Книга «Трупный синод. Пролог и Эпизод 1.»

Трупный синод. Эпизод 15. (Глава 15)


05 Апреля 2019
Владимир
34 минуты на чтение

Оглавление

Возрастные ограничения 18+



Эпизод 15. 1650-й год с даты основания Рима, 11-й год правления базилевса Льва Мудрого, 5-й год правления франкского императора Ламберта (24 января 897 года от Рождества Христова)

Вернемся на несколько часов назад, к тому самому моменту, когда сиятельнейший граф Тосканы Адальберт Второй решил покинуть жутковатую церковную процессию, и сопроводим одного из влиятельнейших людей тогдашней Италии до уже знакомого нам особняка, стоявшего на Авентинском холме. Эта сторона Рима по начальному времени своей заселенности совсем немного уступала Палатину – отправной точке развития этого города. Но если Капитолий и Палатин были местом, где замышлялись самые грандиозные планы правителей античной империи, где было сердце политической жизни города и страны, если Ватикан отныне являлся мозгом и совестью Рима, то кварталы у подножия авентинских, целийских холмов, продолжая аналогию, являлись, вместе с Серебряным склоном Капитолия, его руками. Здесь размещались ремесленные цеха, художественные школы, торговые артели города, здесь создавалось все то, чем зарабатывал, кормился и прославлялся Рим. Дом Теофилактов стоял, по счастью, и выше, и в стороне от наиболее оживленных зон Авентина, но чтобы добраться до него Адальберту пришлось с головой окунуться в бурлящую жизнь горожан. Пока его носилки медленно плыли под Семью Арками сквозь толпу, чуткое ухо графа улавливало то нехитрые церемониалы рыночного торга за свежую рыбу, то заполонявший собой все апокалептический грохот кузнечных молотов, то еще более раздражающие вопли голодной детворы, неотступно преследующих его носилки в надежде на случайную милостыню, ради которой она претерпевала жестокие удары кнутом от стражи. Граф с удовольствием прислушивался ко всем звукам пульсирующей за окном жизни, ее будничные деловитые ноты и всепобеждающий оптимизм заставили его отвлечься от невеселых раздумий относительно жуткого шествия, совершающегося в этот момент совсем неподалеку.
Но, наконец, его носилки, как ледокол сквозь торосы, пробились на другую сторону беснующегося водоворота римской жизни и очутились в начале красивейшего сада цитроновых деревьев. Здесь, в южной части города, вплоть до Остийских ворот, начинались усадьбы уважаемых, но не слишком богатых горожан, обязанных своему достатку не высокому происхождению, а доблестям, проявленным либо на поле брани, либо на ниве искусств или служения государственным интересам. Одна из таких усадеб, выстроенная, как водилось в то время, на фундаменте римского дома эпохи поздней Империи, принадлежала с недавних пор семье Теофилактов, глава которой, после выдворения из Рима германского гарнизона, получил должность командира городской милиции. Архитектура дома явно носила на себе отпечаток византийской культуры и, вероятно, во многом объясняла, почему Теофилакты остановили свой выбор именно на этом строении. Во время прибытия в Рим, оставшегося, к слову, совсем незамеченным, Теофилактов сопровождала скромная свита слуг, сейчас же по периметру усадьбы выросла каменная стена, а у ворот появилась вооруженная охрана, свидетельствовавшая о том, что дела недавних иммигрантов резко пошли в гору.
Вздохните спокойно все те, кто всерьез переживал по поводу здоровья Теодоры Теофилакт, ваши страхи оказались напрасными. Теодора встретила Адальберта румянцем на лице и лучезарной улыбкой, а слуги почтительно проводили гостя в приемную залу. Всем своим видом они показывали, что в доме Теофилактов Адальберт частый и желанный гость.
Теодора вскоре выпроводила слуг. Это тоже не вызывало каких-либо сплетен и недоумений, слуги никогда не присутствовали при разговоре хозяев с тосканским графом, вне зависимости от того, были ли в этот момент супруги вместе или порознь. На низком столике разместились угощения от хозяев и подарки, привезенные дорогим гостем. Сама Теодора возжелала прилечь на кушетку возле столика, уронив свою голову с распущенными черными волосами на подушки, украшенные орлами Аргоса, а граф был приглашен расположиться в византийском кресле напротив. Граф предложенных удобств не оценил и спустя минуту, как только они с Теодорой остались наедине, соскользнул на кушетку ближе к ней.
