Книга «Низвергая сильных и вознося смиренных.»

Низвергая сильных и вознося смиренных. Эпизод 30. (Глава 30)


  Историческая
78
56 минут на чтение
0

Оглавление

Возрастные ограничения 18+



Эпизод 30. 1684-й год с даты основания Рима, 11-й год правления базилевса Романа Лакапина

(20 февраля 931 года от Рождества Христова)


Прелюбопытнейшим свойством человеческой натуры, вне времени и обстоятельств, является неумолимая тяга к возвращению в те места, где произошли события, запечатлевшиеся в памяти на всю жизнь, предопределившие характер, личность и ремесло индивидуума, повлиявшие на ход жизненного пути его самого и его окружения. Мало кого из нас не охватывает сладостный ностальгический трепет при виде мест, где прошло наше детство, где мы встретили первую любовь или одержали важную победу над собой, соперником или враждебными обстоятельствами. Сонм воспоминаний охватывает в этот момент наше возбуждённое сознание, и мы начинаем удивляться волшебному могуществу собственной памяти, сохранившей в своих закоулках мельчайшие подробности событий минувших лет. Противником же памяти в подобной ситуации всегда выступает холодное и безразличное ко всему время, и горечь сожаления наполняет сердце всякий раз, когда видишь результаты его беспощадной деятельности, стирающей с лица земли родные дома, иссушающей раскидистые деревья, в тени которых ты проводил досуг, обращающей в прах знакомые и милые твоему сердцу вещи, уносящей прочь из этого мира родных и близких тебе людей.

Подобные приступы ностальгии между тем удивительным образом приключаются и с людьми, посещающими места, само упоминание о которых вызывает приступ гнева или печали, места, не овеянные славой, места горя и боли. И тем не менее человека не покидает живейший интерес к ним, воспоминания о тех событиях вызывают не только острую боль или реанимированное чувство оскорбления, но и какое-то странно приятное возбуждение, как будто тебе сейчас представится возможность взять запоздалый реванш или ты увидишь старых поверженных врагов, униженно валяющихся в пыли.

Именно с такими чувствами и мыслями Мароция Теофилакт вступала за три дня до Пепельной среды[1], 20 февраля 931 года от Рождества Христова, в пределы города Сполето, города, из которого она восемнадцать лет назад, дрожа от страха и обливаясь слезами от страшного унижения, бежала, не зная толком имён своих спасителей и ни на минуту не задумываясь над тем, что её ждет, полагая в тот момент, что ничего более жуткого в её жизни уже быть не может. Она всегда разделяла свою жизнь на «до» и «после» своего пребывания в Сполето, справедливо полагая, что замужество с герцогом Альберихом изменило её саму и предопределило судьбу на все оставшиеся ей годы. Она всегда старалась не вспоминать о своей сполетской жизни и никогда за это время не посещала эти места, однако с какой-то глупой радостью и почти не раздумывая согласилась на предложение короля Гуго встретиться с ним именно здесь для обсуждения дальнейших шагов их странного союза.

А другие варианты, конечно, были. Но обе стороны последовательно отвергли предложение увидеться в Риме или в Павии. Вариант с Луккой был отвергнут уже скорее не Гуго, а его братом, которому приезд недавней маркизы Тосканской, естественно, виделся крайне опасным и непредсказуемым, ведь он только-только начинал осваиваться в роли наместника Тосканы (да-да, король, как и в случае с Ламбертом, вновь не торопился награждать Бозона графским титулом). Вполне подходящими местами для встреч были Перуджа, Орта или Терни, но кого-то не устроила слабая защита города от вероятного нападения, а кого-то — как в случае с Ортой — напротив, обособленность города, где осторожные переговорщики узрели опасность лёгкой блокировки своих действий скрытыми недругами. В итоге сошлись на Сполето, а долгие переговоры привели лишь к потере времени и к тому, что теперь, добираясь на встречу, пришлось месить весеннюю дорожную грязь и молить небеса хоть ненадолго повременить с дождями.

