Званый обед в Екетеринодаре

Эта интересная новогодняя история приключилась в 1910-х в Российской империи в городе Екатеринодаре. Многоуважаемый коллежский асессор Михаил Владимирович Дементьев — чиновник средней руки, который служит или, точнее, прислуживает в Екатеринодарском окружном суде — мчался на замечательных, резвых санях в гости на званый обед в связи с празднованием Нового года, думая о своем удивительном прошлом, когда он был не судейским приказным а щеголем и екатеринодарским Казановой, пока семейная воля не загнала его в клетку судейского вицмундира.

Приехав к дому статского советника Скоморохова, где давали званый обед, Дементьев, выйдя из саней, никого не дожидаясь, уверенно ударил колотушкой в тяжёлую дубовую дверь. Услышав удар, камер-лакей отворил ему дверь и пригласил войти в дом и снять с него фризовую шинель, на что он согласился. Войдя с улицы в теплый особняк, он, ступая по персидскому ковру, увидел диван, на котором сидели трое неизвестных ему людей, которые, обсуждая пустые нравы нынешней молодёжи, одновременно играли в штос на ломберном столике, а над диваном висели роскошные рога экзотического якутского лося и шкура оленя.

Сея троица пребывала в странном, синхронном бездействии. Тот, что посередине, – сухопарый господин в пенсне, – механически тасовал колоду, и щелканье карт было единственным звуком в комнате. Его сосед слева, краснолицый, то и дело что-то бормотал: «Нынешняя молодежь либо смутьяны, либо нигилисты или даже, не дай бог, анархисты. Совсем от рук отбились, негодники проклятые. Ещё стипендии казенные смеют проедать и проматывать». На что он сухопарый господин в пенсне, лишь кивал, однообразно приговаривая: «Правильно вы, Гаврила Петрович, совершенно правильно ведь, действительно, в кого ни глянь, одни дармоеды и смутьяны, и ни одного представителя опоры трона, ни одного, вот куда катится человечество, лично я думаю, что к деградации».

Третий же, немолодой, но и не старый человек с умным лицом, смотревший до этого в потолок, вдруг заговорил, обращаясь к двум консерваторам-лицемерам: «А вам случаем не кажется, что рога как бы говорят: «Ну давайте, людишки, кто кого, кто останется ни с чем, а кто со всем?»».

Что ответили на вопрос Дементьев так и не узнал ибо он вдруг очень сильно застеснялся и не решившись беспокоить эту игравшую в штос троицу, которая проигнорировала его, Дементьев быстрыми шагами пошел в другой зал, который оказался столовой. И вдруг, войдя в столовую, перед его глазами открылся стол, накрытый на тринадцать персон, а на столе жареный гусь, жареный поросенок с яблоком во рту, всякие салаты, запеченная картошка, корзиночка с хлебом, и даже ананас в окружении апельсинов и мандаринов, а из напитков закрытые бутылки Шампанского и белого рейнского вина.

Увидев это изобилие, Дементьев подумал: «И всё это я променял на проклятый вицмундир», а затем машинально достал свою табакерку, дабы понюхать табак, но табака там не оказалось. Поняв, что табака нет, он с досадой щелкнул крышкой с гравировкой «М. В. Д.», которая была потерта. Эту табакерку он купил в былые времена, когда еще мечтал о карьере Екатеринодарского льва, а не судейского приказного. Мать тогда ахнула: «Мишенька, да на эти деньги можно было б сукна на вицмундир купить!» Но он хотел быть денди, а не чиновником. Но желание семьи оказалось сильнее.

Спустя некоторое время в столовую вошли две румяные кухарки: одна, дабы поставить лабардан, вторая, дабы поставить студень. Когда Дементьев Михаил их увидел, он их спросил: «Вы случайно не знаете, где находится хозяин этого двухэтажного особняка?» В ответ он услышал от кухарок это: «Нет, не знаем». После ухода кухарок наш коллежский асессор вконец измученный не устоял и сел на один из столовых стульев, как вдруг его глаза заметили на стене портрет великой императрицы Екатерины II, и он почти сразу подумал: «Какой хороший портрет, интересно, сколько же он стоит, а какое лицо какая искусная работа видимо художник мастер».

Вероятно, Дементьев так и любовался бы портретом императрицы, если бы он не увидел в дверном проеме усатого молодого человека лет тридцати в ботфортах со шпорами в казачьем мундире с шашкой в руке, уверенно заявившего это: «Здравствуйте, подъесаул Кубанского Казачьего Войска Пётр Семёнович Казанцев, а вы кто?» В ответ он услышал это: «Коллежский асессор Михаил Владимирович Дементьев, очень приятно познакомиться, вы тоже приглашены на обед?» Казанцев, услышав вопрос, громко дал ответ: «Так точно, ваше высокоблагородие».