— Я рад, прекрасная Теодора, что ваш недуг, о котором мне сообщили, благополучно преодолен.
— Благодарю за заботу, мой милый граф, но я, по счастью, не болею долго. Вы же знаете мои увлечения медициной, я привезла с собой большой запас самых разнообразных лекарств от множества болезней нашего времени и не упускаю случая по возможности этот запас пополнить.
«Дааа! В свое время папу Бонифация, ты славно полечила. Знать бы только, как это тебе удалось», — подумал Адальберт. Вслух же произнес следующее:
— Ваши знания и таланты, Теодора, вызывают мое глубокое восхищение. Это, увы, является такой редкостью среди женщин.
— Не злословьте, граф, просто женщины считают своим основным достоинством красоту, подаренную им природой и способность обольщать.
— О, Теодора, вам удалось все это соединить в себе с совершенством, – с этими словами граф припал к рукам хозяйки и начал покрывать их жаркими поцелуями.
— Милый друг, судя по вашему настроению, увиденное вами зрелище было до известной степени возбуждающим.
— Не говорите мне про него, Теодора. Это сущее варварство. Признаться, при наблюдении за папой мне пришла в голову мысль, что он временами бывает не в своем уме. Уж не ошиблись ли мы в своем выборе? Епископ Сергий и моложе, и рассудительнее Стефана, и не ослеплен безнадежно ненавистью к Формозу и его приспешникам. Во всяком случае, приступы желчи и ненависти, свидетелями которым мы стали за эти дни, уж точно не соответствуют образу наместника Петра.
— Расскажите мне все, что вы видели, мой друг. И пожалейте мои руки, вы оставите на них следы, – добавила она с укоризненной улыбкой.
Адальберт рассказал ей о событиях последних дней. Теодора внимательно слушала его, особенно ее интересовала реакция на увиденное со стороны основных действующих лиц.
— …… И Формоза потащили прямо по январскому грязному месиву к мосту Фабрициуса. В этот момент я решил воспользоваться случаем, чтобы улизнуть и не видеть, как Стефан расправляется со своим предшественником.
— Право слово, будучи свидетельницей постоянных интриг при константинопольском дворе, я нахожу, что Рим на этот раз утер нос Востоку. Все проделки императорских евнухов кажутся невинными шалостями, по сравнению с этим действительно варварским процессом. И что теперь будет, как вы думаете?
— Безусловно, Рим оскорблен увиденным, я внимательно изучал лица горожан. Безусловно, что Стефан нажил себе этим процессом множество смертельных врагов. Если раньше вражда сполетской и формозианской партий происходила на ниве религиозных разночтений и имущественных притязаний, то теперь …, — Адальберт развел руки в стороны, – теперь это вышло на уровень понятий о Добре и Зле, о смирении и святотатстве. Полагаю, что участникам суда после этого дня стоит опасаться мести формозианцев, вплоть до физической расправы. Ну и, наконец, реакция ближайших соседей Рима, за исключением Сполето, может быть самой жесткой.
— Своим судом, мой милый граф, папа Стефан нанес, прежде всего, удар по Церкви, от которого она может не оправиться еще очень долгое время. Суд над Формозом хуже любого вторжения сарацин, хуже ереси и отступничества, его результатам может радоваться только сам безумный Стефан, поглумившийся над трупом, да тетушка Агельтруда от мысли, что ее сыночек станет единственным императором Италии. В порыве своей жадности и мести она оказала Ламберту такую услугу, которую не совершит даже самый злейший его враг. Римский народ не столь глуп, чтобы поверить в наивное неведение императора. Особенно, если найдутся заинтересованные лица, способные убедить плебс в обратном. Будь теперь Ламберт до конца своих дней самим воплощением святости, на его светлый лик, так же как и на облик всех участников судилища, сегодня легло несмываемое позорное пятно.
— Ламберта не посвятили в тонкости дела, боясь его реакции, ведь он отличается набожностью и трепетным отношением к Святому трону.
— Я думаю, мой милый друг, нам стоит держаться в тени ближайшее время, чтобы наши имена никоим образом не переплетались с этими гробокопателями. Я не вижу перспектив от дальнейшего союза со Стефаном и Агельтрудой.
