Делец, Извозчик, Атаман
Атауллин Арслан Возрастные ограничения 12+
На исходе января 1910 года в одном из Екатеринодарских доходных домов жил-поживал да добра наживал мелкий нефтепромышленник Степан Игнатьевич Гребенщиков. Сей любезный джентльмен по фамилии Гребенщиков, безусловно, был вдовцом, детьми не обладал, однако в связях порочащих его замечен не был. Именно он обладал одной нефтяной скважиной, что где-то в двух десятках верст от города Майкопа.
Уважаемый Степан Игнатьевич на момент нашей истории не хворал, ибо он только-только одолел проклятый недуг, а до этого его на протяжении целой недели мучили сопли и кашель из-за коих ему до этого пришлось отложить визит на скважину. Теперь же, почувствовав прилив сил, он решил не медля съездить на свой промысел дабы проверить, как идут дела.
И вот уже когда всё было готово, он напоследок начал жадно уплетать: творог со сметаной, заедая его горбушкой черного хлеба и запивая крепким чаем из медного самовара. После еды он, уже одетый в верхнюю одежду, вошел в прихожую и сел на табурет, что стоял рядом с выходом, дабы надеть зимние сапоги и посидеть на дорожку.
Выйдя из доходного дома, он, Гребенщиков — мелкий нефтепромышленник, сразу же важно воссел к извозчику Егору с видом Петра I, отправляющего на военный парад. И вот между ними завязался разговор: «Вас как зовут?» — спросил Степан. «Егор», — ответил извозчик. «Поторапливайся, Егор! Дела не ждут!» — раздался громовый голос Степана. И повозка начала свой путь.
Спустя некоторое время неожиданно для Степана Гребенщикова извозчик Егор спросил: «А вы, барин, случайно не мелкий нефтепромышленник? Уж очень сильно вы на их породу походите». На что получил ответ: «Да я мелкий нефтепромышленник, и что с того?» И хоть извозчик не ожидал вопроса, он ответил: «Спросить хотел, зачем вы добываете нефть, уж лучше свеклу сажали».
Вопрос извозчика так и повис бы в воздухе, если бы Гребенщиков через минут эдак семь не воскликнул: «Это не твоего ума дело, лучше следи за дорогой», а затем шёпотом сказал самому себе: «Зачем, зачем, чтобы деньги были у меня, чтобы я сам извозом не занимал, чтобы в отечестве нашем керосин был, чтобы Нобелей этих проклятых хоть на копейку потеснить» однако Егор все услышал.
Услышанное настолько сильно поразило Егора, что он машинально с иронией в голосе спросил: «Неужели вы хотите потеснить Нобелей разве не на них же держится вся нефтяная промышленность Империи нашей?» Гребенщиков, услышав это, очень сильно заорал: «Заткнись дурак, я за что тебе двенадцать рублей плачу, чтоб ты меня вопросами докучал, что ли вези меня лучше молча, пока я добрый»
Так и ехали они после этого молча, пока не приехали во втором часу дня в какую-ту станицу, стоящую на берегу реки и расположенную в 28 верстах от Екатеринодара. Первым молчание прервал Гребенщиков, удивленно спросив: «Эй ты, по какой причине эта повозка, запряженная двумя лошадьми, остановилась?». «Лошади устали», — язвительно ответил Егор.
Удивительно, как же Гребенщиков отреагировал на эту остановку, ведь до приезда в эту станицу по его же воле состоялись две остановки, где он разминал кости, сидя неэкономно пил из фляги, бранился и наконец, подобно Наполеону, гулял, ступая сапогами по снегу, пока Егор кормил и поил лошадей, да стоя, быстро ел скудную, охлажденную морозом еду.
Неожиданная остановка была для Гребенщикова смертельна подобно апокалиптическому удару, а тут еще Егор, который уже слез и ступил ногами на кубанский снег с новым вопросом: «И всё-таки я не понимаю, почему вы не выращиваете свёклу? Из свеклы борщ можно приготовить, а из нефти что еще пахнет, прости Господи, нечистотами». Услышав это, Гребенщиков слез из повозки, надулся, как индюк, и объявил: «Слышь, Егор, дубина ты этакая, кто тебе разрешал спрашивать, ну отвечай же».
