Глава 1.В поезде.

Эта история началась поздним вечером в штабе дивизии. Худой и высокий, как цапля, полковник Александр Дмитриевич, близоруко щурясь, слушал кареглазого, невысокого полковника Кирпичникова. Начальник армейской разведки искренне уважал Николая Петровича за безупречный профессионализм и, признаться, немного завидовал его неизменному успеху у прекрасного пола. Сейчас Кирпичников закрыл тонкую папку с надписью «Совершенно секретно», отодвинул её в сторону и спросил:
 -Дорогой мой, Александр Дмитриевич, у меня к вам вопрос. Я правильно понял, что ваш офицер двадцать пять раз ходил за линию фронта в тыл врага?
 - Все верно, — подтвердил долговязый Александр Дмитриевич. — И чем же он так хорош? Что помогает ему быть настолько удачливым? — Знаете… — начальник разведки на секунду задумался, подбирая слова, но практически сразу продолжил: — Если бы он был актером, то на столичных сценах ему не было бы равных. Я поясню: среди извозчиков он больше всех похож на извозчика, в толпе мастеровых — он свой мастеровой, а в городе, где расквартирован вражеский гарнизон, Ливитин смотрится органично в мундире офицера австро-венгерской армии. Он не играет роль- он живет, Ярко, красочно, по- настоящему. В глазах Кирпичникова вспыхнул неподдельный интерес.
 - Как интересно! Я хотел бы с этим уникумом побеседовать. Приватно.
 - Извольте, — согласился Александр Дмитриевич. — А мы пока присядем за ширмой и послушаем разговор. Вашему помощнику также необходимо составить мнение о Ливитине — им ведь вместе работать.
 - Давайте, — дал отмашку для начала разговора Николай Петрович. Через минуту в кабинет вошел капитан Ливитин. Бледный от волнения, худощавый, он вытянулся перед столом в струнку. В его темных волосах, несмотря на молодость, уже отчетливо серебрились первые седые пряди.
 - Давайте без званий, Александр Иванович, — Кирпичников досадливо поморщился и махнул длинной, сухой рукой. Его голос прозвучал тихо, но в этой тишине Алекс безошибочно расслышал завуалированный, не терпящий возражений приказ: — Нам с вами в Киеве еще работать, а там у стен не просто уши — там у них стенографисты сидят. Называйте меня по имени-отчеству. Николай Петрович я. Садитесь. Алекс опустился на жесткий стул. Полковник несколько секунд молча изучал его, а затем поднял тяжелый, пронизывающий взгляд:
 - Скажите мне, Ливитин… Вам ведь двадцати пяти еще нет? А уже капитан. Я прочел ваше личное дело и, признаюсь, впечатлен, а такое со мной бывает редко. Сегодня пообщался с вашим командиром. Хотел бы верить вам как самому себе, но пока не могу. Я вас не знаю, капитан. И теперь я хочу понять — кто вы? Одно дело — боевая работа, передовая, окопы. И совсем другое — контрразведка в кипящем котле, где вчера были красные, сегодня мы, завтра петлюровцы, а обыватель готов продать тебя за фунт сахара. Николай Петрович на мгновение умолк, а затем смягчив тон, подался вперед:
 - И еще… Покорнейше прошу простить за любопытство, вы не могли бы мне, Александр Иванович, подсказать? Я, помнится, в конце прошлого года слышал, как незабвенный Михаил Гордеевич положительно отзывался о вас перед командующим армией. Так чем же вы так ему угодили? Ливитин лишь спокойно пожал плечами. Лицо его оставалось непроницаемым:
 - Михаил Гордеевич был человеком требовательным но справедливым, — ровно ответил он. — За что именно хвалил — не могу знать. Внешне спокойный Кирпичников внимательно смотрел на молодого капитана. Полковник почувствовал, что этот сухой, по-военному сдержанный ответ Ливитина ему определенно понравился. Молодой офицер не стал бахвалиться прошлыми заслугами. Николай Петрович удовлетворенно хмыкнул. Раскурил папиросу и как бы между прочим расставил вторую, куда более опасную ловушку: — Скажите, Александр Иванович… А что вы скажете по поводу своего сводного брата, Федора Ливитина? Алекс слегка побледнел. В контрразведывательном отделе такие вопросы никогда не задавали из простого любопытства. Однако голос капитана остался ровным и спокойным:
 - Он большевик. И, насколько мне известно, воюет против нас. Николай Петрович улыбнулся — слишком добродушно, отчего Алексу стало по-настоящему не по себе.