Повторимся, странным, весьма странным был этот союз, заключённый между двумя людьми, так легко совершившими всем известный шаг, отделявший жгучую ненависть от страстной, всё время требующей жертвоприношений любви. Обе стороны, король и сенатрисса, всё время, отведённое до встречи, потратили на действия, весьма красноречиво свидетельствующие о степени доверия друг к другу. Мароция поехала в Сполето, взяв с собой Иоанна, однако оставив в Риме Альбериха и до возвращения передав ему на заседании сената все свои полномочия, полагая, что, в случае измены короля, её младший сын разобьётся в лепёшку, но не допустит бургундца в Рим. К тому же Альберих по-прежнему считал себя законным наследником своего мнимого отца, а поэтому, оказавшись в родном замке, мог запросто устроить скандал и поломать матери всю дипломатическую игру. Король же пошёл ещё дальше и 31 января, руками епископа Павии, короновал лангобардской короной пятилетнего Лотаря, сына от своей второй жены Хильды, и заставил баронов принести тому клятву верности. После этого Гуго приказал сыну до своего возвращения оставаться в Павии, а сам отправился в Сполето с более-менее спокойным сердцем: в случае коварства сенатриссы за него будет кому отомстить.

Впрочем, не ради одной этой встречи с Мароцией Гуго пришлось пойти на такой неожиданный, но весьма оправданный в его обстоятельствах шаг. Умный и хитрый бургундец, конечно, понимал, что его брат Бозон остался недоволен промежуточным титулом наместника Тосканы. К тому же умом и хитростью Бозон был истинным братом королю, а его жена Вилла, кстати, дочь Рудольфа Первого и, соответственно, сестра Рудольфа Второго, была честолюбива, напориста и вполне могла сподвигнуть своего мужа на опасную авантюру, воспользовавшись отъездом короля. В итоге Гуго не пожелал иметь у себя в тылу обиженную родню, и Бозон получил предписание быть в Сполето одновременно с королём, хотя большой надобности в присутствии Бозона не наблюдалось. Надо ли говорить, что Бозон понял все подозрения короля и его обида на Гуго только возросла?!

Король прибыл в Сполето раньше всех, в полдень его восторженно встречали местные жители во главе с графом Теобальдом, его племянником и сыном недавно скончавшейся Теутберги. Сполетцы, выкрикивая здравицы королю, втайне тешили себя мыслью о возможном возрождении роли Сполето на Апеннинском полуострове. Всего лишь тридцать лет назад их герцогство было самым могущественным феодом в Италии, а их правители добывали себе королевские и императорские короны. Однако после смерти Агельтруды и захвата власти Альберихом Первым, дела Сполето стремительно покатились под гору, в виду того что герцог, лучший воин и интриган своего времени, оказался совершенно бездарным хозяином. Изоляция Альбериха оказалась изоляцией всего Сполетского герцогства и привела в итоге к постоянным междоусобным войнам баронов, процветанию казнокрадства и вызвала вполне понятные настроения стервятников среди соседей.

Удивительно, но приезд сенатриссы Рима вызвал куда больший интерес и восторг у местных жителей, чем приезд самого короля. Гуго, кстати, заметил это и с невероятным достоинством пережил этот тяжкий удар по своему самолюбию. Ну а Мароция не обманула настроения местных и, отодвинув шторки своих носилок, дала сполетцам возможность в деталях разглядеть её. Она также окидывала горожан любопытным взором, силясь увидеть среди толпы кого-то знакомого, но сие было тщетно: восемнадцать лет слишком большой срок, а для того времени и вовсе почти половина человеческой жизни, и поэтому наивно было рассчитывать на то, что годы проявят такое же снисхождение к лицам простых сполетцев, какое они проявили к тридцативосьмилетней Мароции.

Дорога перед замком резко пошла вверх, и Мароция, высунувшись из носилок, с тревожным и ностальгическим любопытством осматривала башни замка, как будто в одной из них продолжал прятаться её свирепый и неотёсанный муж. Наблюдательный взгляд её подметил весьма заметное обветшание замка, а когда с башен раздался приветственный трубный рёв, стены крепости ощутимо задрожали, и казалось, ещё одно подобное испытание — и они рухнут наподобие стен Иерихона. Однако крепость устояла, а когда ворота замка распахнулись, на пороге донжона она вместо вечно косматого и пахнущего дичью Альбериха увидела сухощавого и слегка сутулого тридцатилетнего мужчину, чьё родство с королём выдавал его несколько удлинённый и волевой подбородок. Это был граф Теобальд.

Теобальд приветствовал сенатриссу Рима, и с первых же его слов Мароция почувствовала, что граф с тревогой отнёсся к появлению бывшей герцогини Сполетской в здешних местах. Зная, как вольно порой король распоряжается землями своих вассалов, граф беспокоился за итог этой встречи и, более прочего, за свои собственные интересы. Мароция, как настоящая стерва, не отказала себе в удовольствии подёргать за чувствительные струны графской души и, словно рачительная хозяйка, ненадолго покинувшая свою ферму, со знанием дела начала осматривать двор замка. Он, кстати, практически не изменился, всё находилось на своих местах, только без крепкого хозяйского надзора всё сильно одряхлело и как-то измельчало. Можно сказать почти наверняка, что несколько пар любопытных глаз подглядывали за ней, но не решались обнаруживать себя, не зная о причинах её появления здесь, — то были слуги, помнившие её и теперь только тихо изумлявшиеся её стойкой красоте и цветущему здоровью, особенно по сравнению с их собственным, прискорбно истрепавшимся.

