Книга «Трупный синод. Пролог и Эпизод 1.»

Трупный синод. Эпизод 17. (Глава 17)


06 Апреля 2019
Владимир
28 минут на чтение

Оглавление

Возрастные ограничения 18+



Эпизод 17. 1650-й год с даты основания Рима, 11-й год правления базилевса Льва Мудрого, 5-й год правления франкского императора Ламберта (февраль-март 897 года от Рождества Христова)

Три январских дня 897 года стали, быть может, самыми позорными и жалкими страницами в более чем двухтысячелетней истории мирового христианства. За двадцать столетий Церковь Христа видела многое и прошла через самые разнообразные испытания и искушения, не всегда достойно выдерживая их. Но даже на фоне костров инквизиции и потворства коронованным тиранам и фашистским режимам двадцатого века, Трупный синод особо выделяется своим дремучим варварством и невежеством, которое трудно объяснить или тем более списать на необходимость борьбы за свои принципы или же на вынужденные политические обстоятельства. Ни одно деяние Церкви не нанесло такого урона ее авторитету и не повергло на долгие годы в кризис, как этот совершенно идиотский суд над мертвецом. Абсурдность и преступность происходящего была очевидна даже грубой, невежественной черни и кара небесная, обрушившая своды Латерана, яснее ясного подтвердила их, пусть даже инстинктивные, умозаключения.
Когда на следующий день после окончания суда над Формозом, папа Стефан Шестой вышел к алтарю базилики Святого Петра для совершения часовой службы, помимо него и его клира, в главном нефе базилики не оказалось никого! Совершив богослужение, понтифик вышел на площадь перед базиликой для традиционного благословения горожан и гостей Рима. Однако благословлять было решительно некого, если не считать двух коз, святотатственно забредших на площадь и греющихся в лучах несмелого январского солнца. Стефан едва не задохнулся от прилива неподобающего наместнику Петра гнева, но молодой остиарий подарил душе папы слабую надежду, робко предположив, что люд, возможно, ждал своего пастора на Латеранской площади. Наспех организовав свой поезд, папа Стефан двинулся с процессией к Латерану. Город встретил его угрюмым молчанием, народ кланялся и осенял себя крестным знамением при виде папы, но все это совершалось без приличествующих ликующих криков, без попыток получить благословение для себя или для своих детей у главы Церкви. Даже милостыня, вне плана разрешенная Стефаном, исторгала из груди римлян лишь жалкое подобие восторга, умолкавшего столь же быстро, как гаснет свеча на сквозняке. Чем сильнее процессия приближалась к Латерану, тем более мрачнел Стефан. Его худшие опасения вскоре подтвердились, когда он увидел, что Латеранская площадь столь же вопиюще пуста, как и поле Ватикана.
Стефан испытал новую волну гнева. Он интуитивно чувствовал, что допустил роковую ошибку и теперь досадовал на всех и вся. Прежде всего, на все того же несчастного папу Формоза, который даже после смерти продолжает ему, Стефану, вредить, на формозианцев, строящих козни и мечтающих отдать Рим чужеземцам, на неблагодарных римлян, на сполетцев, которые, преследуя свои суетные цели, спровоцировали высший Синод на такой опрометчивый и опасный поступок, а теперь еще и быстренько отстранились от него, даже на Сергия, за то, что не предупредил, не убедил и позволил…… Его Святейшество, как невыспавшаяся школьница, хныкал и куксился на всех, чувствуя, что попал в западню.
Стефан не решился войти в Латеранскую базилику, на добрые четверть часа замерев на ступенях ее лестницы. Он испытал странное чувство при виде ее стен. На протяжении всего пути от Ватикана ему до смерти хотелось зайти в свою любимую церковь, хотя бы для того, чтобы исследовать произошедшие накануне разрушения, но на подходе к ступеням все чувства из его души вытеснил безотчетный страх от одной мысли, что внутри здания он увидит еще какие-либо свидетельства Божьего гнева. Он приказал процессии вернуться к храму Святого Петра, а Латеранский дворец со своей базиликой с той минуты стал еще одним и чуть ли не главным раздражителем для него. В течение некоторого времени робкие попытки его окружения осведомиться о сроках восстановления Латерана неизменно встречали вспышку ярости со стороны епископа Рима, в подобных вопросах он видел только упреки себе.
С тревогой за явно вышедшей из равновесия психикой Стефана наблюдал его соратник, епископ Сергий. Целиком и полностью поддержав суд над Формозом, приняв в нем участие в качестве внезапно заговоривших уст полусгнившего мертвеца, он не без основания полагал, что со временем римский плебс придет в себя, а щедрая милостыня заставит толпу вновь славить достоинства своего епископа. Но сейчас, по его мнению, надлежало, прежде всего, воздержаться от новых эпатажных действий, успокоиться и выждать. Что касается знати, то сполетская и тосканская партии могут сколь угодно ханжески охать и закатывать глазки, говоря о подробностях Трупного синода, но именно его результаты устранили ту неразбериху, которая возникла после раздачи Формозом королевских и императорских корон направо и налево. Ну и, наконец, суд над предшественником дал Стефану право на чистку рядов среди высшего итальянского духовенства, поскольку каждый епископ или кардинал, получив свой сан от Формоза, теперь должен был подтвердить его у нового папы. Прекрасная возможность раз и навсегда избавиться от формозианцев!
Так рассуждал циничный, хладнокровный Сергий, но его слова, долетая до ушей Стефана, с трудом достигали разума потерявшего покой понтифика. Папа явно поддался эмоциональной стороне дела, и Сергию оставалось лишь уповать на время, обладающее, как известно, всеобщим целительным действием. Он испытал невероятное облегчение, когда Ватиканская площадь во время выхода папы мало-помалу начала заполняться прихожанами, жаждущими получить благословение, хотя, справедливости ради, стоит отметить, что до самого конца понтификата Стефана значительная часть горожан и пилигримов предпочитала получать благости из рук кардиналов титульных базилик или епископов ближайших к Риму городов.