 - Я вам больше скажу, Александр Иванович: он командует полком, который сейчас рвется к Киеву.
 - Вот как… — Алекс искренне удивился.
 - И что же вы сделаете, позвольте полюбопытствовать, если вдруг с ним встретитесь? — вкрадчиво спросил Кирпичников. — Пристрелите? Арестуете? Или, чего доброго, сами сдадитесь ему? В кабинете повисла удушливая тишина. Ливитин понимал, что от его следующего слова зависит всё. Но Алекс посмотрел полковнику прямо в глаза.
 - Простите, Николай Петрович, но я ничего не сделаю. Мы сыновья одного отца. Стрелять в него я не буду, — твердо ответил Алекс. Кирпичников несколько секунд молча изучал лицо молодого офицера, словно взвешивал его слова на невидимых аптекарских весах. Затем он медленно пододвинул пакет Ливитину:
 - Вы свободны. Ступайте. Но помните: в городе действует красное подполье, и никто не должен узнать, кто вы. Направляйтесь по адресу, который сейчас запомните: Боричев Ток, дом 3, Иванишин. И вывезите вашу матушку из Киева. Скоро город будет непригоден для жизни.
 - Вывезу. Обязательно вывезу, — ответил Алекс, забирая пакет. Алекс четко повернулся через левое плечо и вышел. Как только за ним закрылась тяжелая дверь, Николай Петрович откинулся на спинку стула и негромко произнес в пустоту комнаты:
 - Неплохо. Совсем неплохо. За портьерной ширмой в углу кабинета послышалось шуршание. Из-за нее вышли двое: полковник Александр Дмитриевич и невысокий рыжий мужчина в штатском сюртуке. Оба офицера согласно кивнули. Рыжий контрразведчик Георгий, аккуратно пригладил непослушную огненную прядь. Его голос звучал тихо и вкрадчиво:
 - А он мне нравится, Николай Петрович. На вранье не пойман. С братом-большевиком позицию обозначил честно — юлить не стал.
 - Вот и отлично, — подвел итог Кирпичников. — Тебе с ним, Георгий, в Киеве эту кашу и расхлебывать. Возглавишь группу, Ливитин будет твоим помощником. Александр Дмитриевич, близоруко щурясь, сделал шаг вперед и негромко посоветовал Кирпичникову:
 - Николай Петрович, разрешите совет. Возьмите с ними в Киев денщика Ливитина, Егоровича. Сибиряк, он множество раз ходил за линию фронта со своим офицером. Как-то в ножевом бою с четырьмя солдатами противника он был легко ранен, но своим ножом уложил всех четверых вооруженных солдат. И еще он — великолепный сапожник. Если вы обеспечите его в Киеве работой, то смею вас уверить: этот шутник, балагур и любимец взрослых одиноких дам будет вам чрезвычайно полезен! Кирпичников внимательно выслушал начальника армейской разведки, секунду подумал и коротко ответил:
 - Поглядим!
Прошло четыре дня. На окраине Киева начало светать. Натужно загудел, небольшой, приземистый паровоз с четырьмя ведущими осями с характерной огромной «брюхатой» трубой. Он двигался окутанный паром и черным дымом, тяжело тащил переполненные вагоны с дезертирами и фронтовиками, которые сидели в вагонах, на крышах. Они кричали, матерились, курили и слушали рыжего голосистого гармониста.
  Так вот, этот огненно-рыжиий гармонист, не обращая внимания на одобрительные взгляды толпы, едущей в Киев, играл виртуозно и обладал поистине зычным голосом, который заглушал гудки паровоза. А искрометная мелодия и слова залихватской частушки: «Эх, яблочко, да сбоку зелено! Царя шлепнули, и Ленина велено!» разлеталось по окрестностям, пугая немногих затаившихся обывателей.
