра Лигова, но он не был стариком…
— Так он в гриме…Хороший актер…- рассмеялся Глобачев.
— Хороший… — задумавшись, поддержал его я.
Глава 26
В квартире дядюшки было тихо. Окна завешены тяжелыми бархатными шторами. На мебель надеты серые льняные чехлы. Пыли практически нигде не было, — значит, квартира обитаема. Сняв верхнюю одежду, мы прошли в гостиную. Лигов, не снимая театрального реквизита – костюма швейцара и не смывая грим, растопил камин, быстро засервировал стол, расставив чайную посуду. Подал к столу нарезанный хлеб, перловую кашу с овощами и мед в креманках. В чашках дымился горячий травяной звар. В ванной мы умылись холодной водой, которая, к счастью, еще не была отключена, расселись за столом и перекусили. От усталости, меня потянуло в сон.
— Располагайтесь здесь, в гостиной. – услужливо произнес Лигов. — Это самая теплая комната. Лев Яковлевич, когда уезжал, то передал Константину Ивановичу ключи от квартиры и разрешил пользоваться ею и хозяйственной утварью.
Глобачев, сидевший в огромном старинном кресле, перед камином, склонил голову на грудь и сразу захрапел. Я улегся на диване, не раздеваясь, закрыл глаза, почувствовал, что меня укрыли одеялом, а потом наступила темнота…
Проснулся я от громких хлопков выстрелов за окном. В гостиной никого не было. Дрова в камине давно прогорели, и в комнате было прохладно. Натянув сапоги, стараясь двигаться как можно тише, я направился в прихожую. Приоткрыв входную дверь, услышал надтреснутый голос швейцара -«старика» Лигова:
— Господа, еще раз повторяю: никакого начальника охранки здесь нет. Я здесь служу без малого тридцать лет, неотлучно нахожусь на посту консьержа, замены у меня нет, идти мне некуда. И я не хочу, на старости лет, потерять это место работы.
— Где ключи от квартир? – раздался визгливый женский голосок. — На доске их нет.
— Госпожа, ключи у хозяев, а они разъехались. Последним, не так давно, уехал бывший сахалинский ссыльный и государственный преступник профессор Штернберг с малолетним сыном.
— Слышали о таком… И вообще, я не Госпожа, а Товарищ! Запомни на будущее…
На улице вновь прозвучали выстрелы.
— Товарищи! –раздался грубый мужской голос. — Там Вашего водителя убили!
— Хорошо, старик! – голос женщины зазвенел как надтреснутый колокольчик. — Продолжай нести службу! Мы еще встретимся.
Дверь в парадную с грохотом захлопнулась. Заурчал мотор отъезжавшей машины. Я прикрыл входную дверь в квартиру и, продолжая держать в руке пистолет, со вздохом опустился на стул.
— Роман Федорович, — услышал я «нормальный» голос Лигова, входившего в прихожую, — как Вы?
— Я в порядке… А Константин Иванович…
Лигов перебил меня:
— Он ушел на рассвете и попросил меня привести Вашу внешность в соответствующий для сегодняшней ситуации вид.
— И какую «личину» Вы мне предложите?
— ПЕРВЫЙ вариант — простого казака, возвращающегося после ранения из госпиталя в часть, в Ревель. Думаю, Вам несложно будет «перевоплотиться» в одного из своих подчиненных, Илью Курбанова или Андрея Пахомова.
— Откуда Вам известны их имена?
— Роман Федорович, не буду лукавить – из Вашего Досье. Тем более, казак Пахомов действительно после тяжелого ранения находился на излечении в «Лазарете Его Императорского Высочества Наследника Цесаревича и Великого князя Алексея Николаевича» в Зимнем дворце, и три дня назад был выписан. Пахомов демобилизован из армии по ранению. Это несложно проверить. Документы на его имя сюда сегодня вечером Вам принесут.
Есть ВТОРОЙ вариант: переодеть Вас в штатское платье, но не франта, а приказчика, приехавшего из Сибири. Документы также будут на имя Пахомова. Что Вы выберете? Прошу Вас дать ответ сейчас, так как в пределах получаса подойдет человек, которому я должен сообщить Ваш выбор.
— Меня устроит ВТОРОЙ вариант. В Петрограде я проездом, еду в Ревель из Николаевска-на-Амуре. Те места мне хорошо знакомы по службе. Направлен по заданию Товарищества «Добровольный флот» для изучения возможности провоза рыбопродукции из кеты и горбуши по железной дороге для сбыта на рынках, в центральных районах России, пока на поставки еще действует пониженный тариф, 25 процентов, за провоз. Конечной целью моей поездки определен Ревель. В нем, я должен найти поставщиков оборудования, из «союзников», для строящегося рыбоконсервного завода в Николаевске. Имеющийся на Камчатке и действующий с довоенного 1910 года единственный рыбоконсервный завод фирмы «Демон» оснащен производственными линиями, закупленными в Германии. А сейчас идет война, и необходимо найти новых партнеров, чтобы закончить оснащение строящегося завода. Вот такая «ЛЕГЕНДА». Устроит ли она господ-товарищей?
— Роман Федорович, я записал основные моменты Вашей легенды. Все передам по назначению. Не подскажите, в котором часу завтра отходит Ваш поезд с Варшавского вокзала?
— Согласно билету, отправление в 21час 30 минут.
— Позвольте записать данные Вашего билета.
— Пожалуйста, — я протянул ему билет.
— Спасибо.
Глава 27
Следующее утро началось с суматохи. Около 10 часов утра Лигов передал мне темно-синий костюм-тройку, белую рубашку и черные кожаные полусапожки на меху. Шинель заменило черное драповое полупальто с воротником из каракуля, а вместо папахи – шапка-пирожок также из каракуля. На удивление все подошло, как будто шили для меня.
— Это что, все театральный реквизит?
— Считайте, что так… И еще… для убедительности легенды… Вот Вам в дорогу… два «хвоста» соленой горбуши и две кеты холодного копчения. Не бойтесь, они небольшие и хорошо упакованы.
— Сколько я Вам должен?
— Роман Федорович, денег с Вас мы с Константином Ивановичем не возьмем, а вот услугой…
— Все, что в моих силах…
— Нам необходимо приютить на некоторое время в Ревеле одного человека –нашего агента -мужчину.
— Постараюсь Вам в этом помочь. А где я с ним встречусь и как узнаю, что это именно он.
— Не волнуйтесь. Он узнает Вас сам и скажет, что Он от «Лигова».
— Хорошо, – и мы рассмеялись.