Отдав честь, Казанцев сел на стул и почти сразу услышал вопрос от Дементьева, который занимался поглаживанием бакенбардов: «А почему ваша фамилия Казанцев, вы разве из Казани?». Услышав вопрос, Пётр Семёнович Казанцев схватился за шашку и, улыбаясь, ответил: «Ваше высокоблагородие, моя фамилия такая по той причине, что мой предок во времена царствования Ивана Васильевича участвовал в штурме Казани проявив необычайную храбрость, и сам царь, пораженный его храбрости, подарил ему какую-то одежду из мисюрской ткани, а также отменного жеребца из ханских конюшен». Дементьев кивнул, тем временем про себя подумал: «Знаем мы вас, у каждого второго предок либо хана, или мурзу пленил, или с самим Ермаком, Разиным, Пугачевым встречались»

«Ля, какой замечательный портрет матушки императрицы Екатерины Алексеевны, знаете, почему этот город так называется? Да вы небось и не знаете. А я знаю, дело в том, что это дар императрицы, ведь оно буквально переводится «Екатерине Дар», — воскликнул Казанцев, глядя на портрет, а затем продолжил: «Мда, как там у Лермонтова: «Ведь были люди в наше время, не то что нынешнее племя богатыри — не вы!». Мда вот были же раньше люди как люди, вот Екатерина великая, она же нам землю даровала в 1792 году, да Таврию в 1783 году присоединила, а сейчас люди только и делают, что воруют и бумажки пишут, даже воевать разучились, тому доказательство, «маленькая победоносная война», — закончил Казанцев, бросив презрительный взгляд на Михаила Владимировича.

Выслушав рассуждения Казанцева о «нынешнем племени», Дементьев позволил себе короткую, сухую усмешку: «Любопытная точка зрения. Вы, казаки, всё о прошлом. О подвигах, о дарах. А я, извините, о будущем думаю. Вот если завтра война, то какая эта война? Правильно современная, а вы все о прошлом, многоуважаемый подъесаул». Казанцев возмутившись начал говорить: «Кто не знает прошлого, тот не знает будущего. Вот мой дед, царство ему небесное, голову сложил свою голову под Карсом во время кавказской кампании Крымской войны. Что не говори, а казачество всё-таки ваше высокоблагородие, храбрецы, особенно кубанцы».

Вероятно, спор так и продолжался бы, если бы в столовую, где происходила живая беседа между Дементьевым и Казанцевым о том, на чём должна держаться Россия в XX веке, взошел добродушный буфетчик Алексей Никитович. Буфетчик внёс большой серебряный поднос со штопором, тремя бокалами, фарфоровой тарелкой с фунтом черной икрой и фунтом красной икрой и, конечно же, бутылку шнапса. Вдруг Дементьев увидел, что за спиной буфетчика, улыбаясь, весело шла румяная кухарка, неся медный поднос с девятью простыми стопками для всеобщего тоста.

«Голубчик, вы случайно не знаете, где всё-таки хозяин этого замечательного особняка, многоуважаемый Скоморохов? Я спрашивал у кухарки, что за вашей спиной, она заявила, что не знает, и вот я подумал, может, вы знаете?» — спросил Дементьев у буфетчика. Буфетчик же тем временем открывал бутылки за бутылкой штопором, дабы затем налить в бокалы. Буфетчик, услышав вопрос, добрым голосом ответил: «Как не знать, если знать, хозяин наш, на местном базаре ёлку с дворниками покупают, продукты до заказывают и музыкантов нанимают». Наконец открыв все бутылки, буфетчик сказал кухарке: «Принеси еще шесть бокалов, пожалуйста».

Приняв во внимание просьбу буфетчика, кухарка пошла за бокалами, а он тем временем, открыв все бутылки, начал разливать шнапс по стопкам и раскладывать икру на фарфоровые блюдца. А между тем Дементьев шепнул на ушко Казанцева: «Вам тоже показалось, что поднос как бы говорит: «Господа, прекратите словесную дуэль, лучше пейте, да не забывайте, что закусывать надо»?». Казанцев в ответ нахмурился, промолчал, думая: «Всё-таки лечиться ему надо, ишь чего поднос говорит, смешно, однако смешно».

Вскоре когда буфетчик уже налил шнапс и разложил икру по блюдцам, в столовую пришла кухарка с бокалами, заявив буфетчику: «Алексей Никитович, ваше указание я выполнила, как вы и просили, шесть бокалов принесла». После этого она ушла на кухню, а буфетчик принялся наливать шампанское в бокалы. Налив шампанское, Дементьев сразу же предложил тост: «Пью за веру, царя, отечество и за народность».