«Ого, красавица, как ты резво набираешь ход», — подумал Адальберт, но в целом он придерживался такого же мнения.
— Абсолютно согласен, Теодора. Но вам не кажется, что помогая одной партии сместить другую, мы сами по-прежнему далеки от желаемой цели?
— Не совсем так, Адальберт. По-вашему, должность главы римской милиции, полученная моим мужем, недорого стоит?
— Да, ваша семья теперь на хорошем счету в Риме. И ваш муж само воплощение мужественности и верности, – в последние слова Адальберт добавил явно желчный оттенок.
Теодора рассмеялась.
— Да вы не чужды ревности, мой друг. А зря. Для вас мой муж всегда еще один надежный меч в вашем войске. Весьма надежный. Я видела его в деле. Поверьте, в бою он стоит пятерых.
— Что мне его меч, Теодора?! Мое войско не пять, а пять тысяч мечей, и это не предел. Но все мое существо лишается покоя, когда я представляю вас в его объятиях. Что каждый день он имеет возможность гладить ваши прекрасные ноги, ваши нежные руки, вашу восхитительную грудь, – говоря все это, руки Адальберта двигались синхронно по озвучиваемому маршруту. Теодора немного отстранилась.
— Любезный граф, я вас тоже могу представлять в объятиях вашей лотарингской Берты.
— Теодора…
— Да, кстати, расскажите мне о ней. Ведь она же дочка великой конкубины Вальдрады, той, которая так вскружила голову королю Лотарю, что того пришлось успокаивать самому римскому папе! Ваша жена так же прекрасна, как Вальдрада?
— Мне не нравится эта тема, Теодора.
— Расскажите о ваших детях. У вас их, кажется, двое.
— Двое, Гвидо и Ирменгарда. Гвидо – славный мальчуган, а Ирменгарда, говорят, очень похожа на свою легендарную бабушку.
— Но, я слышала, ваша супруга не последовала за вами, потому что снова на сносях.
— У вас прекрасные осведомители, Теодора. Да, моя жена снова ждет ребенка. И вдобавок у меня еще трое пасынков от первого мужа моей жены, Теобальда, графа Арльского – Теутберга, Бозон и Гуго. Признаться, никто из них мне не нравится, но особо несносен Гуго, характер у него прескверный, хотя ему всего десять лет, но ведет он себя как типичный бургундец.
— Короли, герцоги, графы …, — мечтательно вздохнула Теодора, – Один из ваших сыновей, возможно, станет графом, один из ваших пасынков, возможно, королем. Вы сами имеете право на корону. А что может вам дать Теодора и …. любовь ее?
Адальберт молчал, не зная, что ответить. Конфуз нарушила сама Теодора, она, в точности копируя кошачьи манеры, подсунула свою голову под руку графа:
— Не хандрите, мой милый друг, и не увлекайте в этом меня за собой. Вернемся лучше к нашему святейшему папе Стефану, – слово «святейший» Теодора произнесла тоном, однозначно заключающим это слово в кавычки, – как вы думаете, как будет реагировать на итоги римского суда фриулец Беренгарий?
Адальберт был искренне рад перемене темы.
— Думаю, что римскими новостями будет больше возмущена его богобоязненная супруга, но и ее возмущение не выйдет дальше стен фриульского замка. Для самого же Беренгария ничего, по сути, не меняется, ведь он ранее обо всем договорился с Ламбертом. Разве что теперь появляется смысл в ускорении приготовлений к свадьбе Ламберта с его Гизелой.
— А что Беневент, Иврея?
— Для местных князьков совершенно точно ничего не произошло. Они как мутили воду в каждом водоеме, так и будут мутить.
— Византия?
— Лишний повод для местных патриархов позубоскалить над западными варварами. И это на сей раз будет абсолютно заслуженно.
— Ну а Арнульф?
— Если справится со своими болезнями, то Рим летом гарантированно увидит его полчища. И тогда не позавидуешь ни Стефану, ни Ламберту, ни Беренгарию, если последний, конечно, вовремя не переметнется на более сильную сторону.
— А ваша участь?
— Буду сохранять нейтралитет. В финансировании Риму будет отказано. Хватит! В конце концов, почему именно Тоскана должна оплачивать все авантюры многочисленных наследников Карла Великого, наплодившихся по обе стороны Альп?
— Весьма мудро, мой милый друг. Только столкнув лбами двух львов, появляется шанс на выживание у слабого оленя.
— Благодарю покорно, милейшая Теодора, за сравнение. Оно мне льстит.