  Поезд медленно вползал на станцию Пост-Волынский. У заросшего колючей щетиной Александра Ивановича, примостившегося на подножке вагона под чужой солдатской формой, тревожно учащенно билось сердце, а в кармане лежало письмо из Киева: «Мама совсем плоха...» Он обязан был успеть. И тут его мысли резко оборвались.
  Резко дернувшись, состав замер, не доехав до перрона. Послышался пронзительный, свистящий выброс пара.
 - Братцы! Машинист бузит! Айда разбираться! — заорал кто-то в темноте.
 Разгоряченная, злая толпа хлынула из дверей и посыпалась с крыш. Ливитин, стараясь не привлекать внимания, выбрался следом.
 - Давай его сюда! — орали матросы и солдаты, облепив паровоз.
 Из кабины выглянул бледный, осунувшийся машинист.
 - Что случилось? — выдавил он.
 - Чего стоим, контра?! Когда поедем?
 - Тормозные колодки вышли из строя, — попытался объяснить железнодорожник, перекрикивая гул. — На спуске у Кадетской рощи поезд понесет. Я не смогу затормозить у вокзала!
 Но толпа его не слушала. Кто-то зло матерно выругался, раздалось несколько выстрелов в воздух. Двое солдат взлетели на подножку и выволокли машиниста на тендер.
 - Вона Киев! — один из них, с беззубым, серым от копоти лицом, ткнул тяжелым дулом маузера в сторону виднеющихся в утренней дымке куполов. — Заводи свою шарманку!
 - Не имею права, погублю людей! — запротестовал тот.
 - А я помогу, — гаденько ухмыльнулся беззубый и перевел прицел на дрожащего от ужаса молоденького помощника.
 - Стой! Не надо! — крикнул машинист и, обернувшись к парню, махнул рукой: — Давай! Разжигай! А затем — в беснующуюся толпу: — Едем! По вагонам!
 Состав тронулся, дергая сцепки. Солдаты, ругаясь и толкаясь, на ходу карабкались на подножки. Ливитин замер, чувствуя, как внутри нарастает холодное предчувствие катастрофы. Он понимал: машинист не врал.
 Минут через десять всё произошло именно так, как говорил машинист. На затяжном склоне возле Кадетской рощи эшелон начал стремительно набирать ход. Вагоны швыряло из стороны в сторону, колеса бешено стучали на стыках. Поезд превратился в неуправляемый железный гроб, летящий прямо в здание Киевского вокзала.
 - Твою ж мать!.. — дико закричал кто-то над головой Ливитина.
  С крыш, как перезрелые яблоки, десятками сыпались люди, попадая прямо под колеса. Вдоль железнодорожной насыпи уже мелькали окровавленные тела, лежащие в неестественных позах.
 - Маманя-а-а! — разорвал перестук вагонных колес чей-то предсмертный вопль.
 За миг до неизбежного столкновения паровоз огласил предрассветную тишину отчаянными, непрерывными гудками. Машинист до последнего предупреждал людей на платформе.
 Ливитин сильно оттолкнулся и кубарем полетел с железнодорожной насыпи. Сгруппировавшись в полете, охнув он приземлился на куст, ломая хрупкие ветки. Cжав зубы от боли в ноге, он зажмурился. Перед глазами стояло лицо матери. А впереди перед набирающем скорость поездом, в утреннем тумане, стремительно вырастал каменный торец вокзала… Где-то за минуту до своей гибели машинист Егорыч совершил, наверное, главный поступок в жизни. Он отвернул состав от здания вокзала, где наверняка было много людей, и направил мчащийся эшелон на дальний свободный путь, заканчивавшийся тупиковым упором. За несколько секунд до столкновения Егорыч перекрестился. Он прошептал не молитву — на неё уже не оставалось времени. Он лишь выдохнул: «Господи, прими мою душу!» От чудовищного удара задрожало здание вокзала. Паровоз с жутким, оглушительным скрежетом сплющился в лепёшку.Тендер с углем по инерции налетел сверху, погребая под собой кабину, а тяжелыедеревянные вагоны начали сминать друг друга, как спичечные коробки. С крыш и площадок живым водопадом летели люди. Воздух разорвал коллективный, истошный крик сотен глоток, который тут же утонул в шипении вырвавшегося на волю перегретого пара, заживо обжигавшего тех, кто выжил после удара.Немного придя в себя и охая от тупой, ноющей боли в ушибленной ноге, Ливитин выбрался на брусчатку и зашагал в сторону Верхнего города.