Король встретил сенатриссу в приёмной зале донжона замка, там, где Альберих устраивал свои разнузданные пиры. Мароция склонилась перед ним в поклоне, а он поцеловал её в самую макушку, мгновенно почувствовав, как приятно и пьяно слабеют ноги от одного только запаха её волос.

— Ничто — ни зима, ни дорога, ни наш святой папа — не смогло прогнать румянец с ваших щёк, Мароция!

— Рада видеть, что ваше высочество также, несмотря на все обузы ваших титулов, не теряет бодрости и весёлого нрава!

Король справился у Теобальда о графе Бозоне, но Теобальд только удручённо развёл руками. Гуго нахмурился и велел послать навстречу Бозону гонцов. Бозон, впрочем, и ранее не отличался пунктуальностью, опоздания были его узнаваемой всеми чертой, но сегодня король посчитал это вызовом себе и мысленно задался целью прочитать брату нотацию.

Подошло время вечерней мессы, но король и сенатрисса дружно отказались идти в главную городскую базилику Сан-Сальваторе, находящуюся у подножия холма Святого Ильи, на котором возвышался сполетский замок. Заново подниматься по крутой дороге вверх не хотел никто, и отказ короля посеял глубокую печаль среди местных священников, надеявшихся обратить внимание монарха на бедственное состояние главного сполетского храма. В итоге король и сенатрисса отслушали мессу в небольшой церкви на территории замка, а затем вновь вернулись в триклиний донжона, где граф Теобальд успел накрыть достаточно пышные столы.

Выслушав краткую молитву и подняв тост за здоровье короля, присутствующие занялись тщательным обследованием и уничтожением всего, что осмелилось показаться на поверхности пиршественных столов. Для короля, Мароции и графа Теобальда был накрыт отдельный стол. Король, естественно, сел в центр стола, Мароция заняла место по его левую руку.

— Каким вы нашли Сполето, моя милая? Некогда это были подвластные вам земли.

Граф Теобальд при этих словах сразу потерял аппетит, оставил в покое наполовину обглоданную утиную ножку и навострил уши.

— Это было так давно, ваше высочество. В те времена слово «Сполето» звучало необычайно грозно, сейчас же этим словом никого не напугать. Все выглядит старо и запущенно.

— Вы слышите, мой дорогой племянник? «Старо и запущенно».

— Смерды за последние годы настолько обленились, что не следят за хозяйством своих повелителей, — начал защищаться Теобальд.

— Собираются ли в должной мере налоги? — продолжал любопытствовать король, и Мароция с уважением взглянула на него.

— Об этом должно заботиться моему камерарию. Видимо, собираются плохо. А решением вашего высочества нам запрещено чеканить собственную монету.

— А у вас есть из чего её чеканить, граф? Вы же говорите, что ваша казна пуста.

— Пуста, ваше высочество, доклады моего камерария, а он мне докладывает не реже одного раза в седмицу…

— В седмицу?! Помилуйте, Тибо, — вскричал возмущённый король, — вы должны справляться об этом ежедневно, а раз в седмицу самолично устраивать ревизию своему имуществу. У вас воруют прямо под носом, вам не выплачивают налоги вассалы, ливеллярии, негоцианты и колоны, а вы спускаете им всё с рук, когда должны были строго наказывать!

— Разве это задача достойная благородных особ? — простодушно спросил Теобальд, типичный представитель аристократических родов десятого века, и король даже оторопел от такого легкомыслия.

— По дороге сюда я нарочно проехала через город и, к сожалению своему, не увидела школ, а негоциантов можно было пересчитать по пальцам одной руки, — вставила своё слово Мароция.

— Вы слышите, Тибо? А ведь всё это деньги, всё это может быть потрачено на военные походы, буде враг покусится на вас, на укрепление вашего замка, на разнообразие вашего стола, дьявол его забери!

Сидевший неподалёку от короля отец Манассия при этих словах вздрогнул и с упрёком взглянул на Гуго. Король раздосадованно махнул на него рукой.

— Негоцианты перестали заезжать сюда, — посетовал Теобальд, — теперь они едут от Лукки в Рим и далее в Неаполь, минуя нас.

