Февральские события 1917.Персидский поход. Григорий Семенов. (Глава 24)

Глава 24
В середине января 1917 года в Петрограде начала работать «Петроградская конференция представителей стран Антанты». Ее повестка дня касалась перспектив сотрудничества членов этого альянса: России, Великобритании, Франции и Италии, — в военной компании наступившего года.
Однако, еще до начала работы, итоги Конференции были уже предопределены. До отъезда в Россию, представители делегаций союзников ознакомились, из «достоверных» британских источников, с документами, содержавшими декларации думских оппозиционных фракций, письмами и заявлениями лидеров партии «Союз 17 октября» (Октябристов) Михаила Родзянко и Либеральной республиканской партии Александра Гучкова, донесениями британского посла в Петрограде Джорджа Бьюкенена и британских консулов в Таганроге, Николаеве, Одессе и Владивостоке — о нестабильной политической обстановке в стране и возможности свершения «дворцовой революции», то есть «дворцового государственного переворота».
Но всех перечисленных «воинствующих» оппозиционеров превзошел Председатель Всероссийского Земского союза князь Георгий Львов. Он публично вручил Лорду Альфреду Милнеру, возглавлявшему на конференции «штатскую часть» британской делегации, свое заявления, в котором утверждал, что если Император в течение трех недель не проведет конституционной реформы, то произойдет революция.
Итогом этой «полулегальной» информационной войны между царствующим Императором Николаем II и аристократами — «национальными патриотами» — оппозиционерами явился: Указ от 25 февраля 1917 года «О прекращении официальных заседаний IУ Государственной Думы», изданный сразу после окончания Петроградской конференции, то есть Дума официально была распущена.
С последствиями этой политической неразберихи и «оппозиционного думского предательства», мне, подданному Российской империи, офицеру, пришлось «столкнуться» уже в отпуске, в который я направился в 20-х числах февраля 1917 года после получения Приказа об исключении из списков 1-ого Нерчинского казачьего полка Уссурийской конной дивизии, чтобы провести его со своими родными в Ревеле перед отправлением к новому месту службы.
Глава 25
Я прибыл в Петроград поездом. Город встретил меня сильным морозом, шквальным ветром с Финского залива, и грязными захламленными улицами. Через привокзальную площадь двигалась толпа, смутно напоминавшая демонстрацию, в шеренгах которой я смог различить куртки рабочих, тужурки студентов, шинели солдат и бушлаты матросов. Над площадью расстилалась сивушная пелена. Раскрасневшиеся пьяные лица орали: «Хлеба!», «Долой голод!», «Долой войну!». Жандармов нигде не было видно. Мне, непривыкшему к подобным зрелищам, стало не по себе. На вокзале было не протолкнуться. Толпы людей, с чемоданами, тюками и мешками сновали по платформе, стараясь сбить друг друга с ног. Надо было срочно искать «убежище» до отъезда в Ревель. Перебирая в памяти имена родственников и знакомых, живших до войны в Петрограде, у которых можно остановиться, я отбросил все, кроме одного, дядюшки Льва Яковлевича Штейнберг.
Поймав на привокзальной площади извозчика, я отправился на Лиговский проспект. Однако, швейцар, встретивший меня в парадном подъезде, заявил:
— Господин! Профессор Штейнберг с сыном уже с полгода как уехали-с в Финляндию. А ключ от квартиры мне -консьержу не оставили.
— Куда ж податься?- с горечью думал я.
И тут вспомнил о своем пребывании с дядей Эрнстом в «Гостевом доме» Петроградского охранного отделения жандармерии — Доходном доме Перцова, который располагался там же на Лиговском проспекте недалеко от дома дяди.
Вот и знакомое здание. Что ж, долой все предубеждения и предрассудки Кодекса воинской чести! Я взялся за ручку двери, но не успел ее открыть, как внезапно дверь распахнулась, и на меня налетел высокий мужик в гражданском пальто, кутавшийся в широкий вязаный шарф, закрывавший до глаз его лицо.
— Прочь с дороги! – завопил мужик.
Шарф сполз с его лица.
— Константин Иванович! Это я, Роман Унгерн-Штернберг! Вы помните меня?
— Господи! Роман! Что Вы здесь делаете?- он схватил меня за плечи, встряхнул и от неожиданного узнавания брови Глобачева полезли вверх.
— Я в Петрограде проездом, еду в Ревель, в отпуск. В конце марта должен явиться на Кавказ, к новому месту службы, в Экспедиционный кавалерийский корпус генерала Баратова. Константин Иванович, нельзя ли снять номер в Вашем «Гостевом доме»? Мой поезд в Ревель только послезавтра.
— Роман, в «Гостевом доме» оставаться опасно. В городе уже третий день Всеобщая забастовка. Все жандармские отделения распущены. Многие служивые искалечены или убиты. А вместо городовых и околоточных, улицы города патрулируют «Отряды рабочей милиции» — гражданские, не имеющие ни знаний, ни опыта. Утром агенты мне сообщили, что восстали солдаты лейб-гвардии Волынского, Литовского и Преображенского полков. Восставшие заняли ключевые объекты: арсенал, почтамт, телеграф, вокзалы, мосты. Старые государственные структуры приказали «долго жить», а вместо них в городе «Двоевластие»: Петроградский совет рабочих и солдатских депутатов (Петросовет) и Временное Правительство.
— Так куда же мне податься? Может на вокзал? В толпе легче «раствориться»…
— Роман, тебе ни на вокзал, ни в гостиницу, ни в ресторацию в офицерском мундире нельзя — опасно. В Петросовете одни нижние чины, а мы, офицеры, у них, «мишень» номер один — «Убьют, не заворачиваясь». Самый близкий, неизвестный даже моим подчиненным, «схрон» для тебя и меня — это квартира твоего дядюшки Льва Яковлевича Штейнберга.
— Константин Иванович, перед тем, как идти сюда, в Ваш «Гостевой дом», я заходил по его адресу. Однако, швейцар, встретивший меня в парадном, сказал, что дядюшка с сыном уже полгода как уехали в Финляндию. А ключа от квартиры консьержу не оставили.
— Ха-Ха-Ха…узнаю своего «Стража»…Пойдем-пойдем… Ключи у него найдутся…
— А «Страж» не сдаст нас «рабочей милиции»?
— Не бойся. — Глобачев хитро прищурился. — Он мой родственник, Ротмистр Лигов.
— Константин Иванович, я помню, ротмистра Лигова, но он не был стариком…
— Так он в гриме…Хороший актер…- рассмеялся Глобачев.
— Хороший… — задумавшись, поддержал его я.
Глава 26
В квартире дядюшки было тихо. Окна завешены тяжелыми бархатными шторами. На мебель надеты серые льняные чехлы. Пыли практически нигде не было видно, — значит, квартира обитаема. Сняв верхнюю одежду, мы прошли в гостиную. Лигов, не снимая театрального реквизита – костюма швейцара и не смывая грим, растопил камин, быстро засервировал стол, расставив чайную посуду. Подал к столу нарезанный хлеб, перловую кашу с овощами и мед в креманках. В чашках дымился горячий травяной звар. В ванной мы умылись холодной водой, которая, к счастью, еще не была отключена, расселись за столом и перекусили. От усталости, меня потянуло в сон.
— Располагайтесь здесь, в гостиной. – услужливо произнес Лигов. — Это самая теплая комната. Лев Яковлевич, когда уезжал, то передал Константину Ивановичу ключи от квартиры и разрешил пользоваться ею и хозяйственной утварью.
Глобачев, сидевший в огромном старинном кресле, перед камином, склонил голову на грудь и сразу захрапел. Я улегся на диване, не раздеваясь, закрыл глаза, почувствовал, что меня укрыли одеялом, а потом наступила темнота…
Проснулся я от громких хлопков выстрелов за окном. В гостиной никого не было. Дрова в камине давно прогорели, и в комнате было прохладно. Натянув сапоги, стараясь двигаться как можно тише, я направился в прихожую. Приоткрыв входную дверь, услышал надтреснутый голос швейцара -«старика» Лигова:
— Господа, еще раз повторяю: никакого начальника охранки здесь нет. Я здесь служу без малого тридцать лет, знаю хозяев в лицо, неотлучно нахожусь на посту консьержа, замены у меня нет, идти мне некуда. И я не хочу, на старости лет, потерять это место работы.
