Книга «Низвергая сильных и вознося смиренных.»

Низвергая сильных и вознося смиренных. Эпизод 22. (Глава 22)


  Историческая
57
28 минут на чтение
0

Оглавление

Возрастные ограничения 18+



Эпизод 22. 1684-й год с даты основания Рима, 10-й год правления базилевса Романа Лакапина
(сентябрь 930 года от Рождества Христова).


— Могущественного короля христиан Лангобардии, Бургундии и Прованса, милосерднейшего владыку живота моего, моей семьи, моих слуг и моего имущества приветствую и преклоняю колено в знак своей верности и покорности, как по закону это должен делать добросовестный вассал!
Перед королём Гуго предстал его римский апокрисиарий, граф Эверард, прибывший сегодня утром в Павию и получивший разрешение на аудиенцию лишь незадолго до вечерней мессы. Гуго принял своего посла в числе прочих дожидавшихся аналогичной милости от короля и много позже после того, как побеседовал с послами кесаря и франкского короля Рауля. Греческий комит Захарий, с горделивым огнём в глазах, цветастым слогом поведал королю об успешном походе анфипата Куркуаса[1] в Армению. Франкский рыцарь также не ударил в грязь лицом и сообщил, что его сюзерен вновь пленил своего незадачливого конкурента в борьбе за трон, Карла Простоватого, и заточил последнего в замок Перонн. Таким образом, графу Эверарду не повезло с самого начала, бравурные доклады иностранных послов о воинских успехах их повелителей успели изрядно подпортить королю настроение. Король сполз в своём кресле вниз, выпятив живот, и, хмуря брови, барабанил пальцами по подлокотнику, пока граф Эверард рассыпался в предписываемых этикетом комплиментах.
— Мы рады приветствовать нашего верного слугу, благородного мессера Эверарда, рады видеть вас в добром здравии, однако недоумеваем о причине вашего появления здесь и оставления вашей службы в Риме без нашего на то дозволения.
Если бы отец Гвидолин, прятавшийся на хорах королевского дворца, в те времена мог бы делать ставки на успех своего предприятия, он пожалел бы сейчас расстаться даже с одним денарием. Однако видимый гнев короля нисколечко не тронул графа Эверарда, тот выпрямился и глядел в глаза Гуго дерзко и непочтительно.
— Моё своеволие объясняется тем, что до меня дошли слухи о появлении при вашем дворе графа Вальперта, о том, что сей достойнейший муж был ранен, и я посчитал своим долгом оказаться сей же час подле него.
— Ваш первейший долг, согласно совершённому вами гоминиуму, служить своему сюзерену. Вам была оказана честь быть королевским апокрисиарием при дворе Его Святейшества, вы же отнеслись к нашему благоволению к вам крайне непочтительно.
— Я готов понести наказание, мой господин. Прошу только о встрече с мессером Вальпертом. Что касается моего долга, то со мной для вашего высочества несколько писем от Его Святейшества и от почтенных римских сенаторов.
— Откуда такая забота о мессере Вальперте? — Король изобразил на своём лице простодушное изумление. — Разве он родственник вам?
— Я молил Господа о такой чести и молю до сих пор. Граф Вальперт — отец девицы Розы, которая должна была стать моей женой.
— А, это та бедняжка, которая пропала из Новалезского монастыря? — Лицо короля перешло из состояния удивления в состояние, близкое к сострадальческому.
— Да, это та, следы которой затерялись по дороге в Павию, — снова сдерзил Эверард. Отец Гвидолин чуть ли не рвал на своей голове последние волосы, видя такую горячность.
«Ну, погоди, мой милый, ответишь ты у меня за каждое своё теперешнее слово!» — Король заставил себя сохранить на лице маску сострадания и даже тяжело вздохнул.