Этот вопрос, по мнению Степана Гребенщикова, должен был ввести извозчика Егора в ступор, а затем вызвать стыд за дерзость барину, чтобы Егору стало совестно. Однако этот план был разбит вдребезги, ибо Егор дальше дерзить вздумал: «Мне, барин, матушка природа позволила у вас спрашивать, даровав язык». После этой речи нефтепромышленник Степан поднял руку на извозчика Егора.
Надобно бы сказать, что оба были одеты в варежки, только у Егора варежки связала старуха-мать, и они грели его руки, а у Степана были покупные варежки, и они почти не грели. Увидев, что его собираются бить, Егор быстрым голосом заявил: «Бейте, правда, всё равно на моей стороне и обязательно помните о последствиях вот так».
Неизвестно, что случилось бы дальше, если бы из кабака не вышел молодой казак в расстегнутом мундире. И вот он шатаясь напевал песню: о кабаке, мужике, чертях и о сердитой жене дома. Из-за его появления и его пения Степан в шоке отпустил руку ибо он не желал чтобы кто-то чужой видел их драку.
Остыв, Степан Игнатьевич еле-еле выдавил эти слова: «Ты, Егор, даже не представляешь, насколько сильно тебе повезло с тем, что я сегодня добрый». Сказав эти слова, он принял судьбоносное решение пойти в кабак, именно поэтому он после этого пошёл в кабак, дабы заказать рюмку водки и один солёный огурец исключительно в качестве закуски. И вот, когда Гребенщиков скрылся за дверью кабака, Егор остался с лошадьми, за которыми он стал ухаживать.
Надобно сказать, что когда дверь кабака отворилась, все присутствующие увидели в дверном проеме не старого, но и не молодого толстенького курносого человека с усами и с маленькими жадными глазами, одетого в женскую норковую шубу и обутого в зимние мужские сапоги, а на одном из его пальцев красовался серебряный перстень, инкрустированный перламутром. Этим человеком был не кто иной, как Степан Игнатьевич Гребенщиков.
Вас, наверное, интересует, дорогой читатель, зачем он так экстравагантно оделся? Почему у него такой диссонирующий внешний вид? Почему он так вызывающе одет? Что ж, отвечаю, дело в том, что Гребенщиков был человеком жадным, и после смерти жены он дорого продал те вещи жены, которые были точно женские, а те вещи, которые он определил как нейтральные, стал носить сам ни в коем случае, не желая тратить лишние деньги на одежду.
Историю своего гардероба Степан Игнатьевич мог бы изложить в трёх актах.
Акт I: Шуба. Была куплена у старой обедневшей княгини в 1905 году за тридцать девять рублей и подарена своей жене (с 1903 года) Елене, урожденной Григорьевой, в тот же год. После ее смерти в 1908 году он стал носить шубу сам, определив как «нейтральный».
Акт II: Сапоги. Сняты в 1909 году с ног одного внезапно умершего работника, на скважине.
Акт III: Перстень. Перешел к новому владельцу в декабре 1909 года. Дело в том что прежний хозяин скважины имел глупость требовать обратно скважину, ибо договор от декабря 1908 года говорил об аренде на год, а не о купле-продаже скважины. Степан Игнатьевич, желая заполучить в свою собственность скважину, пригласил прежнего хозяина в баню и, закрыв дверь парной со словами: «Это отныне не твоя, а моя скважина», довел его угрозами и паром до истерики, из-за которой он согласился на «дарственную» в обмен на жизнь. А перстень снял сам по первому требованию Степана в качестве «залога доброй воли» и «вещевой расписки».
Но давайте возвратимся в кабак, дело в том, что когда Степан Игнатьевич уже вошел во внутрь, он, подобно Цицерону, красноречиво объявил: «Солёный огурец да рюмку водки подайте мне, пожалуйста». В ответ он услышал мрачный голос целовальника: «Будет исполнено, ждите». И Степан стал ждать стоя.