— Где ключи от квартир? – раздался визгливый женский голосок. — На доске их нет.
— Госпожа, ключи у хозяев, а они разъехались. Последним, не так давно, уехал бывший сахалинский ссыльный и «государственный преступник» профессор Штернберг с малолетним сыном.
— Слышали о таком… И вообще, я не Госпожа, а Товарищ! Запомни на будущее…
На улице вновь прозвучали выстрелы.
— Товарищи! –раздался грубый мужской голос. — Там Вашего водителя убили!
— Хорошо, старик! – голос женщины зазвенел как надтреснутый колокольчик. — Продолжай нести службу! Мы еще встретимся.
Дверь в парадную с грохотом захлопнулась. Заурчал мотор отъезжавшей машины. Я приоткрыл пошире входную дверь в квартиру и, продолжая держать в руке пистолет, со вздохом опустился на стул.
— Роман Федорович, — услышал я «нормальный» голос Лигова, входившего в прихожую, — как Вы?
— Я в порядке… А Константин Иванович…
Лигов перебил меня:
— Он ушел на рассвете и попросил меня привести Вашу внешность в соответствующий для сегодняшней ситуации вид.
— И какую «личину» Вы мне предложите?
— ПЕРВЫЙ вариант — простого казака, возвращающегося после ранения из госпиталя в часть, в Ревель. Думаю, Вам несложно будет «перевоплотиться» в одного из своих подчиненных, Илью Курбанова или Андрея Пахомова.
— Откуда Вам известны их имена?
— Роман Федорович, не буду лукавить – из Вашего Досье. Тем более, казак Пахомов действительно после тяжелого ранения находился на излечении в «Лазарете Его Императорского Высочества Наследника Цесаревича и Великого князя Алексея Николаевича» в Зимнем дворце, и три дня назад был выписан. Пахомов демобилизован из армии по ранению. Это несложно проверить. Если будет необходимо, — документы на его имя сегодня вечером Вам принесут.
Есть ВТОРОЙ вариант: переодеть Вас в штатское платье, но не франта, а приказчика, приехавшего из Сибири. Документы также будут на имя Пахомова. Что Вы выберете? Прошу Вас дать ответ сейчас, так как в пределах получаса подойдет человек, которому я должен сообщить Ваш выбор.
— Меня устроит ВТОРОЙ вариант. В Петрограде я проездом, еду в Ревель из Николаевска-на-Амуре. Те места мне хорошо знакомы по службе. Направлен по заданию Товарищества «Добровольный флот» для изучения возможности провоза рыбопродукции из кеты и горбуши по железной дороге для сбыта на рынках, в центральных районах России, пока на поставки еще действует пониженный тариф, 25 процентов, за провоз. Конечной целью моей поездки определен Ревель. В нем, я должен найти поставщиков оборудования, из «союзников», для строящегося рыбоконсервного завода в Николаевске. Имеющийся на Камчатке и действующий с довоенного 1910 года единственный рыбоконсервный завод фирмы «Демон» оснащен производственными линиями, закупленными в Германии. А сейчас идет война, и необходимо найти новых партнеров, чтобы закончить оснащение строящегося завода. Вот такая «ЛЕГЕНДА». Устроит ли она господ-товарищей?
— Роман Федорович, я записал основные моменты Вашей Легенды. Все передам по назначению. Не подскажите, в котором часу завтра отходит Ваш поезд с Варшавского вокзала?
— Согласно билету, отправление в 21час 30 минут.
— Позвольте записать данные Вашего билета.
— Пожалуйста, — я протянул ему билет.
— Спасибо.
Глава 27
Следующее утро началось с суматохи. Около 10 часов утра Лигов передал мне темно-синий костюм-тройку, белую рубашку и черные кожаные полусапожки на меху. Шинель заменило черное драповое полупальто с воротником из каракуля, а вместо папахи – шапка-пирожок также из каракуля. На удивление все подошло, как будто шили для меня.
— Это что, театральный реквизит?
— Считайте, что так… И еще… для убедительности легенды… Вот Вам в дорогу… два «хвоста» соленой горбуши и две кеты холодного копчения. Не бойтесь, они небольшие и хорошо упакованы.
— Сколько я Вам должен?
— Роман Федорович, денег с Вас мы с Константином Ивановичем не возьмем, а вот услугой…
— Все, что в моих силах…
— Нам необходимо приютить на некоторое время в Ревеле одного человека –нашего агента -мужчину.
— Постараюсь Вам в этом помочь. А где я с ним встречусь и как узнаю, что это именно он.
— Не волнуйтесь. Он узнает Вас сам и скажет, что Он от «Лигова».
— Хорошо, – и мы рассмеялись.
Около 18 часов принесли документы на имя Пахомова Романа Федоровича с моей фотографией времен выпуска из училища, но не в форме Хорунжего, а в цивильном пиджаке и белой рубашке. Я, Алекс Ветров, а не только Роман Унгерн-Штернберг, был поражен искусной работе фотографов Охранного жандармского отделения по «обработке» снимка в стиле «фото-шоп», поскольку компьютеров в то время еще не придумали…
В быстро сгустившихся сумерках «служебная» пролетка домчала меня без приключений до Варшавского вокзала за полчаса до отправления поезда. Я «погрузился» в свое купе, положил на столик купленные на перроне, у мальчишек-разносчиков, газеты: «Правительственный вестник», «Русское слово», популярное бульварное издание «Копейка», — и начал их просматривать. А в душе все не унималась тревога:
— Что за агент придет от Лигова? Смогу ли оказать ему услугу, равную той, что оказали мне?
Где-то минуты за три до отправления, дверь в купе отворилась, и вошел человек, кутавшийся в большой вязанный шарф. Он бережно закрыл за собой дверь, присел, не раздеваясь, напротив меня на нижнюю полку, и я услышал знакомый голос:
— Добрый вечер, Роман Федорович! Я от Лигова…
Все мои страхи сразу рассеялись.
— Добрый вечер, Константин Иванович! Здравствуйте, уважаемый Агент!.. Рад Вас видеть в полном здравии! Надеюсь быть полезным, во время Вашего пребывания в Эстонии, в период моего отпуска.
— Благодарен, Роман Федорович, за понимание.
Поезд тронулся, и я, с тревожным чувством, стал ожидать встречи с домом, в котором не был три года.
Глава 28
2 марта 1917 года, ближе к полудню, поезд прибыл в Ревель. В отличии от Петрограда, привокзальная площадь и прилегавшие к ней улицы города были немноголюдными и чистыми от мусора. Вот и дом Отчима. Нас встретил мой младший брат, Константин, демобилизованный по ранению из армии, работавший, как и до войны, инженером-путейцем на Николаевской железной дороге и, по-прежнему, бывший холостяком. Готовкой еды и уборкой в доме занимались две приходившие женщины: кухарка Марта и горничная Агата.
— Господа, — обратился я к обоим Константинам. — Как мне обращаться к Вам двоим, чтобы не перепутать? Константин Иванович, Вы не против, если при нашем неофициальном общении, я буду называть Вас по Отчеству – Иванович.
— Я не возражаю, — рассмеялся Глобачев, — тем более я старше каждого из Вас, но на три года моложе вашего дядюшки Эрнста.
Глобачев быстро влился в наш мужской семейный коллектив. За ужином он весело рассказывал скабрезные мужские анекдоты и даже помог брату вытирать вымытую тем посуду. Мне этот «процесс» не доверили, так как первая переданная братом мокрая тарелка, — одна, из нескольких, «по мановению палочки» выскользнула из моих рук на пол и, конечно, разбилась.
В предрассветной мгле, следующего утра, 3 марта, Константин и Иванович ушли из дома: первый – на работу, второй – «по делам», обещая вернуться к полудню. А меня назначили «дежурным» – для возможной связи по домашнему телефону.
Константин возвратился первым. Мы расположились в гостиной.