— Желаю успеха вашим поискам, мессер Эверард. Графа Вальперта вы без труда отыщете среди моих гостей сегодня вечером. Ваше горе мне слишком известно, чтобы я мог безучастно относиться к вам. А посему ваше своеволие вам прощается. Оставайтесь в Павии, буду рад видеть вас подле себя в ближайшие три дня. Однако, на четвёртый день прошу вас вернуться в Рим и продолжить выполнение возложенной на вас миссии.
— Благодарю вас, мой господин. Примите же сейчас послания из Рима.
Слуга Эверарда принёс своему господину небольшой сундучок. Эверард открыл его и достал несколько свитков.
— Письма Его Святейшества папы Стефана, — со значением произнёс Эверард, однако, к его удивлению, король небрежно отложил эти свитки в сторону и махнул ему рукой.
— Далее, — приказал король.
— Письма пресвитеров кардинальских церквей. — Взмах королевской руки, и эти свитки постигла та же участь.
— Далее.
— Письма римского сената.
Новые свитки, числом около десятка, перекочевали в руки короля. На сей раз король удержал их подле себя, начав торопливо осматривать висящие на письмах печати. К нему на помощь пришёл его брат, граф Бозон, и указал на один из пергаментов. Король отложил прочие свитки в сторону.
— Это письмо сенатриссы Мароции, — немного удивлённо заметил Эверард.
— Спасибо, что подсказали, — ответил король и перевёл взгляд на манускрипт. Письмо было крайне коротко и не содержало вступительных велеречий.
«Надеюсь, вы помните, что означает это письмо. Не оставьте без вашей благодарности лицо, его вам передавшее».
Король остался разочарован, он ожидал прочесть нечто большее. Впрочем, поразмыслил он, Мароция слишком осторожна, чтобы доверять свои откровенные мысли столь ненадёжному гонцу. И в этом она, дьявол её забери, тысячекратно права!
— Благодарю вас, граф Эверард, за верную службу, которую отметили в самом Риме, надеюсь видеть вас сегодня вечером. Благодарю вас, благородные мессеры, за то, что своими разумными советами всё это время помогали мне принимать исключительно верные решения. Граф Сансон, распорядитесь известить моих подданных об окончании приёма. Ваше преподобие отец Манассия и вы, любезный брат мой, прошу вас оставаться со мной.
Дождавшись ухода посторонних, король прежде всего заставил своего асикрита прочесть ему письма папы и сенаторов. Письма показались королю чрезвычайно обыденными и не заслуживающими сиюминутного ответа. Папа сетовал на павийские нравы и пенял королю за праздный образ жизни и недостаточное усердие в молитвах, хотя откуда насчёт последнего ему было знать? Сенаторы и священники за густым слоем буквенного мёда и елея исподволь выпрашивали у короля различного рода блага для себя или своих родственников, хлопоча за земли, приходы и прочее. Король, едва сдерживая зевоту, выслушал все эти мольбы, выпроводил асикрита вон и поручил графу Сансону пригласить музыкантов, которые цепочкой начали подниматься к хорам. Отец Гвидолин был вскорости обнаружен и не слишком любезно изгнан прочь, а музыканты дружно грянули какую-то лишённую мелодичности, но зато достаточно громкую здравицу.
Бозон удивлённо пожал плечами. Король усмехнулся.
— Видите ли, брат мой, это лучшее средство не быть подслушанным. Можно было, конечно, уединиться в моих покоях, но для этого необходимо было бы заранее обшарить все прилегающие коридоры и комнаты, выставить уйму слуг охранять наш покой и верить, что среди них нет сынов Иуды. Здесь же видно всё как на ладони, но высокие потолки сохраняют даже лёгкий шёпот, поэтому приходится устраивать этот допотопный ужас, который я называю «Казнью Орфея».
— Ужасная смерть, — подыграл королю Бозон.
— Ужасную смерть я приготовлю всем этим змеям, копошащимся сейчас подле меня, и прежде всего этому нахалу Эверарду. Надеюсь, граф Сансон не спускает с него глаз?