Надобно вам рассказать, о чем подумал целовальник, когда его увидел: «Ба, какой человек, однако он не человек, а падальщик, сразу видно, какая же у него отвратительная рожа, однако пора выбирать цену, пожалуй, поставлю пятнадцать, так с нашего брата — десять, с казака — двенадцать, а с этакого — пятнадцать, всё в порядке, он не пикнет, все-таки он дурак, не посмеет драться со мной, я сильный человек все-таки».
И вот когда Степану подали потребовавшую им рюмку водки и соленый огурец на блюдечке с голубой каёмочкой, к нему подошел какой-то старик в поношенном мундире с выцветшими пуговицами и с жалостными глазами спросил: «Не сподобитесь ли вы Барин старику денег на опохмелку пожалуйста?» Степан, услышав, сквозь зубы сказал: «И хватает же вам наглости, дедуля, идите прочь пожалуйста, пока я добрый». Старик не стал упрашивать и перекрестясь лишь сказал: «Век вам здоровья и счастья барин, бог в помощь».
И вот, выпив и закусив огурцом, он, заплатив пятнадцать копеек, уже собирался уходить, как вдруг в кабак вошел сам станичный атаман в окружении казака, который уже застегнул мундир, — это были тот самый человек, из-за появления которого Степан Игнатьевич отпустил свою горячую руку и не ударил Егора.
Станичный атаман, одетый в папаху, мундир, шаровары и обутый в валенки, увидев Гребенщикова, замер на секунду, медленно провел ладонью по усам, а затем неожиданно выдал: «Ба, какие люди и без охраны, ну, Степан Игнатьевич, здравствуй! Что молчишь, аль не признал меня, да это же я, Григорий. Ну, помнишь?».
После этого в кабаке повисла гробовая тишина. Степан молчал. Атаман молчал, все молчали, однако это молчание быстро надоело атаману, и он сказал: «Коней на переправе не меняют, а ты, Степан, видать, и коня-то своего загнал. Что молчишь? Аль неправду я говорю?», а затем заорал: «Ну говори сейчас же! Почему тебя не было ни на похоронах, ни на поминках моей дочери, твоей покойной жене?! Что шубу ее носишь, ты разве баба, Степан?!»
Поняв, что молчание — не выход, Степан наконец-то молвил слова: «Вы зачем при посторонних это говорите, батенька?» Атаман, услышав это, настолько сильно разозлился, зловеще улыбнулся и заговорил: «Какой я тебе, батенька, я тебе тесть, это во-первых, во-вторых, это не посторонние, а верноподданные Российской Империи, в-третьих, лично мне они все до единого как братья, а от братьев у меня секретов нет, а нынче отвечай, где ты был?»
И вот во время этой тяжелейшей паузы к атаману подошел старик и после речи сказал: «Здравия желаю, не сподобитесь ли вы старику денег на опохмелку дать, пожалуйста?» Когда атаман услышал просьбу старика, он сразу же сунул в старческую ладонь 24 копейки, а затем шепотом сказал ему: «Это последний раз, когда я даю тебе на алкоголь, пожалуйста, перестань пить, иначе в скором времени умрёшь». В ответ он от старика услышал это: «Благодарю от всей души, гранд мерси».
Вас, наверное, интересует, а что все это время делали остальные гости кабака, чье общее число составляло ровно четыре душ, и целовальник, что ж, отвечаю. Казак неподвижный, как идол, все это время преграждали дверь. Целовальник все это время протирал стойку, одновременно думая: «Как бы этот скандал не перерос в драку, я все-таки дорожу репутацией своего питейного заведения».