— Роман, я принес напечатанный «Манифест народам Эстонии»(“Manifeft Eestimaa rahwastele”),- сорвал этот листок с афишной тумбы. Послушай, и он начал читать: Органы Государственной власти Российской империи в Ревеле прекратили своё существование. Завтра, 3 марта, в 17 часов, в Городском театре состоятся выборы в Ревельский Совет рабочих и солдатских депутатов. При себе иметь документ, подтверждающий личность. В общем, — продолжил Константин, — Эстония стремится стать самостоятельным государством — РЕСПУБЛИКОЙ, а не маленькой российской Эстляндской губернией. Вот только какой будет эта Республика? Ведь эстонцы в основном всегда были рыбаками и из века в век занимались только выловом рыбы, а все остальное – производство, образование, торговля – получали в Императорской России и только благодаря существовавшей в ней Монархии. А с «чернью», в Советах, мне не по пути, поэтому я на выборы не пойду. А Ты, пойдешь на выборы?- вопросительно взглянув на меня, спросил брат.
— Нет, не пойду. Я давал клятву верности Государю Императору Николаю II, а не пьяной «голытьбе».
Не успел я закончить говорить, как в гостиную вошел Глобачев. Он был мрачнее тучи.
— Господа! – прохрипел он. — Вчера Император Николай II ОТРЕКСЯ ОТ ПРЕСТОЛА в пользу своего брата Михаила Александровича. А сегодня Михаил Романов ОТКАЗАЛСЯ ПРИНЯТЬ ВЛАСТЬ, заявив, что сделает это только по РЕШЕНИЮ УЧРЕДИТЕЛЬНОГО СОБРАНИЯ!
И Глобачев матерно выругался.
— Получается, что в стране БЕЗВЛАСТИЕ? — воскликнул Константин.
— Почему? – перебил его Глобачев. — СЕГОДНЯ наступил КОНЕЦ МОНАРХИИ В РОССИИ. Король «умер»… Да здравствует король! Свято место пусто не бывает…
В гостиной наступила тягостная тишина.
— Что Вы будете делать дальше?- обратился к нам Иванович.
— Исполнять присягу, — ответил я. – В связи с возникшими обстоятельствами мне необходимо срочно отправляться к новому месту службы, в город Керманшах на западе Персии, в корпус генерала от кавалерии Николая Баратова.
— А мне, — продолжил Константин, — как гражданскому служащему — инженеру-путейцу, а не отставному штабс-капитану 3-й артиллерийской бригады, продолжить работать по специальности в Ревеле, на Николаевской железной дороге. Правда, после твоих еще довоенных рассказов, Роман, я мечтаю, поехать попутешествовать за Урал, в Сибирь или на Дальний Восток. Думаю, сейчас в Азии спокойнее, чем в Европе. Константин Иванович, Вы останетесь в Ревеле или назад, в Россию?- спросил Константин.
— Если не откажете мне в «постое», то еще дня на три я бы хотел Вас «потеснить» – ответил Глобачев.
— Я не возражаю, чтобы Вы скрасили мое «холостяцкое» житье и на более длительный срок –рассмеялся брат.
— Спасибо, Константин,- серьезным тоном ответил ему Глобачев.
Глава 29
Зимой и весной 1917 года, на Кавказском фронте наступило относительное затишье. Бедственное положение экспедиционного корпуса, сложившееся из-за небывало суровой зимы, низкого уровня логистических связей по управлению материальными, информационными и денежными потоками в войсках, усугубившими проблемы со снабжением соединений продовольствием, фуражом, боеприпасами, медикаментами и связью, привели к фактической изоляции корпуса от основных сил Кавказского фронта.
Британцы, союзники по Антанте, не давали командованию Кавказским фронтом «продыха», настаивая на проведении русскими «наступательных действий по оказанию помощи» тем или иным своим британским подразделениям, попавшим в затруднительное положение от турецких войск или курдских отрядов.
Русские военачальники, в лице генералов Баратова и Юденича, противились исполнять требования британцев, ссылаясь на отсутствие подтверждений из императорской Ставки о согласованной дате начала общего наступления против турецких войск, а также поступлений от союзников вооружения и продовольствия, которыми те обязывались обеспечивать экспедиционный корпус по секретному Англо-франко-русскому соглашению от 18 марта 1915 года.
После отречения от престола Императора Николая II, в течение апреля-июня 1917 года от новой власти, Временного Правительства, никаких указаний об изменении существовавшего порядка во взаимоотношениях с союзниками, британцами, не поступало. Вынужденный затяжной тупик, вызванный наступившей позиционной войной, где ни одна из сторон не могла добиться решающего прорыва, бои местного значения, сводившиеся к изматывающим перестрелкам, усугубляли психологическое состояние войск, и развязывали руки большевистским агитаторам в их деятельности по разложению армии. Между тем, командование экспедиционным корпусом, чтобы не потерять уже практически наполовину деморализованный личный состав, приступило к подготовке наступательной операции от Урмийского озера через Ревандуз на Моссул, осуществляя диверсионные акции и зачистки территорий, прилегавшие к направлению главного удара.
Глава 30
Я приехал в Гюльпашан, Штаб 3-ей Забайкальской казачьей бригады, утром 1 апреля 1917 года. В расположении 3-его Верхнеудинского полка, на контрольно-пропускном пункте (КПП), в комнате отдыха дежурных, я привел себя в порядок: умылся, побрился, переоделся и пошел представляться командиру. Каково же было мое удивление, когда я увидел командира полка — Полковника Оглоблина Прокопия Петровича, первого учителя в начале моего офицерского становления, казачьего наставника и старшего товарища.
— Здравствуй, Роман Федорович, — сказал Оглоблин, — вижу ты повзрослел, возмужал, возведен в есаулы, награжден Георгием…А как с твоим «ПОРОКОМ»? Перерос? «Залетов по пьянке» не будет?
Я знал, что Оглоблин не дипломат и всегда «режет правду-матку в лицо», но от его вопросов мне стало не по себе.
— Господин полковник, кривить душой не буду, сложно…
Оглоблин перебил меня.
— Твой сослуживец по Нерчинскому полку, подъесаул Семенов Григорий Михайлович, перешедший в мой полк два месяца назад, рассказал, что ты был, якобы, осужден уголовным судом из-за пьяной выходки, за которую тебя лишили «Золотого Георгиевского» оружия. Это правда?
— Да, правда.
— А что за человек этот, Семенов?- осторожно спросил Оглоблин.
— До моего перевода в «Конный отряд особой важности» я несколько раз видел его в штабе полка. Он был адъютантом у Врангеля Петра Николаевича, но лично с Семеновым я знаком не был.
— Мне хотелось бы узнать побольше об этом человеке, тем более, что его троюродный брат, полковник Семенов Дмитрий Фролович – командир нашей 3-ей Забайкальской казачьей бригады, практически в открытую «протежирует» своему родственнику.
— Прокопий Петрович, я не «доносчик», но постараюсь составить о Григории Семенове свое мнение и сообщить его Вам.
— Роман Федорович, где Вы остановились?- перевел Оглоблин тему разговора.
— Пока нигде.
Тут в кабинет постучали.
— Войдите.
В кабинет вошел человек среднего роста с широкими «развернутыми» четырёхугольными плечами, крупной фигурой. На плоском монгольском лице сияли карие глаза. Я узнал его. Это был бывший адъютант командира 1-го Нерчинского полка Подъесаул Семенов Григорий Михайлович. Он на мгновение смутился, но затем еще больше выпрямился. В его облике чувствовалась уверенность в собственной силе. Губы тронула лукавая улыбка.
— Господин полковник, Вам «личное» донесение от командира бригады.
Это было явным нарушением субординации. Брови у Оглоблина поползли вверх, пальцы левой руки непроизвольно сжались в кулак. Но он быстро «сбросил» с себя удивление и забрал конверт из рук Семенова, не проронив при этом ни слова.
— Господа, Вы оба свободны, — только и сказал он.
Мы были готовы выйти из кабинета, но Прокопий Петрович произнес:
— Господин подъесаул, Вы говорили, что знакомы с есаулом Унгерн-Штернберг. Он приехал сегодня утром. Помогите ему с бытовым устройством и расскажите о правилах внутреннего распорядка городка.
— Так точно, — ответил ему Семенов.
И мы вышли из кабинета командира полка.
Глава 31
Я обратил внимание, что идущие нам навстречу штабные офицеры и казаки старались не смотреть в глаза Семенову и огибали «по дуге» его массивную фигуру. Мне показалось это странным. Но… разберусь потом.