— Оно показывает реальное положение вещей. К тому же, под оленем я могу подразумевать не только вас, но и себя. Неужели вы думаете, что я и мой муж рисковали своей жизнью из-за того, что слепо разделяем взгляды Стефана на устройство мира, или из-за симпатий к этой надменной карге Агельтруде? Да забери их всех Бегемот без разбору!
— Вот как! Ваш шанс на карьеру в лавировании между сильными сторонами?
— И ваш тоже.
Меж тем, за разговорами о глобальной политике, они уже приблизились друг к другу настолько, что каждый ощущал на своем лице дыхание другого. Создаваемый политический союз неминуемо грозил перейти в соглашение другого склада, но Теодора первой отвела взгляд и отстранилась от Адальберта. Тот только тяжело вздохнул. Кокетливо глянув на него и сжалившись над нерешительным любовником, Теодора продолжала разговор:
— Вы помните молодого германца Ратольда?
— Бывшего архонта римского гарнизона? — рассеянно отвечал Адальберт, в душе досадуя и на собственную несмелость, и на неуместную развязность гречанки, – я слышал, что он пришел ко двору Арнульфа в Вероне. Отец уготовил своему бастарду весьма холодный прием за то, что тот порушил все, достигнутые Арнульфом, результаты прошлогоднего похода.
— Да-да! Но дело не в этом. … Помните Миу, мою египтянку, которая нам так помогла в деле с Ратольдом?
— Помню. Она все еще служит у вас?
— Именно, что нет. В день отъезда Ратольд явился ко мне и буквально умолял продать ее. Я не хотела ее отпускать, но сто золотых солидов сделали свое дело.
— Сколько? Сто солидов? За такую цену он мог купить себе сотню наложниц. Вот уж действительно сумасшедший малый!
— Напрасно вы так, Адальберт. Моя египтянка умела кое-что такое, что уж, поверьте, стоило этих денег. Сомневаюсь, что кто-нибудь из европейских принцесс способен доставить мужчине такое удовольствие, как эта простая рабыня, знающая особые секреты любви.
— Что же вы не сказали мне раньше, Теодора? – решил отплатить своей подруге той же монетой Адальберт, – я бы уж наверняка не поскупился и оставил бы в дураках этого глупого бастарда!
— Это вы сейчас так говорите, любезный Адальберт. Навряд ли вы так же горячи, как юный варвар. Вы взвесите все «за» и «против», продумаете, что скажет ваша очаровательная супруга, как все это отразится на ваших отношениях с родственниками и на политической арене Италии.
— Перестаньте, Теодора, вы сегодня несносны.
— Вот интересно, сколько же вы готовы были заплатить за обладание такой женщиной?
— Вдвое, нет втрое больше, чем Ратольд, – с азартным вызовом крикнул Адальберт.
— Тссс, не шумите, мой милый друг. И…. приготовьте денежки. Не поскупитесь добавить еще столько же, поскольку есть одно правило, одно старое, известное правило, – Теодора приблизилась к Адальберту.
— Какое? – прошептал Адальберт, испытывая примерно те же чувства, которые охватывают полководца, увидевшего, что из стен осажденной им крепости появилась делегация с белым флагом.
— Что никогда и ни в чем служанка не может превосходить свою госпожу! – и с этими словами Теодора утопила в своей груди голову графа.
В следующие четверть часа не было произнесено ни одного, примечательного для данного повествования, слова. В разгар страсти, когда помыслы любовников были сосредоточены друг на друге и получаемом наслаждении, они внезапно услышали возле себя странный шорох. Оба, вскрикнув, вскочили, при этом Адальберт даже не вскочил, а прямо таки подлетел вверх, как подлетают застигнутые врасплох коты.
Рядом с кушеткой стояла маленькая Мароция и глубокими черными глазами удивленно смотрела на них. Мать, не помня себя, тигрицей рыкнула на дочь, из-за чего та убежала в парадную дверь, рыдая взахлеб. Теодора, опомнившись, бросилась за ней, позабыв про свой предельно растрепанный вид. Ее черные волосы распустились огромным устрашающим парусом. Адальберт же кинулся одеваться, дрожа всем телом, и некстати вспоминая недавно услышанные от Теодоры слова про боевые доблести Теофилакта.
Теодора искала дочь несколько минут, пробегая мимо удивленных и встревоженных слуг. Мало-помалу самообладание вернулось к ней. Она нашла Мароцию в комнате Ксении, ее бывшей кормилицы, теперь работавшей в доме Теофилактов нянькой. Та держала ребенка на руках и гладила девочку по голове, Мароция уже не плакала, а только громко икала, как это бывает с детьми, успокаивающимися после какой-либо обиды. Теодора кинулась к дочери.