— У них личные счёты, — обнадёжил короля Манассия.
— Итак, брат мой, вы сегодня дали три дня сроку вашим заговорщикам. Рискнут ли они проявить себя? — спросил Бозон.
— Мы сделаем всё, чтобы они рискнули. Прежде всего, вы, брат мой, должны завтра покинуть Павию. Скачите к его высокопреподобию епископу Фламберту Миланскому, пусть отрядит мне полсотни катафрактов, и через три дня перед полуденной мессой ждите меня на миланской дороге. В этот день мы с отцом Манассией и графом Сансоном с утра поедем на прогулку, о чём двору будет объявлено заранее.
— Вы собираетесь выманить их, брат мой? А себя использовать в качестве приманки? Не слишком ли это опасно, Гуго? Не проще ли добиться навета одного из заговорщиков на всех прочих и под пытками добиться признаний в заговоре, а потом судить?
— Опасно, брат мой. Эта гиена Гвидолин наверняка вынюхал, где находится Роза. Ход суда может пойти по непредсказуемому сценарию, и кто тогда даст гарантию, что наших слуг не охватит приступ внезапного сердоболия к невинно осуждённым, к невинно падшей, к невинно истязаемым? Другое дело — обнажить свой меч против короля, в таком случае я здесь буду единственный судия, строгий и беспощадный, а их вина будет априори доказанной.
— Единственный судия для нас всех — Господь наш! — возвёл глаза к небу Манассия.
— Благодарю вас, мой мудрый племянник, что вы мне это напомнили! Раскаиваюсь в своих гордых словах не менее искренне, чем иудейский царь-идолопоклонник, в честь которого вы получили своё имя[2]. Другое дело, мои дорогие родственники, что я не хочу серьёзного столкновения в городе и напрасной гибели моих людей. Уверен, что смерть Эверарда, Вальперта и ещё нескольких, ослеплённых ненавистью ко мне, отрезвляюще подействует на прочих, и они бросят свои мечи. Ведь что-то удерживало их долгое время от заговора! А что это, как не малодушие и покорность?
— Надо попытаться разделить их, — заметил Бозон.
— И для этого мне завтра утром понадобится Кресченций. Прошу вас, брат мой, не уезжать из Павии прежде, чем мы не поговорим с ним.
На следующий день впечатляющая «Казнь Орфея» снова разразилась под сводами королевского дворца, и Гуго снова пришлось, на этот раз оторопевшему Кресченцию, объяснять причину своего странного музыкального вкуса.
— Мессер Кресченций, — после этого продолжил король, — не так давно, во время лошадиных скачек, вы обратились ко мне с одной странной, но весьма важной для вас просьбой.
— Да, ваше высочество.
— Полагаю, что страсть, ради которой вы просили меня об этом, за прошедшее время не улетучилась, а напротив, разгорелась сильнее.
— Истинно так, ваше высочество.
— Это прекрасно, господин апокрисиарий. Я готов исполнить вашу просьбу.
Удивление, радость и недоверие аккордно отобразились на лице Кресченция.
— С вашей стороны, государь, вероятно, есть условие?
— Да, конечно, господин апокрисиарий. Подобные просьбы всегда исполняются за счёт каких-то встречных условий. Готовы ли вы их выполнить?
— Я хочу узнать эти условия, государь.
Гуго с присущим ему ехидством оглядел Кресченция.
— Признаться, я полагал, что вы, исполненные страстью, безоглядно согласитесь на сделку. Выходит, ваша страсть не так сильна, а ваш разум не столь горяч.
— В страстях телесных не следует забывать о бессмертии души.
— Ну, душу у вас взамен я не потребую. Я попрошу вас об услуге, которая явилась бы священным долгом для любого из моих вассалов. Мне известно, что не так давно к вам обращались некие люди, призывая вас к участию в заговоре против меня.
Король сделал паузу, внимательно всматриваясь в заблестевшие глаза Кресченция.