Около 18 часов принесли документы на имя Пахомова Романа Федоровича с моей фотографией времен выпуска из училища, но не в форме Хорунжего, а в цивильном пиджаке и белой рубашке. Я, Алекс Ветров, а не только Роман Унгерн-Штернберг, был поражен искусной работе фотографов Охранного жандармского отделения по «обработке» снимка в стиле «фото-шоп», поскольку компьютеров в то время еще не придумали…
В быстро сгустившихся сумерках «служебная» пролетка домчала меня без приключений до Варшавского вокзала за полчаса до отправления поезда. Я «погрузился» в свое купе, положил на столик купленные на перроне у мальчишек-разносчиков газеты: «Правительственный вестник», «Русское слово», популярное бульварное издание «Копейка», — и начал их просматривать. А в душе все не унималась тревога:
— Что за агент придет от Лигова? Смогу ли оказать ему услугу, равную той, что оказали мне?
Где-то минуты за три до отправления, дверь в купе отворилась, и вошел человек, кутавшийся в большой вязанный шарф. Он бережно закрыл за собой дверь, присел, не раздеваясь, напротив меня на нижнюю полку, и я услышал знакомый голос:
— Добрый вечер, Роман Федорович! Я от Лигова…
Все мои страхи сразу рассеялись.
— Добрый вечер, Константин Иванович! Здравствуйте, уважаемый Агент!.. Рад Вас видеть в полном здравии! Надеюсь быть полезным, во время Вашего пребывания в Эстонии, в период моего отпуска.
— Благодарен, Роман Федорович, за понимание.
Поезд тронулся, и я, с тревожным чувством, стал ждать встречи с домом, в котором не был три года.
Глава 28
2 марта 1917года, ближе к полудню, поезд прибыл в Ревель. В отличии от Петрограда, привокзальная площадь и прилегавшие к ней улицы города были немноголюдными и чистыми от мусора. Вот и дом Отчима. Нас встретил мой младший брат, Константин, демобилизованный по ранению из армии, работавший, как и до войны, инженером-путейцем на Николаевской железной дороге и, по-прежнему, бывший холостяком. Готовкой еды и уборкой в доме занимались две приходившие женщины: кухарка Марта и горничная Агата.
— Господа, — обратился я к обоим Константинам. — Как мне обращаться к Вам двоим, чтобы не перепутать? Константин Иванович, Вы не против, если при нашем неофициальном общении, я буду называть Вас по Отчеству – Иванович.
— Я не возражаю, — рассмеялся Глобачев, — тем более я старше каждого из Вас, но на три года моложе вашего дядюшки Эрнста.
Глобачев быстро влился в наш мужской семейный коллектив. За ужином он весело рассказывал скабрезные мужские анекдоты и даже помог брату вытирать вымытую посуду. Мне этот «процесс» не доверяли, так как передаваемая братом мокрая тарелка, — одна, из нескольких, «по мановению палочки» выскользнула из моих рук на пол и, конечно, разбилась.
В предрассветной мгле, утра 3 марта, Константин и Иванович ушли из дома: первый – на работу, второй – «по делам», обещая вернуться к полудню. А меня назначили «дежурным» – для возможной связи по домашнему телефону.
Константин возвратился первым. Мы расположились в гостиной.
— Роман, я принес напечатанный «Манифест народам Эстонии»(“Manifeft Eestimaa rahwastele”),- сорвал этот листок с афишной тумбы. Послушай, и он начал читать: Органы Государственной власти Российской империи в Ревеле прекратили своё существование. Завтра, 3 марта, в 17 часов, в Городском театре состоятся выборы в Ревельский Совет рабочих и солдатских депутатов. При себе иметь документ, подтверждающий личность. В общем, — продолжил Константин, — Эстония стремится стать самостоятельным государством — РЕСПУБЛИКОЙ, а не маленькой российской Эстляндской губернией. Только вот какой будет эта республика? Ведь эстонцы всегда занимались только выловом рыбы, а остальное – производство, образование, торговля – получено из Императорской России и только благодаря Монархии в России. А с «чернью» в Советах мне не по пути, поэтому я на выборы не пойду. А Ты пойдешь на выборы?- вопросительно взглянув на меня, спросил брат.
— Нет, не пойду. Я давал клятву верности Государю Императору Николаю II, а не пьяной «голытьбе».
Не успел я закончить говорить, как в гостиную вошел Глобачев. Он был мрачнее тучи.
— Господа! – прохрипел он. — Вчера Император Николай II ОТРЕКСЯ ОТ ПРЕСТОЛА в пользу своего брата Михаила Александровича. А сегодня Михаил Романов ОТКАЗАЛСЯ ПРИНЯТЬ ВЛАСТЬ, заявив, что сделает это только по РЕШЕНИЮ УЧРЕДИТЕЛЬНОГО СОБРАНИЯ!
И Глобачев матерно выругался.
— Получается, что в стране БЕЗВЛАСТИЕ? — воскликнул Константин.
— Почему? – перебил его Глобачев. — СЕГОДНЯ наступил КОНЕЦ ТОЛЬКО МОНАРХИИ В РОССИИ. Король умер… Да здравствует король! Свято место пусто не бывает…
В гостиной наступила тягостная тишина.
— Что Вы будете делать дальше?- обратился к нам Иванович.
— Исполнять присягу, — ответил я. – В связи с возникшими обстоятельствами мне необходимо срочно отправляться к новому месту службы, в город Керманшах на западе Персии, в корпус генерала от кавалерии Николая Баратова.
— А мне, — продолжил Константин, — как гражданскому служащему — инженеру-путейцу, а не отставному штабс-капитану 3-й артиллерийской бригады, придется продолжить работу по специальности в Ревеле, на Николаевской железной дороге. Правда, после твоих еще довоенных рассказов, Роман, я мечтаю, поехать попутешествовать за Урал, в Сибирь или на Дальний Восток. Думаю, сейчас в Азии спокойнее, чем в Европе. Константин Иванович, Вы останетесь в Ревеле или назад, в Россию?- спросил Константин.
— Если не откажете мне в «постое», то еще дня на три я бы хотел Вас «потеснить» – ответил Глобачев.
— Я не возражаю, чтобы Вы скрасили мое «холостяцкое» житье и на более длительный срок –рассмеялся брат.
— Спасибо, Константин,- серьезным тоном ответил ему Глобачев.
Глава 29
Зимой и весной 1917 года, на Кавказском фронте наступило относительное затишье. Бедственное положение экспедиционного корпуса, сложившееся из-за небывало суровой зимы, низкого уровня логистических связей по управлению материальными, информационными и денежными потоками, усугубившими проблемы со снабжением соединений продовольствием, фуражом, боеприпасами, медикаментами и связью, привели к фактической изоляции корпуса от основных сил Кавказского фронта.
Британцы, союзники по Антанте, не давали командованию Кавказским фронтом «продыха», настаивая на осуществлении русскими наступательных действий по оказанию помощи тем или иным своим британским подразделениям, попавшим в затруднительное положение от турецких войск или курдских отрядов.
Русские военачальники, в лице генералов Баратова и Юденича, противились исполнять требования британцев, ссылаясь на отсутствие подтверждений из императорской Ставки о согласованной дате начала общего наступления против турецких войск, а также поступлений от союзников вооружения и продовольствия, которыми они обязывались обеспечивать экспедиционный корпус по секретному Англо-франко-русскому соглашению от 18 марта 1915 года.