— Думаю, нам не надо представляться, Роман Федорович, — сказал Семенов, когда мы вышли из здания штаба полка. — Заочно мы знакомы по Нерчинскому полку.
Я ничего не ответил. И он сразу перевел общение на другую тему.
— Вы уже получили приказ о назначении в сотню?
— Не успел. Вы вошли, когда я только начал представляться.
— А где Ваши вещи?
— В «дежурке» на КПП.
— Пройдемте в казарму, я покажу Вам освободившуюся комнату. Ваши вещи перенесут позже.
Мы вошли в одноэтажное здание, типа барака, недалеко от плаца. В небольшом холле нас встретил дежурный казак.
— Голубчик, — по-панибратски, расточая улыбку, обратился к нему Семенов. – Комнату погибшего есаула Рогозина убрали?
— Так точно.
— Проводи в нее есаула Унгерн-Штернберга, — продолжил Семенов, — а затем, направь свободного казака на КПП, чтобы оттуда принесли вещи есаула. Роман Федорович, я должен откланяться – Служба-с. Дежурный познакомит Вас с распорядком дня, покажет, где расположены столовая, лазарет и клуб. А вечером, если у Вас возникнут вопросы, милости прошу ко мне. Моя комната рядом с Вашей.
Он повернулся ко мне спиной и быстрым шагом защагал прочь.
Глава 32
Отведенная комната мне понравилась. Она располагалась недалеко от входа в казарму и была около 12 квадратных метров. Из мебели в ней не было ничего лишнего: койка, небольшой стол, стул, шкаф под одежду. Окно выходило в сторону плаца. На столе стоял подсвечник со свечой. Минут через десять в комнату постучали.
— Войдите!..
— Ваше Высокоблагородие! По распоряжению подъесаула Семенова, я принес с КПП Ваши вещи.
Передо мною стоял худой казак, небольшого роста, со шрамом, уродливо пересекавшим его левую щеку. В руках он держал мой чемодан и вещмешок.
– Куды ставить?
— Будь добр, поближе к столу.
Казак выполнил мою просьбу.
— Спасибо! – И я протянул ему серебряную полушку.
— Благодарствуйте! – Он взял монету, с удовлетворением кивнул головой и вышел из комнаты…
Незадолго до обеда меня вызвал полковник Оглоблин.
— Роман Федорович, прости, что не дал отдохнуть. Я получил приказ: полком штурмовать Ханакин и отвлечь на себя как можно больше турецких сил от Кут-эль-Амара. Надо тебе сказать, что этот городок, как «кость в горле». В прошлом году мы не смогли его взять. На мое донесение в штаб бригады о необходимости пополнить полк живой силой и средствами получил ответ, что никаких новых сил и средств мне дать не могут, так как их не имеется в распоряжении главнокомандующего. Сегодня перед бригадой поставлена задача о выручке, как всегда, союзников, британцев, оказавшихся в критическом положении. Полк, как сказано в донесении, должен заранее примириться с неизбежными потерями и трудностями. Наступление назначено на послезавтра, 4 апреля. На глубокую разведку у нас два дня. Добираться до Ханакина часов 8, так как расстояние до него приличное, около 90 километров. К сожалению, сведения о системе обороны, добытые полковой разведкой – противоречивы. Языка не удается взять. Нужны свежие разведданные. Приказ о Вашем зачислении в полк подготовлен, но думаю, лучше его пока не оглашать. Не все спокойно в «датском королевстве».
— Господин полковник, я Вас понял. Разрешите ознакомиться с личным составом разведгруппы и сверить первичные данные с карт полковых разведчиков за месяц с имеющимися в штабе.
— Зачем? Ведь мы постоянно переносим все оперативные данные на общую карту. Вы подозреваете «утечку» в моем штабе или предательство среди разведчиков?
— Пока не знаю, но надо проверить.
— Я смогу выделить Вам, в помощь, человека три, не больше…
— Прокопий Петрович можно незаметно посмотреть на тренировку разведгруппы?
— Конечно. Они сейчас на площадке.
Мы вместе вышли из здания штаба и прошли к тренировочному полю. Под ногами шуршала мелкая галька. День перевалил за полдень. Солнце палило нещадно. Вот и заборчик, отделявший место тренировки от основного поля. На площадке находилось девять человек. Разведчики парами выходили на ее середину, там был ринг, огороженный канатами, для спарринга. А один человек стоял, наблюдая. Я присмотрелся. Это был молодой высокий плотный мужчина. Он покачивался с пятки на носок. Его большой палец был подоткнут под ремень шинели. Я чуть не закричал от узнавания.
— Это Платов! Хорунжий Илья Платов, мой бывший подчиненный — заместитель из команды разведчиков — «ПЛАСТУНОВ» в 1-ом Амурском казачьем полку.
Первым моим порывом было броситься к Платову, но Оглоблин удержал меня:
— Роман Федорович, не надо. Я понял, что Вы высматриваете будущих сопровождающих в вылазке. Но скажу Вам сразу: Платова не отдам. Он — Сотник, Ваш ученик. Он остался последним из офицеров полковой разведки, наставников для «пластунов». Двое остальных погибли при невыясненных обстоятельствах.
— Прокопий Петрович, позвольте мне посмотреть личные дела разведчиков, включая погибших.
— Не возражаю, правда, времени у Вас только сегодня до вечера. Роман Федорович, чтобы не было ненужных «разговоров», я сейчас представлю Вас команде как «проверяющего» из корпуса.
С Оглоблиным мы вышли на тренировочную площадку. Я встал в стороне, прикрытый широким плечом Командира полка.
— Стройся, — выкрикнул Платов. Разведчики выстроились в шеренгу.
— Здравствуйте! – прогудел Оглоблин.
— Здравия желаем, Ваше Высокоблагородие! – рявкнул строй.
— Представляю Вам Георгиевского Кавалера есаула Романа Федоровича Унгерн-Штернберга. Некоторые из Вас знают его по службе в Забайкальском казачьем войске. Роман Федорович прибыл с проверкой из штаба корпуса. Поэтому сегодня Вы в его распоряжении. Продолжайте занятие. Не буду Вам мешать.
После этих слов, Оглоблин развернулся и пошел в сторону штаба полка.
Глава 33
Я обвел взглядом шеренгу и вдруг увидел улыбающуюся физиономию Ильи Курбанова. Притворившись, что он мне незнаком, я сделал казаку «предупредительный» знак – «Внимание». Значение знака знали только мои «казаки сопровождения»: он и Пахомов.
В конце шеренги промелькнуло второе знакомое лицо. Меня словно ошпарило кипятком. Но я сразу отвернулся — в шеренге стоял Станислав Родзалевский, мой «неофициальный заместитель» по диверсионной операции под Млаву-Цеханув, когда я готовил группу парашютистов — «циркачей» — «гуттаперчивых» мальчиков.
— Каким образом этот германский шпион оказался здесь? Как он сбежал из-под стражи или его освободили? Неужели сыграл «обманчивый» внешний вид этого «несовершеннолетнего» или вновь манипулирование сознанием, гипноз, или предательство?
Мысли, словно бешеные, метались в голове. Я обернулся к Платову и громко произнес:
— Господин Сотник, я наблюдал за тренировкой Ваших людей по рукопашному бою, в спарринге они работают прекрасно. Но, чтобы ни у кого не возникло сомнений, в их мастерстве, Вы не будете возражать, если я сам выберу следующих «спарринг-партнеров»?
— Не возражаю. – Платов заулыбался. – Господин Есаул, думаю, Ваши сомнения напрасны.
— Что ж, надеюсь, что Ваши бойцы не разочаруют меня.
И я назвал номера Курбанова и Родзалевского, стоявших в шеренге.
— Номер четыре и номер шесть – два шага вперед, — громко гаркнул Платов…
Когда участники поднимались на ринг, я сделал Курбанову знак «Чужой». Казак понял меня без слов.
Первым атаковал Родзалевский. Его попытка перевести бой в партер закончилась неудачей. Курбанов, проведя мощный захват, не только положил противника на лопатки, но провел точный удар в голову, вырубив у Родзалевского сознание.
— Курбанов, — заорал Платов, — ты его убил?! Доктора!..
— И веревки, — прокричал я вслед удалявшемуся бойцу.