— Я крайне признателен вам, что вы отвергли это предложение, даже несмотря на то, что, вероятно, затаили обиду на меня. К сожалению, вы не уведомили меня об этом!
— Я не доносчик, государь. И я не участвую в интригах вашего двора, моя миссия здесь не располагает к этому.
— Ценю вашу щепетильность, мессер Кресченций. Однако эта щепетильность едва не нанесла ущерб мне, вы предпочли смолчать, и это на руку моим врагам, а не мне. Но я не держу зла на вас и, напротив, ещё раз обещаю исполнить вашу просьбу в обмен на то, что вы сегодня же дадите заговорщикам своё согласие на участие в заговоре.
— С последующим… предательством?
— Нет, даже этого я не прошу у вас, мессер Кресченций! Вам надо будет в день, когда они решатся, всего лишь задержать себя, своих людей и основную процессию, следующую к городским воротам, и дать возможность благородным мессерам Эверарду, Вальперту и их наиболее горячим соратникам выйти за пределы стен с минимальной свитой и встретить меня так, как они об этом мечтают.
— Это всё равно будет предательством, государь.
Гуго начал заметно раздражаться.
— Предательством? То есть умолчать о заговоре против короля, при дворе которого вы служите послом, это не предательство? А предательством является помощь королю —миропомазаннику Божьему против врагов его, нарушивших свои клятвы верности? Что тогда есть предательство, мессер Кресченций? Верно ли вы понимаете значение этого слова?
Кресченций заколебался.
— Почему вы, государь, зная о заговоре, не устроите над вашими вассалами справедливый суд?
— Потому что я ценю жизнь своих подданных и не хочу лишней и безвинной крови. Потому что я не знаю имён всех заговорщиков, а только некоторых. Потому что вину свою они будут отрицать, и что, кроме наветов их друг на друга, я смогу предъявить? Не буду ли я тогда выглядеть более постыдно, чем если встречу их с мечом в руке?
Кресченций был, казалось, близок к сдаче своих позиций.
— Государь, ещё один вопрос!
Гуго, хмурясь, махнул рукой.
— Вы готовы оплатить мою скромную помощь такой невероятной ценой? Ценой лишения всех ваших надежд?
— А к чему, разрешите спросить, корона, если её не на что будет надеть? Вы считаете мою голову за корону недостаточной платой?
Слова короля не убедили Кресченция. Молодой сенатор отчаянно жевал свои губы, его сердце на несколько минут сошлось в яростной схватке с его совестью. Разум при этом боролся с самим собой, то высвечивая неоспоримые преимущества от принятия предложения короля, то роняя горькие семена сомнений от того, что за последнее время он нередко убеждался, сколь коротко и ненадёжно было королевское слово.
— Когда не знаешь, как поступить, надо поступать по совести. — Голос Кресченция был едва слышен за какофонией, спускавшейся на них с хоров.
— Что?! — вскричал король, на самом деле прекрасно разобравший слова Кресченция.
— Я не приму вашего предложения, государь.
Король, бурно задышав, пнул в ярости табуретку, разделявшую их между собой. Глаза Кресченция вспыхнули гневом, но на выручку Гуго подоспел граф Бозон.
— Гуго, брат мой, что за суета? Обратитесь с подобной просьбой к его высокопреподобию епископу Льву, которого хитро, как он думает, использует Гвидолин, хотя на самом деле всё обстоит с точностью до наоборот. К чему изливать свой гнев попусту? Всё уже понятно, и даже если сей мессер сейчас даст нам своё согласие, я не поручусь, что он не доложит об этом разговоре нашим врагам.
— А ведь верно, мой дорогой брат! Ценю вашу выдержку и мудрость.
— Полагаю, что мессера Кресченция следует заключить под стражу на то время, пока не раскроется заговор, — добавил от себя присутствовавший при разговоре Манассия.