После отречения от престола Императора Николая II, в течение апреля-июня 1917 года от новой власти, Временного Правительства, никаких указаний об изменении условий во взаимоотношениях с союзниками, британцами, не поступало.
Вынужденный затяжной тупик, вызванный наступившей позиционной войной, где ни одна из сторон не могла добиться решающего прорыва, бои местного значения, сводившиеся к изматывающим перестрелкам, усугубляли психологическое состояние войск и развязывали руки большевистским агитаторам в их деятельности по разложению армии. Между тем, командование экспедиционным корпусом, чтобы не потерять уже практически наполовину деморализованный личный состав, приступило к подготовке наступательной операции от Урмийского озера через Ревандуз на Моссул, осуществляя диверсионные акции и зачистки территорий, прилегавшие к направлению главного удара.
Глава 30
Я приехал в Гюльпашан, Ставку 3-ей Забайкальской казачьей бригады, утром 1 апреля 1917 года. В расположении 3-его Верхнеудинского полка, на контрольно-пропускном пункте (КПП), в комнате отдыха дежурных, я привел себя в порядок: умылся, побрился, переоделся и пошел представляться командиру. Каково же было мое удивление, когда я увидел командира полка — Полковника Оглоблина Прокопия Петровича, первого учителя в начале моего офицерского становления, казачьего наставника и старшего товарища.
— Здравствуй, Роман Федорович, — сказал Оглоблин, — вижу ты повзрослел, возмужал, возведен в есаулы, награжден Георгием…А как с твоим «ПОРОКОМ»? Перерос? «Залетов по пьянке» не будет?
Я знал, что Оглоблин «режет правду-матку в лицо», но от его вопросов мне стало не по себе.
— Господин полковник, кривить душой не буду, сложно…
Оглоблин перебил меня.
— Твой сослуживец по Нерчинскому полку, подъесаул Семенов Григорий Михайлович, перешедший в мой полк два месяца назад, рассказал, что ты был, якобы, осужден уголовным судом из-за пьяной выходки, за которую тебя лишили «Золотого» оружия. Это правда?
— Да, правда.
— А что за человек этот, Семенов?- осторожно спросил Оглоблин.
— До моего перевода в «Конный отряд особой важности» я несколько раз видел его в штабе полка. Он был адъютантом у Врангеля Петра Николаевича, но лично с Семеновым я знаком не был.
— Мне хотелось бы узнать побольше об этом человеке, тем более, что его троюродный брат, полковник Семенов Дмитрий Фролович – командир нашей 3-ей Забайкальской казачьей бригады, практически в открытую «протежирует» своему родственнику.
— Прокопий Петрович, я не «доносчик», но постараюсь составить о Григории Семенове свое мнение и сообщить его Вам.
— Роман Федорович, где Вы остановились?- перевел Оглоблин тему разговора.
— Пока нигде.
Тут в кабинет постучали.
— Войдите.
В кабинет вошел человек среднего роста с широкими «развернутыми» четырёхугольными плечами, крупной фигурой. На плоском монгольском лице сияли карие глаза. Я узнал его. Это был бывший адъютант командира 1-го Нерчинского полка Подъесаул Семенов Григорий Михайлович. Он на мгновение смутился, но затем еще больше выпрямился. В его облике чувствовалась уверенность в собственной силе. Губы тронула лукавая улыбка.
— Господин полковник, Вам «личное» донесение от командира бригады.
Брови у Оглоблина поползли вверх, пальцы левой руки непроизвольно сжались в кулак. Но он быстро «сбросил» с себя удивление и забрал конверт из рук Семенова, не проронив при этом ни слова.
— Господа, Вы оба свободны, — только и сказал он.
Мы были готовы выйти из кабинета, но Прокопий Петрович произнес:
— Господин подъесаул, Вы говорили, что знакомы с есаулом Унгерн-Штернберг. Он приехал сегодня утром. Помогите ему с бытовым устройством и расскажите о правилах внутреннего распорядка городка.
— Так точно, — ответил ему Семенов.
И мы вышли из кабинета командира полка.
Глава 31
Я обратил внимание, что идущие нам навстречу штабные офицеры и казаки старались не смотреть в глаза Семенову и огибали «по дуге» его массивную фигуру. Мне показалось это странным. Но… разберусь потом.
— Думаю, нам не надо представляться, Роман Федорович, — сказал Семенов, когда мы вышли из здания штаба полка. — Заочно мы знакомы по Нерчинскому полку.
Я ничего не ответил. И он сразу перевел общение на другую тему.
— Вы уже получили приказ о назначении в сотню?
— Не успел. Вы вошли, когда я только начал представляться.
— А где Ваши вещи?
— В «дежурке» на КПП.
— Пройдемте в казарму, я покажу Вам освободившуюся комнату. Ваши вещи перенесут потом.
Мы вошли в одноэтажное здание, типа барака, недалеко от плаца. В небольшом холле нас встретил дежурный казак.
— Голубчик, — по-панибратски, расточая улыбку, произнес Семенов. – Комнату погибшего есаула Рогозина убрали?
— Так точно.
— Проводи в нее есаула Унгерн-Штернберга, — продолжил Семенов, — а затем, направь свободного казака на КПП, чтобы принес в комнату вещи есаула. Роман Федорович, я должен отлучиться по службе. Дежурный познакомит Вас с распорядком дня, покажет, где расположены столовая, лазарет и клуб. А вечером, если у Вас будут вопросы, милости прошу ко мне. Моя комната рядом с Вашей.
Он отвернулся и пошел прочь.
Глава 32
Отведенная комната мне понравилась. Она располагалась недалеко от входа в казарму и была около 12 квадратных метров. Из мебели в ней не было ничего лишнего: койка, небольшой стол, два стула, шкаф под одежду. Окно выходило в сторону плаца. На столе стоял подсвечник со свечой.
Незадолго до обеда меня вызвал полковник Оглоблин.
— Роман Федорович, прости, что не дал отдохнуть. Я получил приказ: полком штурмовать Ханакин и отвлечь на себя как можно больше турецких сил от Кут-эль-Амара. Надо тебе сказать, что этот городок, как «кость в горле». В прошлом году мы не смогли его взять. На мое донесение в штаб бригады о необходимости пополнить полк живой силой и средствами получил ответ, что никаких новых сил и средств мне дать не могут, так как их не имеется в распоряжении главнокомандующего. Сегодня перед бригадой поставлена задача о выручке, как всегда, союзников, британцев, оказавшихся в критическом положении. Полк должен заранее примириться с неизбежными потерями и трудностями. Наступление назначено на послезавтра, 4 апреля. На глубокую разведку у полка два дня. Добираться до Ханакина часов 8, так как расстояние между нами приличное, около 90 километров. К сожалению, сведения о системе обороны, добытые полковой разведкой – противоречивы. Языка не удается взять. Нужны свежие данные. Приказ о Вашем зачислении в полк подготовлен, но думаю, лучше его пока не оглашать. Не все спокойно в «датском королевстве».