За его спиной, в утреннем тумане над вокзалом, уже поднимался густой столб белого пара вперемешку с черным дымом. Над городом поплыл тревожный перезвон пожарных колоколов. Вокзальная площадь мгновенно взорвалась суматохой: со всех сторон, звеня бубенцами и подхлестывая лошадей, к станции неслись кареты скорой помощи и санитарные линейки. Из подворотен выбегали перепуганные обыватели в накинутых на ночные сорочки пальто.
— Говорят, состав с фронта без тормозов влетел! — кричал кому-то с балкона заспанный дворник. — Тупик разнесло в щепки!
Алекс шел навстречу этому нарастающему потоку людей, стараясь не выделяться, но его обгоревшая, изорванная в клочья шинель, ссадины на скулах и тяжелая хромота кричали о том, что он только что выбрался из самого пекла. Прохожие шарахались от него, как от выходца с того света.
На углу Бибиковского бульвара две любопытные дамы в шляпках, спешившие поглазеть на пожар, резко остановились, пристально взглянув на потрёпанного солдата.
— Боже мой, юноша! Вам плохо? Вы оттуда? — вскрикнула более бойкая черноволосая дама неопределенного возраста, прижимая руку к груди.
— Нет, мадам, все хорошо, благодарю покорно! — криво, но с неожиданной для солдата вежливостью улыбнулся он и похромал вверх по улице, чувствуя на себе их растерянные, недоумевающие взгляды.
С каждым кварталом, по мере того как Алекс поднимался выше, шум трагедии затихал. Здесь, в тихих, заросших каштанами переулках, город еще досматривал утренние сны, не ведая, что через час новости о кровавом крушении разлетятся по всем кофейням и базарам. И вот, наконец, впереди показались знакомые резные двери родительского дома. Они были двустворчатые и двойные. Первые двери открывались наружу, на улицу, вторые же в середину в вестибюль. Над входными дверями до сих пор каждого входящего встречала надпись по прежнему блестящих латунных букв:'SALVE.' С гулко бьющимся сердцем Алекс как когда-то в детстве остановился возле дверей и прочитал надпись. Он оглянулся и печально вздохнул, сейчас не было рядом отца, который тогда терпеливо объяснил маленькому сыну, что означает эта надпись. Очнувшись от внезапно нахлынувших воспоминаний Алекс открыл одну из створок входных дверей на улицу, вторую во внутрь и вошел в подъезд. Держась за перила Алекс зашел по лестнице вымощенной изрядно стертой метлахской плиткой и едва сдерживая нахлынувшие эмоции после шестилетнего отсутствия остановился возле входных дверей своего родового гнезда. 'Мама!'- тихо прошептал молодой офицер ласково поглаживая двери родительской квартиры. Все было, так как он помнил те-же огромные резные двустворчатые двери. На левой створке как он помнил по прежнему размещены номер квартиры-металлический цинк рельефного литья, звонок с поворотной ручкой и круглой накладкой с рельефной надписью:
 «Прошу повернуть». На надписи видна поблекшая от времени царапина которую он мальчик-гимназист оставил своим новеньким перочинным ножом. Отец недоуменно смотрел на него спросив только одно слово:«Зачем?»А мама стояла между ним и рассерженным отцом готовая принять все недогование на себя. Увидев все это папа грустно улыбнулся, махнул рукой и ушел в комнату. Мама тогда попросила:
 - Прошу тебя не проказничай! — Обещаю!- кивнул он тогда маме…
 Его воспоминания прервали чьи-то нетвердые шаги за дверями. Послышался негромкий голос:- Кто там? Алекс пошатнулся.
 - Мама это я!- прошептал он. За дверью ахнули, послышался звук открываемого замка и в крепкие руки Алекса упала бледная худенькая мама…