— Конечно, что же у вас делать, раз у ваших людей нет денег, раз у вас не работают школы? Чем можно привлечь купцов?

— Отцы церкви считают, что купцы…

— Да плевать мне на этих отцов! Эти отцы, уж не беспокойтесь, имеют, в отличие от вас, свой доход, достаточно только взглянуть на их заплывшие фигуры. Прошу немедля озаботиться этим делом, проникнуться к нему интересом и уважением. Говорю вам не как ваш дядя, а как сюзерен, который в любой миг может призвать вас под знамёна! Как тогда вы сможете выполнить свой долг?

— Вот за это вам беспокоиться не придётся, ваше высочество, — обиженным тоном заявил Теобальд, — мой конь всегда взнуздан, мои воины придут к вам по первому звуку вашего рога.

Король смягчился и обернулся к Мароции.

— Что правда, то правда, — рассмеялся он, — мой племянник не так давно покрыл себя славой на поле брани, придя на помощь своим южным соседям в Беневенте.

— Да, — ответила Мароция, — до меня дошли эти слухи, и, скажу вам, греческий двор в Риме вашим походом, граф Теобальд, был крайне недоволен.

— Отчего же, — король смеялся всё громче, он уже успел позабыть про все экономические тяготы Сполето, — мой племянник сделал кесарю роскошный подарок!

— Какой же?

— Граф Теобальд, удовлетворите же любопытство нашей очаровательной сенатриссы сами. Негоже рассказывать третьему лицу о подвигах, когда сам доблестный герой присутствует здесь. Пусть слышат все — люди, музыка, остановитесь!

Слова короля услышал мажордом, и приказ был доведён до внимания каждого. Все с любопытством уставились в сторону хозяина замка.

— Его высочество, очевидно, имеет в виду не обстоятельства самой битвы с греками возле крепости Каноса в Апулии, в ходе которой милостью Господа мы с князем Ландульфом одержали блистательную победу, а то, что произошло после неё. В нашем распоряжении оказались примерно полсотни греков, упорно сопротивлявшихся нам. Своим мужеством они вызвали наше уважение, и мы решили оставить им жизнь, несмотря на то, что благородный князь Ландульф, немало претерпевший коварства от них, настойчиво требовал казни. Но мы не могли оставить их без наказания совершенно и потому… оскопили каждого и отправили их в Константинополь, передав их стратегу следующее: «Узнав, что для вашего святого императора нет ничего более ценного, чем евнухи, я скромно постарался отослать ему этих немногих и отошлю ещё больше, если то будет угодно Богу»[2].

Король разразился отчаянным смехом, хотя слышал эту историю уже в десятый раз. Гости подхватили почин короля, и волны хохота итальянской знати опустились к самому подножию холма Святого Ильи, к вящей зависти проживавшей внизу черни. Мароция мило улыбнулась Теобальду, обнажив свои мелкие острые зубки.

— Ну, это ещё не все, любовь моя, самое интересное впереди. Тибо, продолжай, не останавливайся!

— Для совершения над ними наказания, о подробностях которого я скромно умолчу, я отправил пленных в захваченный нами замок. Однако вскоре в мой лагерь проникла некая женщина, пылая любовью к своему супругу и сильно волнуясь за целость его членов, неистовая, с растрёпанными волосами. Разодрав себе кровавыми ногтями лицо, она громко заплакала, причитая, перед моей палаткой. «По какой причине, — спросил я её, — ты, женщина, так горько плачешь?» Она же, — ибо прикинуться глупцом в нужном месте — высшая мудрость! — дала мне такой ответ: «Новое и неслыханное дело, о герои, вести войну против беззащитных женщин. Ни одна из нас не ведёт свой род от крови амазонок; предаваясь только занятиям Минервы, мы ничего не смыслим в оружии». Тогда я спросил её: «Кто из героев, будучи в здравом уме, — исключая времена амазонок, — воевал против женщин?», она же ответила: «Скажи, как можно более жестоко воевать против женщин и что более худшее можете вы им причинить, чем если постараетесь отрезать яйца у их мужей, от которых зависит радость нашего тела и — что самое главное — надежда на будущее потомство? Ведь, кастрируя их, вы забираете не их добро, но наше. Разве, — продолжала она, — то стадо коров и овец, что вы отняли у меня в предыдущие дни, заставило меня прийти в ваш лагерь? С потерей скота, причинённой мне вами, я смирюсь, но трепещу и никоим образом не хочу мириться со столь страшным, жестоким и непоправимым горем. Все Божьи святые, такую напасть от меня отвратите!» Эта речь сильно всех насмешила, настолько подняв у моих людей настроение, что женщина смогла вернуть не только своего мужа, целым и невредимым, но и весь отнятый у неё скот. Когда она, получив их, ушла, я отправил вслед за ней своего оруженосца, который спросил у неё, что будет мне позволено отнять у её мужа, если тот опять выйдет из замка сражаться с нами? «Оба глаза, — отвечала она, — нос, руки и ноги. Если муж так поступит, пусть граф отнимет у него всё, чем тот владеет; но то, что принадлежит мне, то есть его служанке, пусть оставит в покое»[3].