— Прости меня, милая! Ты очень сильно меня напугала. Ты простишь меня?
Ребенок – ведь нельзя сразу прощать обиды — после определенной паузы кивнул головой.
— В наказание мне, мы завтра поедем в город, и я куплю тебе столько вафель, сколько ты пожелаешь.
— И персики, – добавила девочка.
— И персики, конечно. Она давно у вас? – обратилась она к Ксении.
— Минут пять назад она прибежала в слезах и жаловалась, что вы на нее накричали, госпожа.
— Да это так, и я была неправа. Больше надеюсь, ее ничто не обидело? – Теодора осторожно выведывала, не сболтнула ли Мароция чего лишнего. В этом случае участи юной кормилицы не стоило бы завидовать.
— Нет, только это.
— Она никого не встретила помимо вас?
— Нет, — ответила кормилица. И снова солгала.
Немного успокоившись, Теодора поцеловала дочь и сама отвела девочку в игровую комнату, оставив ее на попечение слуг. Тревога полностью не покидала Теодору, но ей очень не хотелось избавляться от верной и толковой Ксении, и она надеялась задобрить ее подарками на случай, если вдруг Мароция захочет ей рассказать более подробно о причинах материнского гнева. Также она рассчитывала и на то, что слуги в доме ее боятся много больше Теофилакта, и для них явным благом будет молчание.
Вернувшись в приемную залу, она застала там Адальберта, пытавшегося принять за столом вид делового гостя. Получалось у него это, прямо скажем, неважно, страх продолжал заметно потряхивать блистательного графа. Увидев Теодору, он бросился к ней, только усугубив в ней возникшее к себе презрение:
— Что? Вы нашли ее? Она не успела ничего сказать отцу? Он здесь?
— Успокойтесь, Адальберт. Я нашла Мароцию, извинилась перед ней за то, что накричала на нее. Она ничего никому не расскажет. Все в порядке.
— Ну а когда вернется ваш муж?
— К тому моменту мы с дочерью будем лучшими друзьями. Мы уже сейчас друзья. Она играет со своими игрушками и, поверьте, уже забыла, что видела вас без исподнего. Ее память, как память любого ребенка, сохраняет в себе только самое примечательное, – добавила она не без сарказма.
— Вы все шутите, Теодора. На самом деле все наши планы и умозаключения могут рухнуть из-за одной такой глупой неосторожности.
— «Глупой»! Вот как! А еще десять минут назад вы мне жарко нашептывали на ухо, что минута близости со мной вам важнее вечного обладания лангобардской короной!
Адальберт обиженно молчал. Он вновь не знал, что ответить. Теодора насмешливо продолжала:
— Но теперь нам никто точно не помешает, мой милый друг. Что же вы медлите? Я вся в вашей власти и я не отработала еще и четверти суммы, обещанной вами, – при этом Теодора легла на кушетку, положила ноги на колени графу и насмешливо наблюдала за ним.
Адальберт встал, опустив ноги Теодоры на пол. После того, как он освободил кушетку, она вернула свои ноги обратно и неотрывно смотрела на него, чувствуя в себе растущее презрение к этому напыщенному и трусоватому щеголю, с которого в один момент слетел весь лоск.
— Прошу прощения, любезная Теодора, но будет лучше отложить наш разговор на время.
И, вспомнив свое обещание, немного замявшись, промямлил:
— А вот деньги….
Теодора расхохоталась, но в смехе ее чувствовалась горечь.
— Что вы, граф! Это была шутка, — И, встав с кушетки и подойдя к нему, добавила, холодно смотря ему в глаза, – я делю свое ложе только с мужчинами, которых люблю.
Адальберт почувствовал себя совсем жалким. Ему безумно захотелось каким-нибудь романтическим действием вернуть к себе расположение Теодоры, к примеру упасть перед ней на колени или с щедростью безумца рассыпать перед ней свои богатства, но что-то во взгляде гречанки его от этого удержало.
— Все хорошо…. мой милый друг, – после паузы добавила гречанка, это словосочетание для Адальберта должно было по идее означать, что отношение к нему Теодоры осталось на прежнем уровне, – я буду ждать вас, – пообещала она, вдохнув долю оптимизма в совсем уж раскисшую душу тосканца.
Она проводила графа до его носилок. Возвращаясь в дом, она обернулась в дверях, состроив фальшивую улыбку, помахала графу рукой и тихо, сама себе, выразила все свое разочарование:
— Кошелек. Красивый, богатый кошелек! Не более.