Степан все еще молчал. Не выдержав молчание Степана, атаман Григорий шутливо сказал: «Что молчишь, Степан, как рыба в воде? Аль ты воду в рот набрал?» Степан продолжал молчать. Атаман вновь заговорил: «Кто старое помянет — тому глаз вон. А кто забудет — тому оба». Степан, услышав это, не выдержал и заговорил: «Да знаю я, что правду нельзя утаить. И прошлое — тоже». Эти слова были произнесены так громко, что, казалось, весь свет, весь шар земной услышали эти слова Степана Игнатьевича Гребенщикова.
«За прошлое» раздалось в глубине кабака. Все невольно обернулись. «За прошлое» — повторил старик в поношенном мундире, выпивая вторую рюмку водки и закусив огурцом. Выпив, он пошел к двери. Казаки, увидев его, сразу же отпустили на выход, и из-за этого в кабаке стало на одного человека меньше.
В кабаке вновь повисла гробовая тишина, которую на этот раз прервал целовальник, который, надобно сказать, обладал даром оратора: «Православные братья, я хочу объявить, что дорожу своим заведением и предлагаю все-таки выгнать чужака прочь от моего кабака, учтите, я его в следующий раз не пущу на порог». Атаман согласился, Степан тоже согласился, все согласились, и они все вместе выпроводили Степана за порог.
«Эй ты, как там тебя, извозчик, вези его, этого дельца проклятого, обратно, откуда ты привез его, и чтобы я вас всех тут не видел», — сказал атаман Егору. «Вези меня обратно в Екатеринодар, ныне я не хочу на промысл свой ехать, не хочу», — сказал Гребенщиков. «Значит, барин, я везу вас обратно в ваш кабинет?» — спросил Егор. «Да тугодум, вези сейчас же, а то тебе не поздоровится», — заорал Гребенщиков, и повозка тронулась в сторону Екатеринодара.
«И повез Егор молча. А когда особняк Гребенщикова скрылся за поворотом, он остановил лошадей, сплюнул в ту сторону густой, тёмной слюной и сказал на ухо лошади: «Погань. Скоро ваша, барская, ярмарка кончится. А мы с тобой, брат, свеклу сажать будем. На своей земле. Всё-таки что не говори исторические процессы никак не изменить». И лошадь, будто поняв, тряхнула гривой».
В дальнейшем, по слухам, Степан Игнатьевич Гребенщиков переехал с Екатеринодара в Майкоп, через год после переезда скважина иссякла и Гребенщиков стал авантюристом на этом слухи обрываются.
Уважаемый Степан Игнатьевич на момент нашей истории не хворал, ибо он только-только одолел проклятый недуг, а до этого его на протяжении целой недели мучили сопли и кашель из-за коих ему до этого пришлось отложить визит на скважину. Теперь же, почувствовав прилив сил, он решил не медля съездить на свой промысел дабы проверить, как идут дела.
И вот уже когда всё было готово, он напоследок начал жадно уплетать: творог со сметаной, заедая его горбушкой черного хлеба и запивая крепким чаем из медного самовара. После еды он, уже одетый в верхнюю одежду, вошел в прихожую и сел на табурет, что стоял рядом с выходом, дабы надеть зимние сапоги и посидеть на дорожку.
Выйдя из доходного дома, он, Гребенщиков — мелкий нефтепромышленник, сразу же важно воссел к извозчику Егору с видом Петра I, отправляющего на военный парад. И вот между ними завязался разговор: «Вас как зовут?» — спросил Степан. «Егор», — ответил извозчик. «Поторапливайся, Егор! Дела не ждут!» — раздался громовый голос Степана. И повозка начала свой путь.
Спустя некоторое время неожиданно для Степана Гребенщикова извозчик Егор спросил: «А вы, барин, случайно не мелкий нефтепромышленник? Уж очень сильно вы на их породу походите». На что получил ответ: «Да я мелкий нефтепромышленник, и что с того?» И хоть извозчик не ожидал вопроса, он ответил: «Спросить хотел, зачем вы добываете нефть, уж лучше свеклу сажали».