Грянул хохот громче прежнего, плечи Мароции тряслись в беззвучном смехе, король стучал по столу обеими ладонями, демонстрируя исключительный восторг. Благодарная публика вскоре вознесла тост за здравие хозяина замка. После этого к королю подошёл граф Сансон, который доложил о прибытии гонца от графа Бозона. Оказалось, что наместник Тосканы находится всего в пяти милях от Сполето.

— Ну наконец-то, а то мы уж заждались, — проворчал Гуго, — посмотрим, что он скажет в своё оправдание.

— Ваше высочество, — тронула короля за рукав Мароция, — покуда ваш брат в пути, мне необходимо переговорить с вами наедине.

— Нет ничего проще, душа моя. — Гуго повернулся к Теобальду: — Прошу вас, племянник, займите своим вниманием ваших гостей и прикажите музыкантам заиграть бодрее, нам с прекрасной сенатриссой необходимо перекинуться парой слов.

У графа Теобальда, полного искренних переживаний за объект своего наместничества, от такой просьбы вновь испортилось настроение, но ему пришлось повиноваться. Мароция, прежде чем заговорить, терпеливо подождала, пока Теобальд не спустится к своим гостям и не расположится возле дружелюбно болтавших епископа Манассии и её собственного сына.

— Гуго, все мои старания, а я, уж поверь, приложила все свои силы и доводы, разбились о неприступную твердыню в лице папы Стефана. Понтифик упорно отказывается дать своё согласие на наш брак и считает признание Ирменгарды подложным.

Гуго постарался сохранить невозмутимость, но его брови грозно сдвинулись к переносице.

— Устами папы говорит сам Апостол Петр. Нам, очевидно, придётся смириться с мнением папы и набраться терпения. Быть может, по прошествии времени Апостол заговорит снисходительнее.

— По прошествии какого времени, Гуго?

После некоторой паузы Гуго ответил:

— Бог весть. Быть может, это случится уже при новом преемнике Святого Петра. Папа Стефан стар, и нам не придётся очень долго ждать. Быть может, мы ещё будем молоды и интересны друг другу, быть может, нас все ещё будет завораживать блеск императорской короны.

— Звучит оптимистично, но будет ли тогда по-прежнему интересен союз со мной базилевсу Роману? У византийцев и без того слишком короткое слово, и, добившись от них решения, не следует медлить, ибо промедление они воспримут как повод отказаться от сделки.

— Очень многое поставлено сейчас на карту, но… мы ведь не можем принудить понтифика изменить своё решение?

Их взгляды встретились, каждый из них смотрел в лицо другого, и каждый понимал единственно возможное решение, но опасался озвучить его первым.

— Папа Стефан мудр и осторожен, что выгодно отличает его от своего предшественника, — после долгой паузы проговорила Мароция.

— В чём же заключалась неосторожность покойного папы Льва?

— В том, что он не умел обращаться с эликсиром, привезённым ему одним почтенным аскетом, который до поездки в Рим посещал Павию. Быть может, вы могли его даже видеть.

— Увы, аскеты избегают меня, но, так или иначе, с любой вещью необходимо обращаться осторожно, помня мудрость, что в разных количествах любое вещество может быть как ядом, так и лекарством.

— Папе Стефану сейчас крайне необходимо подобное лекарство. Возможно, он распорядится им лучше, чем его предшественник.

— Возможно, но где его взять?

— Отец Гвидолин, с которым вы, ваше высочество, поступили, быть может, излишне сурово, однажды поведал, что подобный эликсир был подарен и вам, мой король. Подарен аскетом, с которым вы, ваше высочество, странным образом разминулись. По моим расчётам, у вас должна оставаться ещё одна склянка.

— Слова Гвидолина лишний раз подтверждают, что я с ним поступил скорее милосердно.