— Господин полковник, я Вас понял. Разрешите ознакомиться с личным составом разведгруппы и сверить первичные данные карт полковых разведчиков за месяц.
— Зачем? Ведь мы переносим все оперативные данные на общую карту. Вы подозреваете «утечку» в моем штабе или предательство среди разведчиков?
— Пока не знаю, но надо проверить.
— Я смогу выделить Вам, в помощь, человека три, не больше…
— Прокопий Петрович можно незаметно посмотреть на тренировку разведгруппы?
— Конечно. Они сейчас на площадке.
Мы вместе вышли из здания штаба и прошли к тренировочному полю. Под ногами шуршала мелкая галька. День перевалил за полдень. Солнце палило нещадно. Вот и заборчик, отделявший место тренировки от основного поля. На площадке находилось девять человек. Разведчики парами выходили на ее середину, там был ринг, огороженный канатами, для спарринга. А один человек стоял, наблюдая. Я присмотрелся. Это был молодой высокий плотный мужчина. Он покачивался с пятки на носок. Его большой палец был подоткнут под свой ремень. Я чуть не закричал от узнавания.
— Это Платов! Хорунжий Илья Платов, мой бывший заместитель из команды разведчиков — «ПЛАСТУНОВ» в 1-ом Амурском казачьем полку.
Первым моим порывом было броситься к своему бывшему подчиненному, но Оглоблин удержал меня:
— Роман Федорович, не надо. Я понял, что Вы высматриваете будущих сопровождающих в вылазке. Но скажу Вам сразу: Платова не отдам. Он — Сотник, Ваш ученик. Он остался последним из офицеров-наставников для «пластунов». Двое остальных погибли при невыясненных обстоятельствах.
— Прокопий Петрович, позвольте мне посмотреть личные дела разведчиков, включая погибших.
— Не возражаю, правда, времени у Вас только сегодня до вечера. Роман Федорович, чтобы не было ненужных «разговоров», я сейчас представлю Вас команде как «проверяющего» из корпуса.
С Оглоблиным мы вышли на тренировочную площадку. Я встал в стороне, прикрытый широким плечом Командира полка.
— Стройся, — выкрикнул Платов. Разведчики выстроились в шеренгу.
— Здравствуйте! – прогудел Оглоблин.
— Здравия желаем, Ваше Высокоблагородие! – рявкнул строй.
— Представляю Вам Георгиевского Кавалера есаула Романа Федоровича Унгерн-Штернберга. Некоторые из Вас знают его по службе в Забайкальском казачьем войске. Роман Федорович прибыл с проверкой из штаба корпуса. Поэтому сегодня Вы в его распоряжении. Продолжайте занятие. Не буду Вам мешать.
После этих слов, Оглоблин развернулся и пошел в сторону штаба полка.
Глава 33
Я обвел взглядом шеренгу и вдруг увидел улыбающуюся физиономию Ильи Курбанова. Притворившись, что он мне незнаком, я сделал казаку «предупредительный» знак – «Внимание», значение которого знали только мои «казаки сопровождения»: он и Пахомов.
В конце шеренги промелькнуло второе знакомое лицо. Меня словно ошпарило кипятком. Но я сразу отвернулся — в шеренге стоял Станислав Родзалевский, мой «неофициальный заместитель» по диверсионной операции под Млаву-Цеханув, когда я готовил группу парашютистов — «циркачей» — «гуттаперчевых» мальчиков.
— Каким образом этот германский шпион оказался здесь? Как он сбежал из-под стражи или его освободили? Неужели сыграл «обманный» внешний вид этого «несовершеннолетнего» или вновь манипулирование сознанием, гипноз, или предательство?
Мысли, словно бешеные, метались в голове. Я обернулся к Платову и громко произнес:
— Господин Сотник, я наблюдал за тренировкой по рукопашному бою Ваших людей в спарринге, работают прекрасно. Но, чтобы ни у кого не возникло сомнений, в их мастерстве, Вы не будете возражать, если я сам выберу следующих «спарринг-партнеров»?
— Не возражаю. – Платов заулыбался. – Господин Есаул, думаю, Ваши сомнения напрасны.
— Что ж, надеюсь, что Ваши бойцы не разочаруют меня.
И я назвал номера Курбанова и Родзалевского, стоявших в шеренге.
— Номер четыре и номер шесть – два шага вперед, — громко гаркнул Платов.
Когда участники поднимались на ринг, я сделал Курбанову знак «Чужой». Казак понял меня без слов.
Первым атаковал Родзалевский. Его попытка перевести бой в партер закончилась неудачей. Курбанов, проведя мощный захват, не только положил противника на лопатки, но провел точный удар в голову, вырубив у Родзалевского сознание.
— Курбанов, — заорал Платов, — ты его убил?! Доктора!..
— И веревки, — прокричал я вслед удалявшемуся бойцу.
А сам, воспользовавшись суматохой, схватил лежавшие на лавке полотенца и проскочил между канатами на ринг. Курбанов, тем временем, перевернул Родзалевского, находившегося все еще без сознания, на живот и зафиксировал его руки полотенцами.
На площадке воцарилась тишина. Прибывший буквально через десять минут, врач вывел Родзалевского из состояния обморока. Тот открыл глаза. Курбанов посадил его на пятую точку.
— Ну, здравствуй, Станислав, — улыбаясь, сказал я. — Или как тебя теперь называть?
Родзалевский опустил голову. В это время на площадке появились двое сотрудников контрразведки, которые заменили полотенца, стягивавшие его руки на наручники, а затем увели «шпиона» в штаб полка.
— Ваше Высокоблагородие! Роман Федорович, что это значит?! – вскричал обескураженный Платов.
— Илья Николаевич, здесь сейчас прошло задержание германского шпиона. – сказал я, как можно спокойнее. — Все подробности о его деятельности Вам сообщат в контрразведке полка.
Я повернулся к Курбанову, и мы, никого не стесняясь, обнялись.
— Командир, Ваше Высокоблагородие! Я знал, что мы встретимся. А Андрюху полностью списали по ранению. Он вернулся в свою станицу под Красноярском – на глазах у казака заблестели слезы.
— Как тебе служится, Илья? Ползать еще не разучился?
— Господин есаул, я с Вами хоть где проползу!
— Ладно, отдыхай! Спасибо, казак, за службу!
Повернувшись к Платову, все еще окончательно не пришедшему в себя от случившегося, я показал ему рукой следовать за собою в штаб полка.
Глава 34
Месяц Шавваль, длившийся с 21 марта по 18 апреля 1917 года, был праздником разговения, месяцем, когда мусульмане раздают милостыню просящим, когда вспоминают ушедших в иной мир близких и родных.
На вылазку я отправился вместе с Ильей Курбановым и Андреем Камаловым, офицером контрразведки — толмачем, под видом шиитских паломников, посещающих святилища святых — мазаров и двигавшихся к особо почитаемому святому месту в Кербелу, где находился мавзолей убитого Омейядами в 680 году н.э. третьего имама Хусейна.