А сам, воспользовавшись суматохой, схватил лежавшие на лавке полотенца и проскочил между канатами на ринг. Курбанов, тем временем, перевернул Родзалевского, находившегося все еще без сознания, на живот и зафиксировал его руки полотенцами.
На площадке воцарилась тишина. Прибывший буквально через десять минут, доктор вывел Родзалевского из состояния обморока. Тот открыл глаза. Курбанов посадил его на пятую точку.
— Ну, здравствуй, Станислав, — улыбаясь, сказал я. – Или… как тебя теперь называть?
Родзалевский опустил голову. В это время на площадке появились двое сотрудников контрразведки, которые заменили полотенца, стягивавшие его руки на наручники, а затем увели «шпиона» в штаб полка.
— Ваше Высокоблагородие! Роман Федорович, что это значит?! – вскричал обескураженный Платов.
— Илья Николаевич, здесь сейчас прошло задержание германского шпиона. – сказал я, как можно спокойнее. — Все подробности о его деятельности Вам сообщат в контрразведке полка.
Я повернулся к Курбанову, и мы, никого не стесняясь, обнялись.
— Командир, Ваше Высокоблагородие! Я знал, что мы встретимся. А Андрюху полностью списали по ранению. Он вернулся в свою станицу под Красноярском – на глазах у казака заблестели слезы.
— Как тебе служится, Илья? Ползать еще не разучился?
— Господин есаул, я с Вами хоть где проползу!
— Ладно, отдыхай! Спасибо, казак, за службу!
Повернувшись к Платову, все еще окончательно не пришедшему в себя от случившегося, я показал ему рукой следовать за собою в штаб полка.
Глава 34
Месяц Шавваль, длившийся с 21 марта по 18 апреля 1917 года, был праздником разговения, месяцем, когда мусульмане раздают милостыню просящим, когда вспоминают ушедших в иной мир близких и родных.
На вылазку я отправился вместе с Ильей Курбановым и Андреем Камаловым, офицером контрразведки — толмачем, под видом шиитских паломников, посещающих святилища святых — мазаров и двигавшихся к особо почитаемому святому месту в Кербелу, где находился мавзолей убитого Омейядами в 680 году н.э. третьего имама Хусейна.
Наша одежда имела самый непрезентабельный «цветастый» вид и состояла из длинной белой рубахи (камиса), под которой были надеты такие же шаровары, подтверждающие наш статус городских жителей. Поверх подпоясанной поясом рубахи был наброшен длинный полосатый «туркменский» халат(абу). На голове непривычно громоздился платок (кефие), закрепленный жгутом (агалем), который был дважды обвивал макушки. Мне пришлось срочно учиться порядку надевания этого головного убора. За полтора часа учебы у меня стало немного получаться, чему я был несказанно рад. На моих ногах плотно сидели сандалии…
Приблизившись к Ханакину в трех 3-х километрах от него, на постоялом дворе, мы оставили лошадей и пошли в город, который русские войска под командованием генерала Николая Баратова не смогли взять в июне прошлого 1916 года.
В предрассветный час апрельского утра, в искрящейся туманной дымке мы увидели Ханакин и его устремленные ввысь башни мечетей. С каждым часом нашего продвижения воздух становился все плотнее, над дорогой зависло марево. Жара усиливалась. Со слов Камалова, в Ханакине, в результате прошлогоднего наступления не осталось целым ни одного оборонительного сооружения, только руины. Создание укреплённой линии обороны для предотвращения прорыва противником, по данным полковой разведки, не было завершено. Однако его заявление вызвало у меня сомнение: я знал, что германцы были мастерами маскировки, но ничего Камалову не сказал.
Несмотря на ранний час, по дороге в город двигалось немало народа. Толкались спешащие куда-то паломники, важно прохаживались сержантские патрули турок. На мосту Алванд, соединявшему восточный и западный берега реки Хелуан, протекавшей по городу, нам повстречался «смешанный» патруль. Его команда состояла из унтер-офицера-немца и двух капралов-турок. В отличии от моих спутников, имевших смуглую кожу, черные волосы, карие глаза, я был «аномалией»: голубоглазым, белокожим блондином, не вписывавшимся в эту «стандартную» внешность, да еще со знанием «фарси» на уровне кабульского «рынка» 70-х годов ХХ века. «Официальных» документов, подтверждавших наши личности при возможной проверке патрулем, у нас, конечно, не было. Отрепетированным движением мои спутники прикрыли меня своими плечами. Я напрягся, скорчился и судорожно схватился за рукоять кинжала, висевшего на поясе под халатом. Немец посмотрел на нашу троицу с подозрением. Однако Камалов, как будто почувствовав этот взгляд, оглянулся и заголосил:
— Господин, подайте Просящему, — и скорчил кислую физиономию.
— Пошел вон, — и германец пнул «просившего» в живот сапогом, подошва которого была набита гвоздями-грунтозацепами. Затем «патрульный» отвернулся к нам спиной и продолжил свое движение. Капралы-турки неодобрительно взглянули на немца, но ничего не сказали. Андрей Камалов упал на землю, схватившись за раненый живот, и скорчился от боли в позе эмбриона. На его рубашке проступили капельки крови. Мы с Ильей бросились к нему, подняли на ноги и помогли дойти до стоявшего невдалеке, на обочине, постоялого двора. Дверь открылась, и на порог выскочил паренек. Он замахал рукой, приглашая нас войти. Мы втащили Андрея в помещение, положили на лавку. Хозяин постоялого двора Али, отец мальчика, предложил позвать лекаря. Я согласился.
— Мухаммед, сбегай к лекарю Гасану. Пусть он придет.
Мальчик выскочил за порог. В зале появилась женщина. Она подала Курбанову чистую тряпку, глиняную плошку с водой, добавив в нее яблочного уксуса и ушла. Илья стал обтирать влажной тряпкой, смоченной в этой воде, тело бесчувственного товарища. Как мне показалось, Мухаммед вернулся быстро, через полчаса.
— Отец, лекарь Гасан требует, чтобы раненого привезли к нему.
— А что еще он потребует? – гневно вскричал я.- Каштаны из огня! Может этого лекаря притащить сюда…
— Господин, — промолвил Али, — лекарь — уважаемый человек. Его возраст старше, чем у Пророка Мухаммеда.
— А где живет этот уважаемый человек?
— На другом конце города.
— Мухаммед, а как ты так быстро сбегал и вернулся? – Обратился я к мальчику. Или ты «не добежал» до лекаря?
— Добежал по крышам, — тихо прошептал паренек.
— Али, у тебя есть телега?
— Да, Господин.
— А можно в ней отвезти раненого к лекарю? Я заплачу.
— Господин, места в телеге немного, двоим в ней будет очень тесно. Я сам управлюсь с лошадкой и расплачусь с лекарем, если дадите мне денег. – Его глаза алчно сверкнули. И еще… Вы чужой и похожи на алемана – германца.
Он был прав. Но отдавать Али деньги мне не хотелось. И тут меня осенило.
— Хорошо. Тебя будет сопровождать мой родственник Илия. Я передам ему деньги, и он заплатит лекарю.
Когда Али, Илья с раненым Андреем в телеге отправились в путь, я обратился к Мухаммеду.
— Послушай, Мухаммед, боюсь, что я дал Илие мало денег, чтобы заплатить лекарю. На улицах, шатается много разного народа. Как бы мне побыстрее добраться до лекаря? Может поможешь пробежаться со мною по крышам? Скажи, выдержат ли крыши мой вес?
Мальчик внимательно оглядел меня и серьезно сказал: Выдержат.
Глава 35
Наше путешествие по крышам проходило на удивление спокойно. Обзор с плоских крыш Ханакина на предместье и находившиеся там участки, с замаскированными проволочными заграждениями, пулеметными гнездами, ходами сообщений, изнутри города, точнее тыла, были как на ладони. Я двигался нарочито медленно, ступая осторожно и показывая мальчику, якобы, свой страх перед высотой. Он же, как молодой архар быстро и легко перепрыгивал с одной крыши на другую.
— Мухаммед,- сказал я, театрально задыхаясь, — ты держись от меня подальше и смотри, чтобы никто чужой нас не заметил.
— А почему?