Тем временем, как круги от камня, брошенного в воду, все дальше и дальше от Рима расходились слухи о страшном суде над скончавшимся папой Формозом. В сторону Константинополя плыла галера с евнухом Феодосием, спешащим рассказать своему императору Льву об очередном доказательстве глубокого варварства Западной империи. Герцог Беневента и маркграф Ивреи восприняли новость о суде над мертвецом, как очередной скабрезный анекдот. Дошли эти известия и до молодого императора Ламберта.
Подробности суда, переданные ему в равных долях очевидцами и сплетниками, вызвали в его душе настоящий шторм. Бросив к чертям свою любимую охоту, он буквально погнал свой двор в Сполето. Агельтруда встретила его на пороге родового замка, радостно простирая к нему руки, но Ламберт холодно поклонился матери, прилюдно отстранился от ее объятий и направился в приемную залу, приказав всему двору оставаться снаружи. Агельтруда проследовала за ним, кусая губы и раздумывая, на каких струнах сыновней души в данной обстановке ей лучше всего сыграть.
— То, что вы допустили, матушка, допустили на пару со Стефаном, которого мой язык не повернется теперь назвать наместником Святого Петра, есть глубокое оскорбление Святой Церкви, оскорбление Риму, оскорбление и вред Сполето, и угроза всем моим начинаниям. Как вы решились на подобное кощунство?
Агельтруда затараторила:
— Сын мой, прежде всего я возмущена и опечалена, что произведя вас на свет, одарив вас всеми мыслимыми и немыслимыми благами мира, завоевав для вас корону Карла Великого, я не заслужила с вашей стороны даже ничтожного внимания и уважения, словно простолюдинка, встреченная вами на дороге. Я, видимо, напрасно тешила себя ожиданиями, что мой сын и мой государь благодарно оценит мои старания по достойному вынашиванию бремени государственных дел, тогда как он сам упражняет свое молодое тело в празднествах и увеселительных визитах. Мое сердце полно грусти и сожаления, что император Ламберт, ставший в эти дни единственным повелителем империи Каролингов, находит в своей душе место для подозрения своей несчастной матери в нанесении той оскорбления Святой Христианской Церкви, тогда как последняя вынесла свой суровый приговор и единогласно обвинила в оскорблении Церкви как раз таки грешника Формоза, который, по всей видимости, для императора Ламберта дороже, чем его родная мать!
Обычно энергичные монологи Агельтруды сбивали с толку Ламберта, а приправленные в них едким соусом упреки вносили в душу юного императора угрызения совести, которые иногда возникали практически на пустом месте. Однако на этот раз атака Агельтруды не возымела должного действия. Опустившись в глубокое кресло, император ответствовал:
— Во всех своих действиях, матушка, я руководствуюсь данными всем нам заповедями Божьими, одна из которых наставляет нас на почитание своих родителей. Примите мои извинения, матушка, за мой холодной прием, который вы, как мать, конечно же, не заслуживаете. В своем поступке раскаиваюсь и, не далее как сегодня, совершу покаянную молитву за свое греховное деяние. Однако, – продолжал коронованный молодой человек, – я ни на йоту не отойду от высказанной мной оценки всего того, что свершилось в Риме. Я знаю, что именно вы, матушка, и епископы Стефан и Сергий совершили это безобразное лицедейство. От разных епархий Италии, а также из Бургундии и германской земли, ко мне уже поступили гневные или печальные письма уважаемых служителей Церкви, в том числе от смиренного отца Регино, настоятеля Прюмского аббатства, поэтому мой вывод о совершении оскорбления Церкви Господа нашего вполне обоснован. Я имею основания опасаться, что совершенный суд над покойным Формозом, и тут я не побоюсь в пику вам пожелать ему успокоения на Небесах, так вот суд этот может придать силы нашим врагам и сделать врагами тех, кто относился к нам до сей поры нейтрально или с симпатией. Вы считаете, что суд устранил царившее в Италии двоевластие, мое же мнение таково, что он нарушил зыбкое перемирие и ближайшим летом нас неминуемо ждет приход войск Арнульфа с другой стороны Альп. Кто, после всего случившегося, почтет за честь встать под знамена Сполето? Мой вероятный тесть Беренгарий, который дрожит от одного имени Арнульфа? Адальберт? Я слышал, что даже он, граф Тосканы, ваш вроде бы надежный союзник, сбежал из Рима, как только подвернулась возможность, лишь бы никто не связал имя его с этим жутким судилищем!
— Вы забываете, сын мой, что в вашей власти теперь Рим. И стоит только передовому отряду каринтийца показаться возле По, как он будет немедленно отлучен от Церкви Христа! Что же касается Беренгария, то потрудитесь ускорить ваши приготовления к женитьбе на его Гизеле, и у Арнульфа не останется ни одного скрытого или явного союзника в Италии!
— Спешу вас расстроить, матушка. Союзники у каринтийца не переводятся. Не далее, как сегодня утром, я получил по пути к вам донесение о новом мятеже Майнфреда, графа миланского. Он во всеуслышание объявил о признании своим сюзереном Арнульфа Каринтийского и поводом для этого как раз таки стал ваш суд над Формозом.
— Майнфред? Не может быть! Впрочем, чему я удивляюсь!? Один раз он уже открывал ворота Милана Арнульфу!
— На него произвела впечатление расправа, учиненная Арнульфом Амвросию Бергамскому.