Наша одежда имела самый непрезентабельный «цветастый» вид и состояла из длинной белой рубахи (камиса), под которой были надеты такие же шаровары, как у городских жителей. Поверх подпоясанной рубахи был наброшен длинный полосатый «туркменский» халат (абу). На головах непривычно громоздились платки (кефие), закрепленные жгутом (агалем), и дважды обмотанные им вокруг макушки. Нам пришлось срочно учиться порядку надевания этого головного убора. За полтора часа учебы у нас стало немного получаться, чему были несказанно рады. На ногах плотно сидели сандалии.
Лошадей мы оставили на постоялом дворе в 3-х километрах от Ханакина. Мы шли в город, который русские войска под командованием генерала Николая Баратова не смогли взять в июне прошлого 1916 года.
В предрассветный час апрельского утра, мы подошли к Ханакину. С каждым часом нашего продвижения воздух становился все плотнее, над дорогой висело марево. Жара усиливалась. Со слов Камалова, в Ханакине, в результате прошлогоднего наступления не осталось целым ни одного оборонительного сооружения, только руины. Создание укреплённой линии обороны для предотвращения прорыва противником, по данным разведки, не было завершено. Однако его заявление вызвало у меня сомнение: я знал, что германцы были мастерами маскировки, но ничего не сказал.
Несмотря на ранний час, на дороге в город было немало народа. Толкались спешащие куда-то паломники, важно прохаживались сержантские патрули турок. На мосту Алванд, соединявшему восточный и западный берега реки Хелуан, протекавшей по городу, нам повстречался «смешанный» патруль. Его команда состояла из унтер-офицера-немца и двух капралов-турок. В отличии от моих спутников, имевших смуглую кожу, черные волосы, карие глаза, я был «аномалией»: голубоглазым, белокожим блондином, не вписывавшимся в эту «стандартную» внешность, да еще со знанием «фарси» на уровне кабульского «рынка» 70-х годов ХХ века. «Официальных» документов, подтверждавших наши личности при возможной проверке патрулем, у нас, конечно, не было. Отрепетированным движением мои спутники прикрыли меня своими плечами. Я напрягся, скорчился и судорожно схватился за рукоять кинжала, висевшего на поясе под халатом. Немец посмотрел на нашу троицу с подозрением. Однако Камалов, как будто почувствовав этот взгляд, оглянулся и заголосил:
— Господин, подайте просящему, — и скорчил кислую физиономию.
— Пошел вон, — и германец пнул «просившего» в живот сапогом, подошва которого была набита гвоздями-грунтозацепами. Затем «патрульный» отвернулся к нам спиной и продолжил свое движение. Капралы-турки неодобрительно взглянули на немца, но ничего не сказали. Андрей Камалов упал на землю, схватившись за раненый живот, и скорчился от боли в позе эмбриона. На его рубашке проступили капельки крови. Мы с Ильей бросились к нему, подняли на ноги и помогли дойти до стоявшего невдалеке, на обочине, постоялого двора. Дверь открылась, и на порог выскочил паренек. Он замахал рукой, приглашая нас войти. Мы втащили Андрея в помещение, положили на лавку. Хозяин постоялого двора Али, отец мальчика, предложил позвать лекаря. Я согласился.
— Мухаммед, сбегай к лекарю Гасану. Пусть он придет.
Мальчик выскочил за порог. В зале появилась женщина. Она подала Курбанову глиняную плошку с водой, добавив в нее яблочный уксус, подала тряпку и ушла. Илья стал обтирать влажной тряпкой, смоченной в этой воде, тело бесчувственного товарища, пышущее жаром. Как мне показалось, Мухаммед вернулся быстро, через полчаса.
— Отец, лекарь Гасан требует, чтобы раненого привезли к нему.
— А что еще он требует? – гневно вскричал я.- Каштаны из огня! Может этого лекаря притащить сюда…
— Господин, — промолвил Али, — лекарь — уважаемый человек. Его возраст старше, чем у Пророка Мухаммеда.
— А где живет этот уважаемый человек?
— На другом конце города.
— Мухаммед, а как ты так быстро сбегал и вернулся? – Обратился я к мальчику. Или ты «не добежал» до лекаря?
— Добежал по крышам, — тихо прошептал паренек.
— Али, у тебя есть телега?
— Да, Господин.
— А можно в ней отвезти раненого к лекарю? Я заплачу.
— Господин, места в телеге немного, двоим в ней будет очень тесно. Я сам управлюсь с лошадкой и расплачусь с лекарем, если дадите мне денег. – Его глаза алчно сверкнули. И еще… Вы чужой и похожи на алемана – германца.
Он был прав. Но отдавать Али деньги мне не хотелось. И тут меня осенило.
— Хорошо. Тебя будет сопровождать мой родственник Илия. Я передам ему деньги, и он заплатит лекарю.
Когда Али, Илья с раненым Андреем в телеге отправились в путь, я обратился к Мухаммеду.
— Послушай, Мухаммед, боюсь, что я дал Илие мало денег, чтобы заплатить лекарю. На улицах, шатается много народа. Как бы мне побыстрее добраться до лекаря? Может ты поможешь пробежать мне по крышам? Скажи, выдержат ли крыши мой вес?
Мальчик внимательно оглядел меня и серьезно сказал: Выдержат.
Глава 35
Наше путешествие по крышам проходило на удивление спокойно. Обзор с плоских крыш Ханакина на предместье и находившиеся там участки, с замаскированными проволочными заграждениями, пулеметными гнездами, ходами сообщений, изнутри города, точнее тыла, были как на ладони. Я двигался нарочито медленно, ступая осторожно и показывая мальчику, якобы, свой страх перед высотой. Он же, как молодой архар быстро и легко перепрыгивал с одной крыши на другую.
— Мухаммед,- сказал я, театрально задыхаясь, — ты держись от меня подальше и смотри, чтобы никто чужой нас не заметил.
— А почему?
— Я же взрослый, и мне не пристало бегать по крышам. А если заметят, то скажешь, что я — твой дядька и хочу отобрать заработанные тобой деньги.
Я вложил в ладонь мальчика два медяка. Он покраснел.
— За что?
— За то, что не скажешь чужим правду, о моем страхе высоты.
Он посмотрел мне в глаза и с удовлетворением качнул головой в знак согласия.
Благодаря этой уловке, я спокойно делал отметки на карте, пришитой с изнанки к боковому разрезанному шву рубахи, прикрываемому халатом.
Как я и предполагал, денег, данных Илье, в оплату работы лекаря, оказалось недостаточно, поэтому объяснение моего «похода по крышам» в глазах мальчика и его отца выглядело достоверно.
Лекарь «поколдовал» над раненым, произвел руками какие-то манипуляции и вынес вердикт: необходим покой, постельный режим и питье из трав.