Вопрос извозчика так и повис бы в воздухе, если бы Гребенщиков через минут эдак семь не воскликнул: «Это не твоего ума дело, лучше следи за дорогой», а затем шёпотом сказал самому себе: «Зачем, зачем, чтобы деньги были у меня, чтобы я сам извозом не занимал, чтобы в отечестве нашем керосин был, чтобы Нобелей этих проклятых хоть на копейку потеснить» однако Егор все услышал.
Услышанное настолько сильно поразило Егора, что он машинально с иронией в голосе спросил: «Неужели вы хотите потеснить Нобелей разве не на них же держится вся нефтяная промышленность Империи нашей?» Гребенщиков, услышав это, очень сильно заорал: «Заткнись дурак, я за что тебе двенадцать рублей плачу, чтоб ты меня вопросами докучал, что ли вези меня лучше молча, пока я добрый»
Так и ехали они после этого молча, пока не приехали во втором часу дня в какую-ту станицу, стоящую на берегу реки и расположенную в 28 верстах от Екатеринодара. Первым молчание прервал Гребенщиков, удивленно спросив: «Эй ты, по какой причине эта повозка, запряженная двумя лошадьми, остановилась?». «Лошади устали», — язвительно ответил Егор.
Удивительно, как же Гребенщиков отреагировал на эту остановку, ведь до приезда в эту станицу по его же воле состоялись две остановки, где он разминал кости, сидя неэкономно пил из фляги, бранился и наконец, подобно Наполеону, гулял, ступая сапогами по снегу, пока Егор кормил и поил лошадей, да стоя, быстро ел скудную, охлажденную морозом еду.
Неожиданная остановка была для Гребенщикова смертельна подобно апокалиптическому удару, а тут еще Егор, который уже слез и ступил ногами на кубанский снег с новым вопросом: «И всё-таки я не понимаю, почему вы не выращиваете свёклу? Из свеклы борщ можно приготовить, а из нефти что еще пахнет, прости Господи, нечистотами». Услышав это, Гребенщиков слез из повозки, надулся, как индюк, и объявил: «Слышь, Егор, дубина ты этакая, кто тебе разрешал спрашивать, ну отвечай же».
Этот вопрос, по мнению Степана Гребенщикова, должен был ввести извозчика Егора в ступор, а затем вызвать стыд за дерзость барину, чтобы Егору стало совестно. Однако этот план был разбит вдребезги, ибо Егор дальше дерзить вздумал: «Мне, барин, матушка природа позволила у вас спрашивать, даровав язык». После этой речи нефтепромышленник Степан поднял руку на извозчика Егора.
Надобно бы сказать, что оба были одеты в варежки, только у Егора варежки связала старуха-мать, и они грели его руки, а у Степана были покупные варежки, и они почти не грели. Увидев, что его собираются бить, Егор быстрым голосом заявил: «Бейте, правда, всё равно на моей стороне и обязательно помните о последствиях вот так».
Неизвестно, что случилось бы дальше, если бы из кабака не вышел молодой казак в расстегнутом мундире. И вот он шатаясь напевал песню: о кабаке, мужике, чертях и о сердитой жене дома. Из-за его появления и его пения Степан в шоке отпустил руку ибо он не желал чтобы кто-то чужой видел их драку.
Остыв, Степан Игнатьевич еле-еле выдавил эти слова: «Ты, Егор, даже не представляешь, насколько сильно тебе повезло с тем, что я сегодня добрый». Сказав эти слова, он принял судьбоносное решение пойти в кабак, именно поэтому он после этого пошёл в кабак, дабы заказать рюмку водки и один солёный огурец исключительно в качестве закуски. И вот, когда Гребенщиков скрылся за дверью кабака, Егор остался с лошадьми, за которыми он стал ухаживать.
Надобно сказать, что когда дверь кабака отворилась, все присутствующие увидели в дверном проеме не старого, но и не молодого толстенького курносого человека с усами и с маленькими жадными глазами, одетого в женскую норковую шубу и обутого в зимние мужские сапоги, а на одном из его пальцев красовался серебряный перстень, инкрустированный перламутром. Этим человеком был не кто иной, как Степан Игнатьевич Гребенщиков.