— И я вас за это не корю, но прошу у вас этот эликсир ради поддержания сил ныне здравствующего понтифика. Если бы вы знали, как беспокоят меня его слабое здоровье и почтенный возраст. Прикажите прислать этот эликсир мне или ему в Рим. И как можно быстрее.

— Неужели нет других средств, душа моя?

— Все прочие слишком очевидны сведущему глазу, и мне не хотелось бы, чтобы великий Рим осуждал меня за то, что я не прибегла к средству, когда-то себя столь успешно зарекомендовавшему. И в Риме, и в Тоскане, — со значением добавила Мароция, и Гуго бесстрашно взглянул в её бездонные глаза.

— Прикажите же доставить мне этот эликсир, — повторила Мароция.

— Никому ничего не надо приказывать, прекраснейшая и чудовищнейшая из женщин. Этот эликсир со мной.

Они вновь обменялись понимающими взглядами.

— Поразительно, что только сейчас соединяются наши души, — сказала Мароция, — ведь мы так похожи друг на друга и так друг друга стоим! Ты знаешь, это даже расслабляет, не нужно перед тобой притворяться лучшей, чем ты есть на самом деле.

— Помимо соединения душ, тороплю и всем сердцем желаю приблизить момент соединения наших тел, Мароция. — Рука Гуго соскользнула под стол и темпераментно начала отбрасывать в стороны подолы многочисленных юбок Мароции, пока не добралась до её правого колена, после чего продолжила поиски выше.

— Поберегите свою страсть, ваше высочество, не сожгите её раньше времени. Любовь как вино в кубке, ваше сознание как рука, держащая этот кубок, ваша страсть затмевает сознание и заставляет дрожать вашу руку. Этак вы не донесёте кубок до рта, расплескав его по дороге, и тем самым не вкусите всю полноту и сладость вина любви.

— Но мы здесь будем три дня, Мароция, целых три дня, и я сойду с ума от одновременной близости вашего тела и его недоступности для меня!

Сенатрисса приятно улыбнулась и ласково погладила Гуго по его по-прежнему шаловливой руке.

— Ночь длинна, а мы сейчас в присутствии гостей, и с минуты на минуту сюда явится ваш брат. Вернёмся лучше к делам. Отчего вы не спрашиваете меня, кого я вижу новым папой, чьими устами Апостол заговорит по отношению к нам мягко и покладисто?

— Рим принадлежит тебе, моё сердце. Зная тебя, не сомневаюсь, что твой выбор будет максимально полезным для нас обоих.

— Да, именно так и будет. Если Господь не воспрепятствует мне, то новым папой, решением Рима и моим пожеланием, станет мой сын Иоанн.

— Помилуй Бог, Мароция! — Гуго быстро перевёл взгляд на толстяка Иоанна, в этот момент с энтузиазмом уплетавшего зайца. — Он же едва достиг совершеннолетия!

— И потому все законы Церкви будут полностью соблюдены. В этом мы будем выгодно отличаться от графа Вермандуа, сеньора Ланса и Мо, который с позволения ханжи и греховодника Тоссиньяно сделал епископом своего пятилетнего сына.

— Но всё же, Мароция, папой станет совсем юный человек, не отмеченный Церковью за свои добродетели, а скорее напротив, совсем не чуждый соблазнам светского мира, о чём свидетельствует его аппетит и масляные взгляды в сторону служанок графа Тибо!

— Все эти соблазны преодолимы, друг мой. Почтенный возраст, как показывают примеры его предшественников, тоже далеко не всегда является гарантией наличия житейской мудрости и верности христианским идеалам. Взять того же Тоссиньяно.

— Но не боишься ли ты встретить протест против такой кандидатуры среди жителей Рима и отцов кафолических церквей? Их сознание посетят те же сомнения, что сейчас мгновенно возникли у меня.

— Для этого я весьма надеюсь на твою помощь, Гуго. После того как ты получишь грустные вести из Рима, было бы весьма полезным и выгодным для нас упросить приехать в Рим делегацию святых отцов из аббатства Клюни. Их авторитет растёт с каждым годом, сведения об их благочестии и строгости устава достигли отдалённых закоулков мира. Их доброе слово о нас послужит нам лучшей защитой от дурных языков.

— Почему ты так уверена в их добром слове?

— Потому что об этой услуге их попросишь ты, а также потому что мне есть что им предложить, и посему успех наших замыслов будет предрешен, особенно если в Рим приедет сам отец Одон, с которым, как я знаю, у тебя очень тёплые отношения.

— Ну что же, сделаю всё возможное, чтобы отец Одон в скором времени направил свои благочестивые стопы в Рим.