— Надолго?- поинтересовался я,- и можно ли забрать его сейчас?
— Если Вы хотите, чтобы больной умер, то не возражаю.
— Почему Вы говорите о возможной смерти?
— Потому что, пока сложно предугадать, каковы будут последствия от яда, занесенного в организм паломника через раны. Вы можете оставить больного у меня. Оплата – пять медяков в день. А можете отвести обратно к Али. Сколько возьмет он за постой – не знаю.
Скрипя зубами, я согласился оставить Андрея у лекаря.
Мы вышли всей компанией на улицу и возвратились на постоялый двор, где я расплатился с Али и купил у него немного хлеба и вяленого мяса.
— Ваше Высокоблагородие, — зашептал Курбанов, когда мы вышли из постоялого двора. – День на закате. Получается, что мы провалили задание?
На его лице отразилось страдание.
— Нет, Илья. Отметки на карту внесены. Спасибо крышам Ханакина…
Когда в быстро сгущавшихся сумерках мы достигли наших передовых постов, то с удивлением увидели того германца, который пнул в живот Андрея Камалова. Он по-приятельски болтал с начальником пропускного пункта, не обращая на нас никакого внимания. Не раздумывая, я выхватил из-за пояса пистолет и выстрелил ему в ногу. Курбанов, выскочив из-за меня, заломил шпиону за спину руки. Наши действия были стремительными и для всех неожиданными. Воцарилась тишина. На КПП ввалился офицер контрразведки, с которым я столкнулся вчера, при аресте Родзалевского.
— Ваше Высокоблагородие, господин Есаул! Что Вы себе позволяете? Стреляете в мирного паломника!
— Поручик, держите, этой сволочи, ноги! Осторожно стащите с него сапоги – на их подошвах набиты отравленные гвозди-грунтозацепы.
Офицер побледнел. Курбанов в это время уже вязал германцу веревкой руки. Вместе с контрразведчиком он стащил со шпиона сапоги. В голенище одного из сапог был пришит чехол для маленького ножа, похожего на скальпель, а в чалме обыскивающие нашли булавку с рубином. Острие у этих металлических изделий были обработаны ядом.
Как я узнал позднее от офицеров контрразведки, из-за революционных событий в России, фронт на «персидском» направлении фактически «просел»: русское командование было отвлечено внутренними процессами, противостоянием с большевистскими солдатскими ячейками. Поэтому турецко-германским «патрульным» нередко удавалось не только «пробраться» вглубь территории, которую занимали русские войска, но и проводить за собой небольшие курдские отряды в их диверсионных рейдах и даже помогать закрепляться на захваченных «новых» рубежах.
Также было выяснено, что наш «ядовитый» германец шел на встречу с Родзалевским. Согласно закону военного времени, они оба были расстреляны на следующий день.
Глава 36
4 апреля, после артиллерийской подготовки, конный корпус генерала Баратова «взял реванш» за неудачное наступление в июне 1916 года и занял Ханакин.
После взятия города, в направлении Кызыл-Рабата была выслана казачья сотня, соединившаяся там с английскими войсками. Таким образом, приказ командира корпуса полком был выполнен.
Нездоровый влажный климат Месопотамии, способствовал распространению в войсках заболевания малярией, что вынудило командование корпусом отвести в мае 1917 года свои части в более благоприятные по климатическим условиям горные районы Персии. Для наблюдения за турками и для связи с британцами были оставлены только две сотни казаков.
В это же время на территории, подконтрольной русским войскам и в их составе, по ИНИЦИАТИВЕ Высшего командования, развертывались формирования добровольческих дружин, набранных из ИНОРОДЦЕВ.
В качестве ИНСТРУКТОРОВ, для приведения родовых дружин, разнородных по составу, не знавших дисциплины, во что-то, более-менее похожее на воинские соединения, привлекались русские офицеры, части которых «разложились» под влиянием пропаганды и агитации большевиков.
По РЕШЕНИЮ КОМАНДИРА КОРПУСА Семенова Дмитрия Фроловича, я и Григорий Семенов были привлечены в КАЧЕСТВЕ ИНСТРУКТОРОВ к этой работе.
Семенов, знавший с детства монгольский и бурятский языки, участвовал в формировании бурят-монгольского отряда. Знание языков, дружеские связи с бурятами, пользовавшимися влиянием в своем народе, облегчало команде, в которую он входил, организационную работу.
А у меня, как всегда, все было с «чистого» листа, кроме наличия небольшого опыта в подготовке разведгрупп инородцев — монгольских кочевников.
Официальное решение о создании 1-го Ассирийского стрелкового батальона было принято на уровне Высшего российского командования и оформлено Приказом Начальника штаба Верховного Главнокомандующего от 19.12.1916 г. № 1759. Батальон официально формировался с 19.12.1916 г. (фактически с 1.03.1917) по 1.06.1917 включительно, численностью 800 бойцов. Данный приказ легализовал уже действовавшие ассирийские дружины в составе русских войск. Основной задачей корпуса была работа по нивелированию взаимодействия между влившихся в него дружин инородцев с действующими русскими подразделениями. Как бывший командир разведгруппы казаков-Пластунов, я был привлечен к данной деятельности в составе «Ассирийского стрелкового» батальона. Он стал отдельной частью 7-го отдельного Кавказского армейского корпуса, сформированного по штату Кубанского «пластунского» батальона.
Первой особенностью в формировании ассирийского батальона было то, что вместо «сотенного» построения, он имел обычное ротное. Батальон насчитывал 4 роты — симбиоз пехотной и казачьей части. Звания почти у всех его чинов были пехотными и лишь у некоторых, казачьими. В КАЗАЧЬИХ ЗВАНИЯХ в батальоне служили только те военнослужащие, которые занимали батальонные должности уже будучи казачьими офицерами. Так что мое казачье звание ЕСАУЛ – осталось при мне.
Второй особенностью было наличие в каждой роте неофициальной специфической должности — «МЕЛИК РОТЫ». Ее занимал «племенной» вождь или его представитель. Для ассирийского ополченца-горца почти всегда авторитет его племенного вождя был непререкаем, и в первую очередь он подчинялся именно ему, а не командиру роты. Такое положение подрывало не только авторитет командира, но и основу армейского единоначалия. А для амбициозных племенных вождей власть над своими соплеменниками-ополченцами была важной и привычной, которую они не хотели никому уступать. Признавая общее главенство патриарха Мар-Шимуна, как главы ассирийской церкви и народа, племенной вождь, при этом, во многих вопросах самостоятельно руководил своими людьми в своих местнических интересах, вопреки планам боевых действий, разработанным русским командованием. Именно эта национально-региональная специфика являлась одной из причин дисциплинарных и управленческих проблем в батальоне.
Глава 37
Я не был ассирийцем, и на первых парах мне было сложно не только с пониманием языка общения, особенностями менталитета, но и разобраться в самобытности межродовых отношений.