— Расскажите это впечатлительным монахиням, сын мой. Один раз ступивший на путь предательства, будет возвращаться на этот путь снова и снова, памятуя, как грех этот однажды спас ему его дешевую шкуру. Майнфред заслуживает самого сурового наказания, даже если его сын Гуго, ваш друг детства, пьет из одного кубка с вами, и вы до сих пор неразлучны в ваших радостях и огорчениях!
— Наверное, вы, как всегда правы, матушка. И нам остается лишь действительно уповать на мою дружбу с Гуго, которая позволит умилостивить графа Милана без кровопролития. Достигнуть с ним мира я, тем не менее, попрошу никого иного как вас, матушка, и умоляю проявить к нему сдержанность и христианское милосердие, тем более что когда-то, говорят, он был страстным поклонником вашей неувядающей красоты. Я же отправляюсь в Рим и очень прошу вас мне в том не препятствовать. Затеянный вами суд теперь создал необходимость в переутверждении многих церковных и светских чинов, и я желаю лично заняться этим делом, дабы Стефан не превратил сей процесс в суетное сведение счетов со своими врагами. Далее, весьма вероятно, что, в создавшихся условиях, потребуется повторное проведение моей коронации короной Карла Великого, хотя признаться меня охватывает дрожь от одной мысли, что я получу корону из рук разорителя могил!
— Я денно и нощно воздаю хвалу Небесам за то, что они ниспослали мне и Италии такого сына, как вы Ламберт, – и мать с сыном, наконец, нежно обнялись.
Агельтруда была довольна исходом дела. Ламберт, преодолев свои эмоции, претерпев муки христианина, чьи чувства были явно задеты, тем не менее, здраво оценил все позитивные моменты свершившегося в Риме. Он также по достоинству и с сыновней нежностью оценил заботы своей матери, которая взяла на себя все, как бы это сейчас сказали, репутационные издержки от суда над Формозом, отправив его, Ламберта, подальше от Рима, чтобы ни в коем случае любовь итальянцев к молодому императору не была поколеблена. Поездка в Милан была для нее, конечно, той самой пресловутой ложкой дегтя, но отказаться или переложить эту миссию на второго своего сына Гвидо она не могла. Майнфред Миланский был тот еще жук, хитрый и корыстный, и визит туда одного лишь Гвидо мог бы закончиться для Сполето в буквальном смысле слишком дорого. У Агельтруды же к Майнфреду был особый счет, интерес который к ней питал миланский граф к тому времени давным-давно испарился, а посему, и, быть может, в первую очередь благодаря этому, между ними уже долгие годы существовала глухая ненависть, окончательно оформившаяся во время войн ее мужа, Гвидо Сполетского, с Беренгарием Фриульским. Свою ненависть она распространила и на сына Майнфреда, Гуго, в котором, однако, души не чаял Ламберт.
Императорское, сиречь сполетское войско, пришлось разделить на две части. Оставив на попечение своему младшему сыну сполетские и беневентские дела, герцогиня Агельтруда в начале марта, когда, наконец, начали стихать несносные дожди, отправилась на север, дабы склонить миланского графа к миру. С ней ушло около тысячи воинов — по мнению Ламберта, в качестве охраны, по мнению же более опытной Агельтруды, на случай, если старый Майнфред не одобрит ее мирных инициатив. Ламберт в эти же дни, с сопоставимым по численности отрядом, вошел в Рим к вящему неудовольствию Стефана. Их встреча, по обычаю того времени, состоялась на ступенях базилики Святого Петра, где Стефан встретил Ламберта, сидя в одиночестве на небольшом кресле. После довольно холодного приветствия и совместной молитвы, Ламберт со свитой разместился в башне Адриана, войско же его нашло приют за стенами Аврелия на Нероновом поле.
В течение марта молодой император, оставив в стороне все уготованные ему развлечения, предложенные знатью Рима, принимал участие в утверждении принятых Формозом назначений среди префектуры и духовенства города. Кровь в жилах Стефана все эти дни редко опускалась ниже точки кипения – дотошный и независимый император убедил синод оставить в силе почти все решения Формоза, за исключением возложения сана епископа Ананьи на самого Стефана и сана епископа Чере на Сергия. Относительно Стефана возражений быть не могло, в противном случае избрание Стефана римским папой могло быть опротестовано, так как, согласно уже упоминавшимся церковным правилам, епископ не мог переходить с одной кафедры на другую. Решение же о снятии епископского сана с Сергия было принято после всеобщего давления на императора и со стороны сполетской партии, и со стороны римского патрициата и, в довершение всего, подкреплялось также слезным письмом Агельтруды, буквально умолявшей Ламберта оставить Сергию шанс в будущем также стать наместником Святого Петра, если, волею Небес, папа Стефан покинет сей мир, и Сполето вновь потребуется верный защитник его интересов. Последней волной спора между императором и папой стал вопрос о рукоположении в сан кардинала церкви Святого Дамасия римлянина Христофора, которого многие считали опасным карьеристом от Церкви, сумевшим охмурить даже повидавшего виды Формоза. Ламберт к этому моменту посчитал свою миссию вполне успешной, и посему последняя схватка осталась за Стефаном, а кардинальская сутана за Христофором.
Раздражение же папы Стефана присутствием Ламберта и его постоянным вторжением в дела Рима объяснялись просто – он не дал Стефану достичь главной цели, а именно окончательно разгромить формозианскую партию в высшем духовенстве Италии. Весь свой гнев от общения с молодым императором Стефан изливал на своих безмолвных слуг, причем несколько раз дело доходило даже до «святейшего» рукоприкладства и нам неизвестны случаи чудесного исцеления после данных процедур. Самому же Ламберту Стефан, в конце концов, все же нашел способ отомстить – император так и не получил в эти дни согласия римского папы на свой брак с Гизелой, дочерью Беренгария Фриульского.