Едва Гуго успел произнести эти слова, как мажордом известил о прибытии графа Бозона. Гуго выпростал свою руку из плена юбок Мароции и напустил на себя самый что ни на есть строгий и добродетельный вид. Спустя пару мгновений его брат растекался в низком извинительном поклоне, а вместе с ним клонили свои спины к земле его супруга и дочь, которые носили одинаковое имя Вилла.

Граф Бозон не преминул продемонстрировать королю обиду, нарочно заставив пуститься в дальний путь свою семью. Раз Гуго оказался столь недоверчив к тому, кто до сего дня был его ближайшим соратником… «Что ж, извольте тогда, братец, потерпеть и всю мою родню!» Рыбак рыбака видит издалека — Мароции хватило одного взгляда на супругу Бозона, чтобы понять, что собой представляет её ровесница графиня Вилла. Глаза графини с той отличительной и так притягивающей мужчин томной поволокой яснее ясного выдавали в ней известный тип женщин, не слишком крепких на передок. Но не только это было главной страстью графини. Её пальцы тянули к земле многочисленные перстни с крупными камнями, её шею душили массивные золотые и серебряные цепи, её талию сегодня стягивал великолепный пояс, расшитый золотыми нитями и приковывающий к себе многочисленные алчные взгляды. Было не слишком разумно брать столько дорогих вещей с собой, со стороны Бозона и Виллы это выглядело неуместным чванством, но основное заключалось в том, что Мароции был слишком хорошо знаком этот пояс. Пояс ранее принадлежал её свекрови, покойной Берте Тосканской, и теперь его появление на мерно вздымающемся животе Виллы свидетельствовало о той скорости и рвении, с которым Бозон и Вилла запустили свои руки в имущество тосканских маркграфов.

Конечно же, увиденное резануло Мароции глаз, но она была вынуждена быстро забыть про этот злосчастный пояс, ибо граф Бозон явился с новостью поистине ошеломительной. Король при первых же словах его подозвал к столу Теобальда, Сансона и Манассию, своих наиболее преданных слуг.

— Брат мой, я прибыл с исключительно плохими вестями. Сегодня ко мне явился мой гонец из Арля. В ваших и моих землях вспыхнул мятеж. Вассалы взбунтовались и вышли из повиновения вашему сыну Умберто.

— Что предпринял мой сын?

— Умберто заперт во Вьенне. Его жизни ничто не угрожает, но далее вьеннских стен его власть более не распространяется.

— Причина мятежа? Зачинщики?

— Мой государь, причину мятежа и его главного зачинщика вы найдёте в соседнем королевстве.

— Опять Рудольф? К нему вернулась смелость? Он выкупил Священное копье у короля Генриха?

— Нет, мой государь, король Птицелов приобретал это копьё вовсе не ради прибыли. Но вы правы, ваше высочество, в том, что Рудольф осмелел, и смелости ему на сей раз придаёт родня его жены из германских земель, и тот же Генрих, по слухам, обещает ему свою помощь в споре с вами.

— Что же заставило короля Рудольфа бросить мне подобный вызов?

— Это несложный вопрос, ваше высочество, на него я могу ответить вам сама, не прибегая к помощи вашего благородного брата, графа Арльского, — вмешалась в разговор Мароция. — Очевидно, что вы сами дали повод Рудольфу для начала военных действий, короновав своего сына Лотаря, ведь Рудольф также считает себя королём Лангобардским.

— Совершенно верно, сенатрисса, — ответил Бозон, а Вилла сердито подёрнула плечами, отметив про себя бестактность Мароции.

— Услышанное от вас, брат мой, заставляет меня изменить свои планы. Я не имею возможности далее оставаться в Сполето и посему должен буду завтра вернуться в Павию и начать готовиться к немедленному походу в Бургундию.

Чуткий слух Гуго уловил печальный женский вздох, раздавшийся слева от него.

— Именно так, государь, — ответил Бозон, — но дорогу на Бургундию нам отныне закрывает граф Беренгарий Иврейский. Прежде чем мы доберёмся до Вьенна, нам необходимо будет решить проблему в лице Беренгария, а наши силы не беспредельны.

Мароция вновь встряла в разговор, и вновь нервный тик пробежал по аппетитно-округлым плечам Виллы.

— Я могла бы помочь вам, друг мой, зафрахтовать корабли в Порто, но, увы, сейчас сезон штормов, и ваше возвращение в Бургундию по морю едва ли безопаснее перехода через Иврею.