Вероятно, своим жестким поведением по военной подготовке ополченцев, я не понравился «Мелику роты». А, возможно, кто-то целенаправленно «подсказывал» властолюбивому Мелику, что я происхожу из немецкого, то есть вражеского, баронского рода.
Через неделю мучений по военной подготовке основного состава роты, меня освободили от занятий и, как в насмешку, предложили заняться военной подготовкой отдельного взвода, состоявшего из 30 молодых ассирийских аширетных горцев РАЗНЫХ родов. Эти парни, ставшие совершеннолетними только в течение предыдущего и текущего годов, были отобраны и переведены из состава нестроевой роты в единый отдельный взвод — для обучения. Данный взвод был ОБОСОБЛЕННОЙ единицей, ПОДЧИНЯЛСЯ ТОЛЬКО Командиру Взвода без ВМЕШАТЕЛЬСТВА со стороны Мелика роты, что подтверждалось Приказом командира полка, согласованным с командиром корпуса, предводителем ассирийской дружины Аги Петросом и Маликом Хошаба.
— Роман Федорович,- вздыхая, произнес командир полка, вызвав меня к себе. – Принимай юнцов в обучение разведывательно-диверсионной работе, в качестве эксперимента. У тебя ведь есть опыт общения с молодежью. Сроками тебя почти не ограничиваю. Но хотелось бы получить первые результаты примерно через месяц-другой. Сам знаешь, какая политическая обстановка в войсках.
— А как же Предыдущий «наставник»? – спросил я.
— Он отстранен, как не справившийся. Уж больно своим поведением он напоминал юнцам курда, а у мальчишек в крови, как вулкан, «бурлит» тестостерон, поэтому в их сознание не так просто заложить основы воинской дисциплины. Но я надеюсь, что это тебе по плечу.
— Так точно, Ваше Высокоблагородие.
Я повернулся на каблуках и вышел из кабинета, где в коридоре встретил ухмыляющегося Семенова.
Я четко знал, что, как и мой предшественник, как бы я ни старался, вряд ли смогу справиться без помощи переводчика и преодолеть межъязыковой барьер в общении с подростками. Официальный переводчик в корпусе был один, но взаимопонимания у нас с ним не сложилось, так как я отказался ему «приплачивать». По ночам я заучивал часто употребляемые на аккадском языке фразы, однако при их произношении в процессе тренировок, у моих подопечных выступали от смеха слезы.
Странно, но если раньше изучение нового иностранного языка, с помощью Обруча, мне давалось легко, то сейчас, столкнувшись с древним мертвым аккадским языком, но его «живыми» горскими наречиями, я как будто стал беспомощным ребенком, начинающим осваивать слоги, чтобы научиться произносить слова. Я почувствовал, как истончается нить моей связи с Единым информационным полем Земли, которую мне подарил Обруч…Или что-то случилось с отцом?.. А может на мой мозг негативно влияет недостаток кислорода в горной местности и поэтому я плохо запоминаю? Под занавес этих гнетущих мыслей, я каждую ночь проваливался в сон. Остался только один выход: Мне нужно найти учителя, который поможет раскачать память, чтобы мог вспомнить знания и навыки моих прошлых воплощений. Но реально этот поиск был фактически невыполнимой задачей.
После проваленной, в очередной раз, тренировки, меня окликнул, взявшийся из ниоткуда, Оглоблин.
— Роман Федорович, ты еще живой? Не надорвался?
— Боюсь, Ваше Высокоблагородие, не сдюжу. Не хватает знаний этого «долбанного» языка.
— Не расстраивайся. Я уже направил запрос на «нашего» переводчика. Думаю, через два-три дня, все образуется.
На третий день, в ходе утренней тренировки с еще сонным личным составом, меня неожиданно окликнул звонкий мальчишечий голос.
— Ваше Высокоблагородие! Унтер-офицер 3-его Верхнеудинского полка 3-ей отдельной Забайкальской казачьей бригады Зано Сванидзе прибыл в Ваше распоряжение для прохождения службы.
Передо мною стоял седой, как лунь, 17-летний подросток. Я вгляделся в его лицо и узнал черты одного из моих несостоявшихся парашютистов-десантников – циркачей-гуттаперчевых мальчиков. Я выругался про себя. Неужели тени прошлого будут преследовать меня всю жизнь?
— Седьмой! – вырвалось из моей груди.
— Так точно, Ваше Высокоблагородие! Роман Федорович! Меня оправдали! Я прошел курс психологической реабилитации в Петрограде у Владимира Михайловича Бехтерева. По рекомендации Константина Ивановича Глобачева меня взяли в Николаевское кавалерийское училище, и я с отличием окончил ускоренные курсы. Для прохождения службы меня направили сюда, ведь мой род из племени Ванаи. В детстве, в семье, мы общались на аккадском языке. Это очень древний язык. А потом я учил турецкий, курдский и персидский(фарси).
У меня отлегло на душе. Хоть какая-то помощь, а то жди, когда соизволит появиться из корпуса высокомерный «зажравшийся» переводчик.
За моей спиной кто-то из подопечных ассирийцев что-то громко сказал. Все рассмеялись. Я не обратил внимания — все равно ничего не понял. Но тут услышал резкий, как сталь, голос Сванидзе. От той мощи гнева, что он «извергал», по спине побежали мурашки. Я обернулся. На меня смотрели белые, как мрамор, лица подопечных. Зано жестко подал команду, как я понял, «В две шеренги становись», и мои «анархисты», без слов, повиновались.
— Унтер-офицер! — Зано вытянулся в струнку. — Даю Вам 15 минут на переодевание в спортивную форму для продолжения тренировки. Подайте подчиненным команду: «Отдых», — на это же время.
Через 15 минут тренировка возобновилась. Я не узнавал своих подчиненных. Они старались четко выполнять за Зано упражнения. Уставшие, мокрые от пота, но улыбавшиеся от шуток Сванидзе, которые он мне синхронно переводил, мы отправились в столовую.
— Зано, где ты остановился?
— Пока на КПП. В казарме нет свободных мест. А лишних денег для съема квартиры у меня нет.
— Забирай вещи. Будешь жить у меня, пока не найдем тебе комнату.
После обеда, в мою небольшую комнату поставили еще одну койку, чем я удивил своего соседа, Григория Семенова. Мне было наплевать на его мнение и барские замашки, которые все чаще прорывались из него бурным потоком. Но я понял, что он стоит у открытой двери в мою комнату неспроста.
— Роман Федорович! Зачем Вам нужен этот «унтер»? В качестве денщика или для других целей? – Семенов широко осклабился и начал хохотать.
— Григорий Михайлович! Я оценил Вашу шутку. Освободится Ваша комната – унтер-офицер ее займет. А в отношении остального… Я же вместе с Вами посещаю салун «Мадам Жюли»… так что дуэли не будет, и я рассмеялся.
Семенов покраснел, как рак, повернулся ко мне спиной и вышел из казармы.