Владимир
Автор
ничего интересного

Свидетельство о публикации (PSBN) 17384

Все права на произведение принадлежат автору. Опубликовано 06 Апреля 2019 года

Рейтинг: 0
0








Вопросы и комментарии 0



    Войдите или зарегистрируйтесь, чтобы оставлять комментарии.

    Рейтинг
    Трупный синод. Предметный и биографический указатель. 1 +1
    Выживая - выживай! Эпизод 5. 0 0
    Приговоренные ко тьме. Эпизод 11 0 0
    Трупный синод. Эпизод 31. 0 0
    Приговоренные ко тьме. Эпизод 12 0 0


    Про Третью мировую войну

    Одни люди говорят, что Третья мировая война уже идёт, другие же утверждают, что данная война не началась, но начнётся в ближайшем или далёком будущем... Читать дальше
    345 0 0

    Некоторые высказывания Императора Александра III

    * У России есть только два союзника: армия и флот.

    * Конституция? Чтоб русский царь присягал каким-то скотам?

    * Я не боялся турецких пуль и вот должен прятаться от революционного подполья в своей стране. (сказано в 1881 году при..
    Читать дальше
    393 0 -2

    Александрия. Глава 9. Дары Исиды

    Глава девятая романа об эллинистической Александрии 4 в. н.э... Читать дальше
    115 0 0