— Дорогие мои родственники, что бы я без вас делал?! Клянусь, я отплачу вам щедро за вашу верную дружбу! Итак, вы, мой горячий и недалёкий апокрисиарий, на ближайшие три дня станете моим узником и немедля будете препровождены в подвалы башни королевского дворца. Граф Сансон, распорядитесь о том, чтобы мессер Кресченций ни в чём не нуждался. На четвёртый день вы будете отпущены из тюрьмы, из дворца, из Павии, из пределов моего королевства. Вашу миссию я объявляю законченной. Отец Манассия, распорядитесь в моей канцелярии подготовить письмо Его Святейшеству с просьбой прислать мне нового, более умного и достойного посла!
По щекам Кресченция заходили желваки, пальцы судорожно сжимались. Граф Сансон предупредительно положил свою руку на рукоятку меча, так как король ещё не закончил экзекуцию.
— Вы спрашивали меня, не размениваюсь ли я на мелочи, предлагая вам отступиться от Теодоры Теофилакт взамен на вашу помощь? Знайте же, мелочь — это вы и ваша Теодора! Только глупец мог вообразить себе, что эта курица мне может быть чем-нибудь полезна! Я с лёгкостью толкнул бы её в ваши объятия и погулял бы на вашей свадьбе, ничегошеньки для себя не потеряв, ибо мне обещана помощь от лица куда более могущественного, чем ваша Теодора!
— Неужели строгий и благочестивый Стефан согласился короновать вас короной Карла Великого? — спросил Кресченций.
Взгляд Гуго, могло показаться, в этот момент был способен испепелить своим презрением Кресченция.
— А разве строгий Стефан определяет судьбу Рима, мессер бывший посол? Разве одному лишь благочестию обязан Стефан тому, что носит на своей смиренной голове папскую тиару? Нет, мессер бывший посол, я получил согласие от того, кто действительно является хозяином Рима! От того, без чьего разрешения в последние годы даже кошка не смеет родить! От настоящей повелительницы Рима, с лицом ангела и демоном в душе!
— Не может быть! Этого просто не может быть! — Первая реакция была бурной, но короткой, и, слегка успокоившись, Кресченций даже нашёл возможность съязвить: — Помилуй Небо, ваше высочество, разве можно доверяться демону?
Гуго приблизился к Кресченцию так, чтобы услышать его мог только он один.
— Ради своей любви вы, Кресченций, сегодня не смогли сделать даже малого. Ради моей любви я готов убивать и предавать, будь она хоть ангел, хоть демон. В этом наше различие, молодой человек, что вы, обложив себя придуманными условностями, затем выставляете себя жертвой якобы непреодолимых обстоятельств, которые помешали вам достичь желаемой цели. Запомните, а вдруг пригодится, что успеха в этом мире добивается лишь тот, кто сам этому миру навязывает свои жизненные ориентиры, кто не ставит себя в рамки глупых законов давно умерших предков, а кто есть сам для других учитель и закон!

…………………………………………………………………………………………………….

[1] — Иоанн Куркуас (? – после 946) — византийский полководец, анфипат (консул) при дворе Романа Лакапина.

[2] — Манассия (695 до н. э. – 642 до н. э.) — царь Иудеи.

Свидетельство о публикации (PSBN) 42674

Все права на произведение принадлежат автору. Опубликовано 05 Марта 2021 года
Владимир
Автор
да зачем Вам это?
0






Рецензии и комментарии 0



    Войдите или зарегистрируйтесь, чтобы оставлять комментарии.

    Низвергая сильных и вознося смиренных. Эпизод 28. 0 +1
    Трупный синод. Предметный и биографический указатель. 1 +1
    Копье Лонгина. Эпизод 27. 0 0
    Копье Лонгина. Эпизод 5. 0 0
    Низвергая сильных и вознося смиренных. Эпизод 19. 0 0



    Добавить прозу
    Добавить стихи
    Запись в блог
    Добавить конкурс
    Добавить встречу
    Добавить курсы