— Я же взрослый, и мне не пристало бегать по крышам. А если заметят, то скажешь, что я — твой дядька и хочу отобрать заработанные тобой деньги.
Я вложил в ладонь мальчика два медяка. Он покраснел.
— За что?
— За то, что не скажешь чужим правду, о моем страхе высоты.
Он посмотрел мне в глаза и с удовлетворением качнул головой в знак согласия.
Благодаря этой уловке, я спокойно делал отметки на карте, пришитой с изнанки к боковому разрезанному шву рубахи, прикрываемому халатом.
Как я и предполагал, денег, данных Илье, в оплату работы лекаря, оказалось недостаточно, поэтому объяснение моего «похода по крышам» в глазах мальчика и его отца выглядело достоверно.
Лекарь «поколдовал» над раненым, произвел руками какие-то манипуляции и вынес вердикт: необходим покой, постельный режим и питье из трав.
— Надолго?- поинтересовался я,- и можно ли забрать его сейчас?
— Если Вы хотите, чтобы больной умер, то не возражаю.
— Почему Вы говорите о возможной смерти?
— Потому что, пока сложно предугадать, каковы будут последствия от яда, занесенного в организм паломника через раны. Вы можете оставить больного у меня. Оплата – пять медяков в день. А можете отвести обратно к Али. Сколько возьмет он за постой – не знаю.
Скрипя зубами, я согласился оставить Андрея у лекаря.
Мы вышли всей компанией на улицу и возвратились на постоялый двор, где я расплатился с Али и купил у него немного хлеба и вяленого мяса.
— Ваше Высокоблагородие, — зашептал Курбанов, когда мы вышли из постоялого двора. – День на закате. Получается, что мы провалили задание?
На его лице отразилось страдание.
— Нет, Илья. Отметки на карту нанесены. Спасибо крышам Ханакина…
Когда в быстро сгущавшихся сумерках мы достигли наших передовых постов, то с удивлением увидели того германца, который пнул в живот Андрея Камалова. Он по-приятельски болтал с начальником пропускного пункта, не обращая на нас никакого внимания. Не раздумывая, я выхватил из-за пояса пистолет и выстрелил ему в ногу. Курбанов, выскочив из-за моей спины, заломил шпиону за спину руки. Наши действия были стремительными и для всех неожиданными. Воцарилась тишина. На КПП ввалился офицер контрразведки, с которым я столкнулся вчера, при аресте Родзалевского.
— Ваше Высокоблагородие, господин Есаул! Что Вы себе позволяете? Стреляете в мирного паломника! И что на Вас за тряпье?
— Поручик, держите, этой сволочи, ноги! Осторожно стащите с него сапоги – на их подошвах набиты отравленные гвозди-грунтозацепы.
Офицер побледнел. Курбанов в это время уже вязал германцу веревкой руки. Вместе с контрразведчиком он стащил со шпиона сапоги. В голенище одного из сапог был пришит чехол для маленького ножа, похожего на скальпель, а в чалме обыскивающие нашли булавку с рубином. Острие у этих металлических изделий были обработаны ядом.
Как я узнал позднее от офицеров контрразведки, из-за революционных событий в России, фронт на «персидском» направлении фактически «просел»: русское командование было отвлечено внутренними процессами, противостоянием с большевистскими солдатскими ячейками. Поэтому турецко-германским «патрульным» нередко удавалось не только «пробраться» вглубь территории, которую занимали русские войска, но и проводить за собой небольшие курдские отряды в их диверсионных рейдах и даже помогать закрепляться на захваченных «новых» рубежах.
Также было выяснено, что наш «ядоносный» германец шел на встречу с Родзалевским. Согласно закону военного времени, они оба были расстреляны на следующий день.
Глава 36
4 апреля, после артиллерийской подготовки, конный корпус генерала Баратова «взял реванш» за неудачное наступление в июне 1916 года и занял Ханакин.
После взятия города, в направлении Кызыл-Рабата была выслана казачья сотня, соединившаяся там с английским отрядом. Таким образом, приказ командира корпуса был полком выполнен.
Нездоровый влажный климат Месопотамии, способствовал распространению в войсках заболевания малярией, что вынудило командование корпусом отвести в мае 1917 года свои части в более благоприятные по климатическим условиям горные районы Персии. Для наблюдения за турками и для связи с британцами были оставлены только две сотни казаков.
В это же время на территории, подконтрольной русским войскам и в их составе, по ИНИЦИАТИВЕ Высшего командования, развертывались формирования добровольческих дружин, набранных из ИНОРОДЦЕВ.
В качестве ИНСТРУКТОРОВ, для приведения родовых дружин, разнородных по составу, не знавших дисциплины, во что-то, более-менее похожее на воинские соединения, привлекались русские офицеры, части которых «разложились» под влиянием пропаганды и агитации большевиков.
По РЕШЕНИЮ КОМАНДИРА КОРПУСА Семенова Дмитрия Фроловича, я и Григорий Семенов были привлечены в КАЧЕСТВЕ ИНСТРУКТОРОВ к этой работе.
Семенов, знавший с детства монгольский и бурятский языки, участвовал в формировании бурят-монгольского отряда. Знание языков, дружеские связи с бурятами, пользовавшимися влиянием в своем народе, облегчало команде, в которую он входил, организационную работу.
А у меня, как всегда, все было с «чистого» листа, кроме наличия небольшого опыта в подготовке разведгрупп инородцев — монгольских кочевников.
Официальное решение о создании 1-го Ассирийского стрелкового батальона было принято на уровне Высшего российского командования и оформлено Приказом Начальника штаба Верховного Главнокомандующего от 19.12.1916 г. № 1759. Батальон официально формировался с 19.12.1916 г. (фактически с 1.03.1917) по 1.06.1917 включительно, численностью 800 бойцов. Данный приказ легализовал уже действовавшие ассирийские дружины в составе русских войск. Основной задачей корпуса была работа по нивелированию взаимодействия между влившихся в него дружин инородцев с действующими русскими подразделениями. Как бывший командир разведгруппы казаков-Пластунов, я был привлечен к данной деятельности в составе «Ассирийского стрелкового» батальона. Он стал отдельной частью 7-го отдельного Кавказского армейского корпуса, сформированного по штату Кубанского «пластунского» батальона.
Первой особенностью в формировании ассирийского батальона было то, что вместо «сотенного» построения, он имел обычное ротное. Батальон насчитывал 4 роты — симбиоз пехотной и казачьей части. Звания почти у всех его чинов были пехотными и лишь у некоторых, казачьими. В КАЗАЧЬИХ ЗВАНИЯХ в батальоне служили только те военнослужащие, которые занимали батальонные должности уже будучи казачьими офицерами. Так что мое казачье звание ЕСАУЛ – осталось при мне.
Второй особенностью было наличие в каждой роте неофициальной специфической должности — «МЕЛИК РОТЫ». Ее занимал «племенной» вождь или его представитель, как правило, близкий родственник. Для ассирийского ополченца-горца почти всегда авторитет его племенного вождя был непререкаем, и в первую очередь он подчинялся именно ему, а не командиру роты. Такое положение подрывало не только авторитет командира, но и основу армейского единоначалия. А для амбициозных племенных вождей власть над своими соплеменниками-ополченцами была важной и привычной, которую они не хотели никому уступать. Признавая общее главенство патриарха Мар-Шимуна, как главы ассирийской церкви и народа, племенной вождь, при этом, во многих вопросах самостоятельно руководил своими людьми в своих местнических интересах, вопреки планам боевых действий, разработанным русским командованием. Именно эта национально-региональная специфика являлась одной из причин дисциплинарных и управленческих проблем в батальоне.
Глава 37
Я не был ассирийцем, и на первых парах мне было сложно не только с пониманием языка общения, особенностями менталитета, но и разобраться в самобытности межродовых отношений.
Вероятно, своим жестким поведением по военной подготовке ополченцев, я не понравился «Мелику роты». А, возможно, кто-то целенаправленно «подсказывал» властолюбивому Мелику, что я происхожу из немецкого, то есть вражеского, баронского рода.