Глава 38
В начале мая 1917 года в целях усложнения специальных тренировок и для контроля за выполнением упражнений каждым подопечным, я разделил свой взвод пополам, по 15 человек, тренируя их по отдельности и в спарринге, уделяя много времени рукопашному и ножевому бою, все чаще вспоминая подготовку в советской армейской школе спецназа.
После двух случаев нападения на часовых, убитых из арбалета, в план тренировок вошла стрельбе из этого архаичного оружия. Как это не покажется смешным, но на высокогорной местности, где громкие звуки выстрелов из огнестрелов могут спровоцировать снежные лавины и камнепады, использование в разведке холодного оружия и арбалетов, на мой взгляд, было – предпочтительнее.
Экспериментальный «обособленный» отряд «молодняка» потихоньку втянулся в процесс тренировок, окреп. На «практику» нам разрешили выходить в небольшие рейды, находясь в арьергарде основных сил разведгрупп, как полка, так и корпуса. 8 и 10 мая мой взвод дважды участвовал в боях, прикрывая отступавших разведчиков, выносивших на себе раненых. Потерь и ранений в моем отряде не случилось. Бойцы действовали четко, в связке, прикрывая друг друга, не увлекаясь индивидуальными «разборками». За участие в спасении сослуживцев, четверо из моих подчиненных, в их числе и Зано Сванидзе, были награждены «Солдатским Георгиевским Крестом» 4-й степени. В моем отношении к Зано также произошли перемены. За месяц «плотных» вечерних занятий с ним аккадским языком, я раскачал свою память, все легче говорил на суржике аккадского и лучше стал понимать и общаться на турецком и курдском.
После участия в боях, за успехами моих подопечных все внимательнее стали приглядывать как Мелики роты, желая вернуть «заблудших неразумных овечек в стадо», так и представители ассирийской дружины под предводительством Аги Петроса.
В середине мая ко мне на тренировочную площадку зашел Григорий Семенов и без предисловия заявил:
— Роман Федорович, ты оказался Пророком, сегодня я возвращаюсь домой, в Россию, в 1-й Нерчинский полк для дальнейшего прохождения службы. Так что передай ключи своему «Подхорунжему».
— Григорий Михайлович, насколько я помню, Сванидзе, еще только унтер-офицер.
— Роман, ты совсем не интересуешься жизнью в полку, застрял на своих тренировках. Да, Сванидзе перепрыгнул через два звания, но идет война, и он награжден Георгиевским Крестом. В общем, Приказ подписан. Завтра на построении ему вручат погоны. Так что возьми ключи от комнаты и не держи на меня обиды. Я иногда, не подумав, выпускаю пар, а потом жалею, что без причины обидел человека. Прости.
Взглянув в его искрящиеся лукавством глаза и оглядев его фигуру, я воскликнул:
— Григорий Михайлович! Я вижу на Вас новые погоны…
— Да.- ответил он, подбоченясь. -Тем же приказом, что и Сванидзе, я из Подъесаула стал, как и ты, ЕСАУЛОМ.
— Поздравляю. Надеюсь, это не последнее Ваше воинское звание.
— Я тоже надеюсь…
Вечером он уехал. Спустя месяц я узнал, что в начале июня, по возвращении в полк, Григория Семенова неожиданно (!?) избрали делегатом на 2-ой Круг Забайкальского казачьего войска. Думаю, что слово «неожиданно» не соответствует действительности, так как Подъесаул Семенов пробыл в Персии менее полугода (с января по середину мая 1917). Ни с кем из прежних сослуживцев по Нерчинскому полку, с его слов, не общался. К формированию новых воинских подразделений — добровольческих дружин, набранных из инородцев, он был привлечен, как и другие офицеры корпуса, в качестве Инструктора; разговоров о переводе назад, в Нерчинский полк никогда не вел. И вдруг Семенов получил перед самым отъездом повышение в звании(!?). Но что у Григория Михайловича было не отнять, так это ум, хитрость и расчет. А может мой разум застлала зависть? Не знаю. Но только ощущаю душой, что между нами возникло отторжение, и все глубже становилось неприятие. И это странно, так как при подготовке к заброске, я, Алекс Ветров, встречал в исторических исследованиях повторяющееся, как под копирку, мнение, что Роман Унгерн-Штернберг и Григорий Семенов были чуть ли не близкими друзьями.
Участие в работе 2-го Круга Забайкальского казачьего войска стало для Григория Михайловича Семенова не просто формальной выборной процедурой, а новой ступенью в его жизни, началом политической деятельности в качестве «инициатора» по организации воинских формирований из представителей местных народов Забайкалья.
Глава 39
А тем временем под воздействием большевистской пропаганды и агитации Персидский фронт продолжал разваливаться, а русские солдаты в полку «не уставали митинговать».
Григорий Семенов был прав в одном: я мало интересовался внутренней жизнью в полку. Политические выступления не затрагивали мой инородческий взвод, так как знатоков аккадского языка в корпусе было наперечет. Подхорунжий Сванидзе, после нашей с ним беседы, агитаторов к себе и бойцам взвода не подпускал, а ко мне они не подходили, потому что… боялись, видя какие нагрузки переносят, тренируясь, мои подопечные, и какая во взводе жесткая дисциплина. В «холостяцких попойках», расслабленных раздавленных морально офицеров, утративших руководство своими подразделениями, я не участвовал – дал ЗАРОК… Для меня было главным только одно, чтобы возвращавшийся из рейда взвод не имел потерь.
В начале июля 1917 года на очередном расширенном совещании в корпусе с неофициальной юмористической Повесткой дня: Что делать? — мне была объявлена благодарность за хорошую выучку подопечных. В канцелярии корпуса, после совещания меня ознакомили с записью в Журнале военных действий штаба 7-го Кавказского отдельного армейского корпуса за июнь 1917 года о том, что во время отчетного периода в 3-м Верхнеудинском полку, Есаул Унгерн-Штернберг не только плотно контактировал с ассирийскими силами… но и сформировал из добровольцев-горцев отряд и с ними нес всю разведывательную службу впереди «митингующего полка»…Скупо, пафосно, но приятно…
Через два дня после этого совещания меня вызвал командир полка Оглоблин.
— Роман Федорович, вот и закончился наш эксперимент по обучению ассирийского «молодняка» тяжелому рискованному делу разведчиков-диверсантов. Весь Ваш взвод идет под руку Ага Петроса и Малика Хошаба. Они отправляются в горы Серай. На этом Ваша работа окончена. Я предоставляю Вам отпуск. Подхорунжего Сванидзе оставляю при себе – такой переводчик, как он, — всегда пригодится. Однако боюсь, что здесь, в Персии, мы с Вами больше не встретимся, так как, по «непроверенным данным», вскорости командованию предстоит начать вывод русского экспедиционного корпуса из Персии. Вы сильный человек, Роман Федорович! Пусть Ваша Звезда не знает заката…
— Благодарю Вас, Прокопий Петрович за все то, доброе, что Вы для меня сделали! Надеюсь, что эта наша встреча не последняя…
Продолжение следует.