— Нет, это предложение не годится. Как описывает события мой брат, я не располагаю временем, с каждым днём мятеж будет разгораться сильнее. Сие весьма прискорбно для меня, но я вынужден буду искать компромисс с графом Беренгарием.

— Любого правителя можно склонить на свою сторону тремя вещами: оружием, золотом или любовью, — заявил молчавший до сей поры епископ Манассия.

— Силой оружия Беренгария склонить можно, но это в значительной степени подорвёт и наши силы перед встречей с Рудольфом, особенно если тому придёт на помощь его швабская родня, — отмёл первый вариант сам король.

— Ваше золото Беренгарию не будет интересно. Точнее, оно ему, конечно, интересно, но только всё, полностью. Вместе с вашими землями и короной. — Второй вариант отпал усилиями графа Сансона.

— Остаётся любовь, — сказала Мароция, и глаза мужчин, устремившихся на неё, неприятно обожгли своим скепсисом. — Его преподобие изрёк воистину мудрые слова!

— Поясните, душа моя, — не смутившись присутствия посторонних, фамильярно обратился к ней Гуго.

Мароция каждого одарила своей неповторимой улыбкой, прежде чем ответила королю.

— Предложите графу Беренгарию союз, скреплённый узами брака с одной из ваших родственниц. Я имею в виду присутствующую здесь деву Виллу, дочь вашего брата, благородного графа Бозона Арльского. Этим вы надолго решите свои проблемы со строптивым вассалом.

Мужчины после секундного замешательства наперебой выразили свой восторг таким предложением. В хоре благодарных голосов, без сомнения, солировал граф Бозон, мгновенно увидевший сладкие перспективы подобного брака, сулившего с течением времени объединить земли Прованса, Ивреи и Тосканы в государство, по силе и богатству не уступающее королевству Гуго. Вилла-старшая также сменила свой гнев на милость и готова была расцеловать Мароцию. К королю была немедленно приглашена Вилла-младшая, которой было объявлено о великой чести, уготованной ей королём. Восемнадцатилетняя девушка на подобное предложение жеманно опустила глаза, обнаруживая в их движении ту же самую поволоку, которой отличались глаза её матери. Проницательная Мароция, понаблюдав за будущей невестой ещё немного, пришла к выводу, что графу Беренгарию достанется уже кем-то отведанный ранее плод.

Граф Бозон и его дочь надолго оказались в центре всеобщего внимания, словно маркиз Иврейский уже дал своё согласие на брак, и добрый священник произвёл обряд венчания. Мароция воспользовалась этим и завладела вниманием короля.

— Добрый друг мой, прежде чем судьба вновь разлучит нас, навестите меня перед сном. Мне кажется, я смогу дать вам пару советов, которые, возможно, не покажутся лишними.

Гуго воспринял её слова по-своему и в горячем порыве прижал её руку к своей груди.

— Сегодня вечером я буду самым счастливым из смертных!

— Все бы так воспринимали мои советы, — усмехнулась Мароция, — но я, мой друг, имею в виду нечто иное.

— Смилуйся, безжалостная, да разве я буду способен слышать твои слова и вникать в их смысл, когда все моё естество будет требовать тебя!

Улыбка Мароции, её заискрившиеся иронией и похотью глаза и в самом деле помешали бы, наверное, в этот момент здраво рассуждать самому Сократу.

— Хорошо, — ответила она, — тогда у меня к тебе ещё одна просьба. Прикажи своему племяннику уступить тебе и мне на сегодняшнюю ночь спальню сполетских герцогов. Я встречу тебя там, на своей половине, и клянусь огнём ада, у тебя в эту ночь не найдётся желания, которое я не смогу исполнить.

……………………………………………………………………………………………………

[1] — Начало Великого поста в католической церкви.

[2] — Лиутпранд Кремонский «Антаподосис».

[3] — Лиутпранд Кремонский «Антаподосис».

Свидетельство о публикации (PSBN) 44198

Все права на произведение принадлежат автору. Опубликовано 30 Апреля 2021 года
Владимир
Автор
да зачем Вам это?
0






Рецензии и комментарии 0



    Войдите или зарегистрируйтесь, чтобы оставлять комментарии.

    Низвергая сильных и вознося смиренных. Эпизод 28. 0 +1
    Трупный синод. Предметный и биографический указатель. 1 +1
    Копье Лонгина. Эпизод 27. 0 0
    Копье Лонгина. Эпизод 5. 0 0
    Низвергая сильных и вознося смиренных. Эпизод 19. 0 0



    Добавить прозу
    Добавить стихи
    Запись в блог
    Добавить конкурс
    Добавить встречу
    Добавить курсы