Через неделю мучений по военной подготовке основного состава роты, меня освободили от занятий и, как в насмешку, предложили заняться военной подготовкой отдельного взвода, состоявшего из 30 молодых ассирийских аширетных горцев РАЗНЫХ родов. Эти парни, ставшие совершеннолетними только в течение предыдущего и текущего годов, были отобраны и переведены из состава нестроевой роты в единый отдельный взвод — для обучения. Данный взвод был ОБОСОБЛЕННОЙ единицей, ПОДЧИНЯЛСЯ ТОЛЬКО Командиру Взвода без ВМЕШАТЕЛЬСТВА со стороны Мелика роты, что подтверждалось Приказом командира полка, согласованным с командиром корпуса, предводителем ассирийской дружины Аги Петросом и Маликом Хошаба.
— Роман Федорович,- вздыхая, произнес командир полка, вызвав меня к себе. – Принимай юнцов в обучение разведывательно-диверсионной работе, в качестве эксперимента. У тебя ведь есть опыт общения с молодежью. Сроками тебя почти не ограничиваю. Но хотелось бы получить первые результаты примерно через месяц-другой. Сам знаешь, какая политическая обстановка в войсках.
— А как же Предыдущий «наставник»? – спросил я.
— Он отстранен, как не справившийся. Уж больно своим поведением он напоминал юнцам курда, а у мальчишек- аширетных горцев, в крови, как вулкан, «бурлит» тестостерон, поэтому в их сознание не так просто заложить основы воинской дисциплины. Но я надеюсь, что это тебе по плечу.
— Так точно, Ваше Высокоблагородие.
Я повернулся на каблуках и вышел из кабинета, где в коридоре встретил ухмыляющегося Семенова.
Я понимал, что, как и мой предшественник, как бы я ни старался, не смогу справиться без помощи переводчика и преодолеть межъязыковой барьер в общении с подростками. Официальный переводчик в корпусе был один, но взаимопонимания у нас с ним не сложилось, так как я отказался ему «приплачивать». По ночам я заучивал часто употребляемые на аккадском языке фразы, однако при их произношении в процессе тренировок, у моих подопечных выступали слезы на глазах от смеха.
Странно, но если раньше изучение какого-то нового «европейского» языка, с помощью Обруча, мне давалось легко, то сейчас, столкнувшись с древним мертвым аккадским языком, в его «ЖИВОМ» воплощении горских наречиий, я как будто стал беспомощным ребенком, только начавшим осваивать слоги, чтобы научиться произносить слова. Я чувствовал, что ЗАБЫВАЮ о СВОЕМ ПРОШЛОМ, жизни Алекса Ветрова. Все чаще, во снах, передо мною всплывало бледное лицо Отца, а в голове звучало отцовское ВОЗВРАЩАЙСЯ… Я боялся думать, что его потерял… А использовать мой маленький амулет Арвида не мог, та как возникавшие сложные ситуации не считал смертельными…Хотелось напиться, но я, как Роман Унгерн фон Штернберг, помнил о ДАННОМ САМОМУ СЕБЕ ЗАРОКЕ. А может на меня так негативно стал влиять недостаток кислорода в горной местности, и поэтому я плохо запоминаю слова этого древнего языка, ведь в отношении остальных физических навыков, включая профессиональные, у меня все в норме? А может ДЛИТЕЛЬНЫЕ ПО ВРЕМЕНИ ПЕРЕВОПЛОЩЕНИЯ, как результат раздвоения личности, сделали из меня шизофреника? Или так влияет на меня ИЗМЕНЕННЫЙ пространственно-временной период, МОМЕНТ ВОЗНИКНОВЕНИЯ которого я, увязнувший в сознании своего дальнего родственника, так и не нашел, потому что не искал. А может никакого изменения пространства и времени нет, и я в психушке? Под занавес этих гнетущих мыслей, я каждую ночь проваливался в тяжелый сон. И тут мне показалось, что «истина» рядом: Мне нужен УЧИТЕЛЬ, пусть не Обруч, а человек, который поможет РАСКАЧАТЬ МОЮ ПАМЯТЬ, чтобы я смог вспомнить знания и навыки своих прошлых воплощений. Я понимал, что реально этот поиск был фактически невыполнимой задачей. Но НАДЕЖДА умирает последней…
После проваленной, в очередной раз, тренировки, меня окликнул, взявшийся из ниоткуда, Оглоблин.
— Роман Федорович, ты еще живой? Не надорвался?
— Боюсь, Ваше Высокоблагородие, не сдюжу. Не хватает знаний этого «долбанного» языка.
— Не расстраивайся. Я уже направил запрос на «нашего» переводчика. Думаю, через два-три дня, все образуется.
На третий день, в ходе утренней тренировки с еще сонным личным составом, меня неожиданно окликнул звонкий мальчишечий голос.
— Ваше Высокоблагородие! Унтер-офицер 3-его Верхнеудинского полка 3-ей отдельной Забайкальской казачьей бригады Зано Сванидзе прибыл в Ваше распоряжение для прохождения службы.
Передо мною стоял седой, как лунь, 17-летний подросток. Я вгляделся в его лицо и узнал черты одного из моих несостоявшихся парашютистов-десантников – циркачей-гуттаперчивых мальчиков. Я выругался про себя. Неужели тени прошлого будут преследовать меня всю жизнь?
— Седьмой! – вырвалось из моей груди.
— Так точно, Ваше Высокоблагородие! Роман Федорович! Меня оправдали! Я прошел курс психологической реабилитации в Петрограде у Владимира Михайловича Бехтерева. По рекомендации Константина Ивановича Глобачева меня взяли в Николаевское кавалерийское училище, и я с отличием окончил ускоренные курсы. Для прохождения службы меня направили сюда, ведь мой род из племени Ванаи. В детстве, в семье, мы общались на аккадском языке. Это очень древний язык. Моя бабушка говорила, что его нам даровали Создатели. А потом я учил турецкий, курдский и персидский(фарси).
У меня потеплело на душе. Хоть какая-то помощь, а то жди, когда соизволит появиться из корпуса высокомерный «зажравшийся» переводчик.
За моей спиной кто-то из подопечных ассирийцев что-то громко сказал. Все рассмеялись. Я не обратил внимания — все равно ничего не понял. Но тут услышал резкий, как сталь, голос Сванидзе. От той мощи гнева, что он «извергнул», по спине побежали мурашки. Я обернулся. На меня смотрели белые, как мрамор, лица подопечных. Зано жестко подал команду, как я понял, «В две шеренги становись», и мои «анархисты», без слов, повиновались.
— Унтер-офицер! — Зано вытянулся в струнку. — Даю Вам 15 минут на переодевание в спортивную форму для продолжения тренировки. Подайте подчиненным команду: «Отдых», — на это же время.
Через 15 минут тренировка возобновилась. Я не узнавал своих подчиненных. Они старались четко выполнять за Зано упражнения. Уставшие, мокрые от пота, но улыбавшиеся от шуток Сванидзе, которые он мне синхронно переводил, мы отправились в столовую.
— Зано, где ты остановился?
— Пока на КПП. В казарме нет свободных мест. А лишних денег для съема квартиры у меня нет.
— Забирай вещи. Будешь жить у меня, пока не найдем тебе комнату.
После обеда, в мою небольшую комнату поставили еще одну койку, чем я удивил своего соседа, Григория Семенова. Мне было наплевать на его мнение и барские замашки, которые все чаще прорывались из него бурным потоком. Но я понял, что он стоит у открытой двери в мою комнату неспроста.
— Роман Федорович! Зачем Вам нужен этот «унтер»? В качестве денщика или для других целей? – Семенов широко осклабился и начал хохотать.
— Григорий Михайлович! Я оценил Вашу шутку. Освободится Ваша комната – унтер-офицер ее займет. А в отношении остального… Я же вместе с Вами посещаю салун «Мадам Жюли»… так что дуэли не будет, и я рассмеялся.
Семенов покраснел, как рак, повернулся ко мне спиной и вышел из казармы.
Глава 38
В начале мая 1917 года в целях усложнения специальных тренировок и для контроля за выполнением упражнений каждым подопечным, я разделил свой взвод пополам, по 15 человек, тренируя их по отдельности и в спарринге, уделяя много времени рукопашному и ножевому бою, все чаще вспоминая подготовку в советской армейской школе спецназа.