Вас, наверное, интересует, дорогой читатель, зачем он так экстравагантно оделся? Почему у него такой диссонирующий внешний вид? Почему он так вызывающе одет? Что ж, отвечаю, дело в том, что Гребенщиков был человеком жадным, и после смерти жены он дорого продал те вещи жены, которые были точно женские, а те вещи, которые он определил как нейтральные, стал носить сам ни в коем случае, не желая тратить лишние деньги на одежду.
Историю своего гардероба Степан Игнатьевич мог бы изложить в трёх актах.
Акт I: Шуба. Была куплена у старой обедневшей княгини в 1905 году за тридцать девять рублей и подарена своей жене (с 1903 года) Елене, урожденной Григорьевой, в тот же год. После ее смерти в 1908 году он стал носить шубу сам, определив как «нейтральный».
Акт II: Сапоги. Сняты в 1909 году с ног одного внезапно умершего работника, на скважине.
Акт III: Перстень. Перешел к новому владельцу в декабре 1909 года. Дело в том что прежний хозяин скважины имел глупость требовать обратно скважину, ибо договор от декабря 1908 года говорил об аренде на год, а не о купле-продаже скважины. Степан Игнатьевич, желая заполучить в свою собственность скважину, пригласил прежнего хозяина в баню и, закрыв дверь парной со словами: «Это отныне не твоя, а моя скважина», довел его угрозами и паром до истерики, из-за которой он согласился на «дарственную» в обмен на жизнь. А перстень снял сам по первому требованию Степана в качестве «залога доброй воли» и «вещевой расписки».
Но давайте возвратимся в кабак, дело в том, что когда Степан Игнатьевич уже вошел во внутрь, он, подобно Цицерону, красноречиво объявил: «Солёный огурец да рюмку водки подайте мне, пожалуйста». В ответ он услышал мрачный голос целовальника: «Будет исполнено, ждите». И Степан стал ждать стоя.
Надобно вам рассказать, о чем подумал целовальник, когда его увидел: «Ба, какой человек, однако он не человек, а падальщик, сразу видно, какая же у него отвратительная рожа, однако пора выбирать цену, пожалуй, поставлю пятнадцать, так с нашего брата — десять, с казака — двенадцать, а с этакого — пятнадцать, всё в порядке, он не пикнет, все-таки он дурак, не посмеет драться со мной, я сильный человек все-таки».
И вот когда Степану подали потребовавшую им рюмку водки и соленый огурец на блюдечке с голубой каёмочкой, к нему подошел какой-то старик в поношенном мундире с выцветшими пуговицами и с жалостными глазами спросил: «Не сподобитесь ли вы Барин старику денег на опохмелку пожалуйста?» Степан, услышав, сквозь зубы сказал: «И хватает же вам наглости, дедуля, идите прочь пожалуйста, пока я добрый». Старик не стал упрашивать и перекрестясь лишь сказал: «Век вам здоровья и счастья барин, бог в помощь».
И вот, выпив и закусив огурцом, он, заплатив пятнадцать копеек, уже собирался уходить, как вдруг в кабак вошел сам станичный атаман в окружении казака, который уже застегнул мундир, — это были тот самый человек, из-за появления которого Степан Игнатьевич отпустил свою горячую руку и не ударил Егора.
Станичный атаман, одетый в папаху, мундир, шаровары и обутый в валенки, увидев Гребенщикова, замер на секунду, медленно провел ладонью по усам, а затем неожиданно выдал: «Ба, какие люди и без охраны, ну, Степан Игнатьевич, здравствуй! Что молчишь, аль не признал меня, да это же я, Григорий. Ну, помнишь?».
После этого в кабаке повисла гробовая тишина. Степан молчал. Атаман молчал, все молчали, однако это молчание быстро надоело атаману, и он сказал: «Коней на переправе не меняют, а ты, Степан, видать, и коня-то своего загнал. Что молчишь? Аль неправду я говорю?», а затем заорал: «Ну говори сейчас же! Почему тебя не было ни на похоронах, ни на поминках моей дочери, твоей покойной жене?! Что шубу ее носишь, ты разве баба, Степан?!»