Владимир
Автор
ничего интересного

Свидетельство о публикации (PSBN) 17355

Все права на произведение принадлежат автору. Опубликовано 05 Апреля 2019 года

Рейтинг: 0
0








Вопросы и комментарии 0



    Войдите или зарегистрируйтесь, чтобы оставлять комментарии.

    Рейтинг
    Трупный синод. Предметный и биографический указатель. 1 +1
    Выживая - выживай! Эпизод 5. 0 0
    Приговоренные ко тьме. Эпизод 11 0 0
    Трупный синод. Эпизод 31. 0 0
    Приговоренные ко тьме. Эпизод 12 0 0


    Выживая - выживай! Эпизод 4.

    Первые попытки ввести целибат (обет безбрачия) среди священников Католической церкви были предприняты папой Сирицием еще в конце IV века. Окончательно утвердил целибат в католицизме папа Григорий Гильдебранд, но до того Церковь пережила удивительный .. Читать дальше
    66 0 0

    Курдистанский вопрос

    Этногеографическая область Курдистан находится на территории четырёх государств: Иран, Ирак, Сирия и Турция... Читать дальше
    309 0 0

    История уничтожения 100 миллионов индейцев. Факты.

    О чем молчат американцы. Или история уничтожения 100 миллионов индейцев. Почему об этом «забыли»?.. Читать дальше
    401 0 +1