После двух случаев нападения на часовых, убитых из арбалета, в план тренировок вошла стрельбе из этого архаичного оружия. Как это не покажется смешным, но на высокогорной местности, где громкие звуки выстрелов из огнестрелов могут спровоцировать снежные лавины и камнепады, использование в разведке холодного оружия и арбалетов, на мой взгляд, – предпочтительнее.
Экспериментальный «обособленный» отряд «молодняка» потихоньку втянулся в процесс тренировок, окреп. На «практику» нам разрешили выходить в небольшие рейды, находясь в арьергарде основных сил разведгрупп, как полка, так и корпуса. 8 и 10 мая мой взвод дважды участвовал в боях, прикрывая отступавших разведчиков, выносивших на себе раненых. Потерь и ранений в моем отряде не случилось. Бойцы действовали четко, в связке, прикрывая друг друга, не увлекаясь индивидуальными «разборками». За участие в спасении сослуживцев, четверо из моих подчиненных, в их числе и Зано Сванидзе, были награждены «Солдатским Георгиевским Крестом» 4-й степени.
В моем отношении с Зано также произошли перемены. За месяц «плотных» вечерних индивидуальных занятий аккадским языком, я все больше раскачивал свою память, все легче говорил на аккадском и лучше стал понимать и общаться на турецком и курдском. Каждый урок с Зано был как спокойная дружеская беседа. Он не повышал голоса, говорил уважительно как со старшим братом. В процессе урока Зано не только произносил отдельные фразы для запоминания, но растолковывал их значение, рассказывал легенды, читал стихи… Я все чаще стал задумываться о том, что не является ли этот мальчик – моим УЧИТЕЛЕМ, присланным Всевышним мне на помощь в трудный момент жизни?..
После участия в боях, за успехами моих подопечных все внимательнее стали приглядывать как Мелики роты, желая вернуть «заблудших неразумных овечек в стадо», так и представители ассирийской дружины под предводительством Аги Петроса.
В середине мая ко мне на тренировочную площадку зашел Григорий Семенов и без предисловия заявил:
— Роман Федорович, ты оказался Пророком, сегодня я возвращаюсь домой, в Россию, в 1-й Нерчинский полк для дальнейшего прохождения службы. Так что передай ключи своему «Подхорунжему».
— Григорий Михайлович, насколько я помню, Сванидзе, все еще унтер-офицер.
— Роман, ты совсем не интересуешься жизнью в полку, застрял на своих тренировках. Да, Сванидзе перепрыгнул через два звания, но идет война, и он награжден Георгиевским Крестом. В общем, Приказ подписан. Завтра на построении ему вручат погоны. Так что возьми ключи от комнаты и не держи на меня обиды. Я иногда, не подумав, выпускаю пар, а потом жалею, что без причины обидел человека. Прости.
Взглянув в его искрящиеся лукавством глаза и оглядев его фигуру, я воскликнул:
— Григорий Михайлович! Я вижу на Вас новые погоны…
— Да.- ответил он, подбоченясь. -Тем же приказом, что и Сванидзе, я из Подъесаула стал, как и ты, ЕСАУЛОМ.
— Поздравляю. Надеюсь, это не последнее Ваше воинское звание.
— Я тоже надеюсь…
Вечером он уехал.
Из разговоров в полку, среди офицеров, я узнал, что Приглашений для представительства от нашего Экспедиционного корпуса на традиционный Круг Забайкальского казачьего войска, который созывался ежегодно 17 марта (по старому стилю – 30 марта – по новому) – в день его образования НЕ ПОСТУПАЛО. В начале мая, опять-таки по неофициальным каналам, в полку стало известно, что КРУГ НЕ СОБИРАЛСЯ, а ВМЕСТО НЕГО был созван СЪЕЗД, который постановил: ЛИКВИДИРОВАТЬ КАЗАЧЬЕ СОСЛОВИЕ и ПЕРЕВЕСТИ КАЗАКОВ В СТАТУС ОБЫЧНЫХ ГРАЖДАН.
Решение съезда вызвало раскол. Многие казаки, в том числе фронтовики, не признали его и начали агитировать за сохранение казачества как сословия.
Спустя месяц я узнал, что по возвращении в полк, Григория Семенова неожиданно (!?) избрали делегатом на 2-ой Круг Забайкальского казачьего войска. Данный Круг был НЕЛЕГИТИМНЫМ, так как не был ВСЕОБЩИМ казачьим КРУГОМ, а «СЛЕТОМ» казаков, НЕДОВОЛЬНЫХ вступившими в силу решениями областного 1-го мартовского съезда. Участие в нелегитимном Круге стало для Григория Михайловича Семенова новой ступенью в его жизни, началом политической карьеры. Он учился подбирать и сплачивать вокруг себя сторонников, работать с электоратом, «перетягивать» на свою сторону колеблющихся, не примыкавших к постоянному электорату, «маргиналов»-осторожных зажиточных казаков, выдвигать, как «свою», апробированную в экспедиционном корпусе программу по организации воинских формирований из инородцев — представителей местных народов Забайкалья. Что было не отнять у Григория Михайловича, так это ум, хитрость, расчет и, коммуникабельность, которые помогали ему выкручиваться из сложнейших жизненных ситуаций. Поэтому слово «неожиданно» не соответствовало действительности, так как Еесаул Семенов, не смог бы, без «внешней» поддержки, перейти на новую более высокую ступень иерархической лестницы власти в раздробленном казачьем сословии.
А может мой разум застлала зависть? Не знаю. Но только ощущаю душой, что между нами, здесь, в Персии, после личного знакомства, возникло отторжение. И это странно, так как при подготовке к заброске, я, Алекс Ветров, встречал в исторических исследованиях повторяющееся, как под копирку, мнение, что Роман Унгерн-Штернберг и Григорий Семенов были чуть ли не близкими друзьями.
Глава 39
А тем временем под воздействием большевистской пропаганды и агитации Персидский фронт продолжал разваливаться, а русские солдаты в полку «не уставали митинговать». Григорий Семенов был прав в одном: я мало интересовался внутренней жизнью в полку. Политические выступления не затрагивали мой инородческий взвод, так как тот был «обособленным». Подхорунжий Сванидзе, после нашей с ним беседы, агитаторов к себе и бойцам взвода не подпускал, а ко мне они не подходили, потому что… боялись, видя какая во взводе жесткая дисциплина ЕДИНОНАЧАЛИЯ, и какие нагрузки переносят, тренируясь, мои подопечные. В «холостяцких попойках», расслабленных раздавленных морально офицеров, утративших руководство своими подразделениями, я не участвовал – соблюдал ЗАРОК… Для меня в те дни было главным только одно, чтобы возвращавшийся из рейда взвод не имел потерь.
В начале июля 1917 года на очередном расширенном совещании в корпусе с неофициальной «юмористической» Повесткой дня: Что делать? — мне была объявлена благодарность за хорошую выучку подопечных. В канцелярии корпуса, после совещания меня ознакомили с записью в Журнале военных действий штаба 7-го Кавказского отдельного армейского корпуса за июнь 1917 года о том, что во время отчетного периода в 3-м Верхнеудинском полку, Есаул Унгерн-Штернберг не только плотно контактировал с ассирийскими силами… но и СФОРМИРОВАЛ из добровольцев-горцев отряд и с ними НЕС ВСЮ разведывательную службу впереди «митингующего полка»…Скупо, пафосно, но приятно…
Через два дня после этого совещания меня вызвал командир полка Прокопий Петрович Оглоблин.
— Роман Федорович, вот и закончился наш эксперимент по обучению ассирийского «молодняка» тяжелому рискованному делу разведчиков-диверсантов. Весь Ваш взвод идет под руку Ага Петроса и Малика Хошаба. Они отправляются в горы Серай. Подхорунжего Сванидзе оставляю при себе – такой переводчик, как он, — всегда пригодится На этом Ваша работа окончена. Я предоставляю Вам отпуск. К сожалению, боюсь, что здесь, в Персии, мы с Вами больше не встретимся, так как, по «непроверенным данным», вскорости, командованию предстоит начать вывод русского Экспедиционного корпуса из Персии. Вы сильный человек, Роман Федорович! Пусть Ваша Звезда не знает заката…
— Благодарю Вас, Прокопий Петрович за все то, доброе, что Вы для меня сделали! Надеюсь, что эта наша встреча не последняя…
Продолжение следует.