Поняв, что молчание — не выход, Степан наконец-то молвил слова: «Вы зачем при посторонних это говорите, батенька?» Атаман, услышав это, настолько сильно разозлился, зловеще улыбнулся и заговорил: «Какой я тебе, батенька, я тебе тесть, это во-первых, во-вторых, это не посторонние, а верноподданные Российской Империи, в-третьих, лично мне они все до единого как братья, а от братьев у меня секретов нет, а нынче отвечай, где ты был?»
И вот во время этой тяжелейшей паузы к атаману подошел старик и после речи сказал: «Здравия желаю, не сподобитесь ли вы старику денег на опохмелку дать, пожалуйста?» Когда атаман услышал просьбу старика, он сразу же сунул в старческую ладонь 24 копейки, а затем шепотом сказал ему: «Это последний раз, когда я даю тебе на алкоголь, пожалуйста, перестань пить, иначе в скором времени умрёшь». В ответ он от старика услышал это: «Благодарю от всей души, гранд мерси».
Вас, наверное, интересует, а что все это время делали остальные гости кабака, чье общее число составляло ровно четыре душ, и целовальник, что ж, отвечаю. Казак неподвижный, как идол, все это время преграждали дверь. Целовальник все это время протирал стойку, одновременно думая: «Как бы этот скандал не перерос в драку, я все-таки дорожу репутацией своего питейного заведения».
Степан все еще молчал. Не выдержав молчание Степана, атаман Григорий шутливо сказал: «Что молчишь, Степан, как рыба в воде? Аль ты воду в рот набрал?» Степан продолжал молчать. Атаман вновь заговорил: «Кто старое помянет — тому глаз вон. А кто забудет — тому оба». Степан, услышав это, не выдержал и заговорил: «Да знаю я, что правду нельзя утаить. И прошлое — тоже». Эти слова были произнесены так громко, что, казалось, весь свет, весь шар земной услышали эти слова Степана Игнатьевича Гребенщикова.
«За прошлое» раздалось в глубине кабака. Все невольно обернулись. «За прошлое» — повторил старик в поношенном мундире, выпивая вторую рюмку водки и закусив огурцом. Выпив, он пошел к двери. Казаки, увидев его, сразу же отпустили на выход, и из-за этого в кабаке стало на одного человека меньше.
В кабаке вновь повисла гробовая тишина, которую на этот раз прервал целовальник, который, надобно сказать, обладал даром оратора: «Православные братья, я хочу объявить, что дорожу своим заведением и предлагаю все-таки выгнать чужака прочь от моего кабака, учтите, я его в следующий раз не пущу на порог». Атаман согласился, Степан тоже согласился, все согласились, и они все вместе выпроводили Степана за порог.
«Эй ты, как там тебя, извозчик, вези его, этого дельца проклятого, обратно, откуда ты привез его, и чтобы я вас всех тут не видел», — сказал атаман Егору. «Вези меня обратно в Екатеринодар, ныне я не хочу на промысл свой ехать, не хочу», — сказал Гребенщиков. «Значит, барин, я везу вас обратно в ваш кабинет?» — спросил Егор. «Да тугодум, вези сейчас же, а то тебе не поздоровится», — заорал Гребенщиков, и повозка тронулась в сторону Екатеринодара.
«И повез Егор молча. А когда особняк Гребенщикова скрылся за поворотом, он остановил лошадей, сплюнул в ту сторону густой, тёмной слюной и сказал на ухо лошади: «Погань. Скоро ваша, барская, ярмарка кончится. А мы с тобой, брат, свеклу сажать будем. На своей земле. Всё-таки что не говори исторические процессы никак не изменить». И лошадь, будто поняв, тряхнула гривой».
В дальнейшем, по слухам, Степан Игнатьевич Гребенщиков переехал с Екатеринодара в Майкоп, через год после переезда скважина иссякла и Гребенщиков стал авантюристом на этом слухи обрываются.
Рецензии и комментарии 0