После серии тостов, таких как: «За волю и за казаков!» — Казанцева, «За государство!» — Дементьева, и «За Родину-мать и Барина Ивана Петровича Скоморохова!» — Буфетчика Алексея Никитовича в глубине столовой послышался цыганский говор, да такой громкий, что все невольно обернулись, увидев, что дверь людского входа отворилась, и двое дворников в овчинных тулупах с разных сторон несли елку высотой в два аршина, а за ними появился сам статский советник Скоморохов в бекеше в окружении супруги, приходящейся двоюродной сестрой Петру Казанцеву — Елизаветы Григорьевны, которая, будучи одетая в зимний салоп на меху, носила высокий, шикарно уложенный шиньон, и трех цыганок в красивых повседневных платьях. С улицы спросили: «Куда продукты нести, барин?» «На кухню», — рявкнул Скоморохов.

Скоморохов, оглядев гостей, уверенно заявил: «Прошу прощения за опоздание, достопочтенные гости, покупал ёлку и цыганский хор нанимал. Ты, Алексей Никитович, принеси, пожалуйста, елочные украшения, а вы, достопочтенные дворники, поставьте елку посередине столовой». И вот под цыганскую музыку буфетчик ушел в буфет за украшениями, а Скоморохов произнес тост: «Пью за всеобщее счастье в новом 1914 году, а также за незыблемость самодержавия и матушки России». Услышав это, Казанцев вскочил, крикнув: «Гойда пьем».

После тоста в столовую вошел Гаврила Петрович который, услышав голос Ивана Петровича, приняли решение, что тост начался, а за ними буфетчик с украшениями для елки, которую он начал наряжать. Гаврила увидев Ивана особенно громко воскликнул: «Ну, здравствуй, брат Ваня, с новым годом тебя и с новым счастьем, чтобы нормально шла твоя судебная служба и без лишних нахлебников». Скоморохов это поздравление очень сильно тронуло, и он чуть не заплакал: «Спасибо, брат Гаврила. Спасибо и тебе тоже самое в твоем бизнесе. Еще раз спасибо»

Через некоторое время Гаврила в сторону гостиной крикнул: «Заносите», и в столовую вошел сухопарый господин в пенсне, неся бутылку армянского коньяка, и человек среднего возраста с умным лицом, неся чучело белки. «Это тебе новогодние подарки от меня и от нас, дорогой брат Ваня, чучело для солидности, чтобы можно было поставить в кабинете, а коньяк для того, чтобы пить», — сказал Гаврила Ване. Дементьев почувствовал, как его тошнит. Вот оно, думал он, всё ихнее «солидное» бытие: мертвая белка и бутылка. Он машинально потянулся к своей пустой табакерке. Но табакерки в карманах не оказалось.

«Вы, кажись, табакерку потеряли, барин», — неожиданно для Дементьева сказал буфетчик Алексей Никитович. Дементьев обернулся и увидел, что в руке у Алексея его пустая табакерка и что елка уже наряжена. «Ой, растяпа, простите меня великодушно, огромное вам спасибо, гранд Мерси», — сказал Михаил Владимирович Дементьев, обращаясь к Алексею Никитовичу.

Через некоторое время в столовую вошли остальные шесть гостей, с приходом которых начался полноценный новогодний званый обед, ибо все тринадцать персон собрались. Шум, смех, звон бокалов, и Дементьев, к своему полному ужасу, узнал из вошедших Ольгу Николаевну, ту самую женщину, в которую он был в юности безвозвратно влюблен и которая называла его «Екатеринодарским Казановым», ибо она у него была не одна, но, несмотря на это, она не ревновала на Дементьева. Узнал он же по почти незаметным сережкам с профилем двуглавого орла из матового черного золота, ибо это был его подарок ей в честь годовщины их отношений.

Ольга Николаевна так и не узнала его или не подала вида. Она веселилась, как все. Дементьев же лишь наблюдал за ней. Он вспоминал, как она называла его самым милым и смешным франтом Екатеринодара, а он ее — Афродитой, даже хотел жениться, но не сложилось, хотя уже купил кольцо — простое серебряное с изображением Купидона, пускающего стрелу в традиционное ажурное сердце, оперевшись на щит. Вскоре он не выдержал и ушел в прихожую, взял у камер-лакея свою шинель и ушел на улицу, так и не возвращаясь на обед.

Этот новогодний званый обед был последним перед первой мировой войной, которая уничтожит старые порядки, устоя и четыре империи, в том числе и российскую. Впрочем, надо сказать, что хозяева, дававшие обед, и гости, собравшиеся на обед, этого не знали, да, впрочем, и не могли знать, точно так же, как не могли знать, что через три — четыре года большевики, пришедшие в результате великой октябрьской социалистической революции 1917 года, без никакой жалости сметут их всех на задворки истории, чтобы они стали анахронизмами. Ну а пока они веселятся, беседуют и прожигают свои жизни, а также живут в полном комфорте.