Глава 1 «Мандатная» проверка» личности абитуриента (Глава 1)

Наступил Новый 1980 год.
Родители согласились с предложением Арвида о моем переезде к нему в Таллинн, чтобы «скрасить» старику одиночество. По приезду, я сразу трудоустроился на Радиотехнический завод имени Ханса Пегельмана, в Отдел технического контроля, и стал готовиться к поступлению в Таллиннский технический институт, на недавно открытый факультет «Автоматика».
Перед сдачей экзаменов, по «правилам», действовавшим в институте, абитуриенты проходили собеседование в так называемом «Первом» отделе, иначе, «Первичной» Мандатной комиссии.
Ее члены, в основном сотрудники госбезопасности, проверяли «чистоту родословной». Комиссия заседала в Главном корпусе института, напротив кабинета «Приемная» Ректора.
Неожиданно мне бросилось в глаза, что абитуриенты, выходившие из кабинета, были в каком-то подавленном состоянии, как будто отходили от глубокого гипноза…
Но я не успел проанализировать промелькнувшие мысли, так как услышал:
— Следующий…
Наручные часы показали одиннадцать, и я спокойно вошел в кабинет.
Сведения о родителях-пенсионерах, имевшиеся в Анкете абитуриента, никакой негативной информации не содержали. Мои документы из военного училища подтверждали, что «врагов народа» и коллаборационистов в семье, Ветровых, не было. Характеристики с места службы (до ранения) и завода – положительные. На вопросы, задаваемые членами комиссии, старался отвечать коротко, «не расплываясь по древу».
Уверенный в том, что мое собеседование окончено, я уже был готов выйти из кабинета, как вдруг меня обдала волна лютой ненависти, и за моей спиной прозвучало:
— Стоять!
Я обернулся. Через очки-«лупы» на меня смотрел Председатель комиссии:
— Скажите, Ветров, кем Вы приходитесь Арвиду Унгерн фон Штернберг?
— Внучатым племянником…
В воздухе повисла гнетущая тишина, голова стала тяжелой. Я погружался в какую-то вязкую трясину. С трудом встряхнул головой, стараясь сбросить наваждение.
Последние слова Председателя комиссии донеслись до моего слуха как будто из-за какой-то «желейной» преграды:
— Хорошо… Ветров. Вы свободны … Пока свободны…
Выйдя из кабинета, я почувствовал острую боль в висках, голова кружилась, и мне потребовалось усилие, чтобы доплестись до открытого окна, находившегося в метрах пяти от двери в кабинет Первого отдела.
Автоматически взглянул на часы: Двенадцать тридцать. Странно, но я не помнил, о чем конкретно спрашивал меня Председатель комиссии в течение полутора часов… Постояв немного у отрытого окна, я почувствовал себя лучше и направился к выходу из здания, полагая, что мое подавленное состояние связано с волнениями последних дней и тем, что сильно «перезанимался»…

Глава 2 Экзамен
Июнь – время летней студенческой сессии. Проходя по шумному коридору, я задержался у стайки студентов, толкавшихся около высокой дубовой двери и громко споривших между собой о следующем «очереднике» на сдачу экзамена.
Но тут дверь распахнулась, и из аудитории вылетела девушка, красная как перезрелый помидор, захлебывавшаяся слезами и истерично кричавшая:
— Солдафон… Безмозглый…Тиран… Придурок…
Толпа отпрянула от нее в стороны. Кто-то сильно толкнул меня в спину, в еще не закрывшуюся дверь аудитории. Я пулей влетел вовнутрь, не успев ничего сказать.
За кафедрой спокойно сидел пожилой сухощавый седой мужчина, подстриженный под полубокс, неопределенного возраста, с прямой спиной и неподвижным лицом-маской. Темно-серый костюм, белая рубашка с однотонным галстуком, цвета темно-фиолетовой фуксии, придавали экзаменатору колоритный и в то же время утончённый вид. Небольшая кисть руки, с ухоженными ногтями, выдавала в нем самодостаточного человека — аристократа. Весь образ мужчины подсказывал мне, что он – офицер, «белая кость».
— Так-с, — протянул экзаменатор, строго взглянув на меня,- что Вы стоите! Берите билет и «Вперед»!..
Подчинившись его приказу, я подошел к столу и взял билет… Быстро прочитав вопросы, которые не вызвали у меня никаких затруднений, спросил:
— Можно отвечать без подготовки?
— Молодой человек, Высшая математика – не бирюльки… — ехидная ухмылка проскользнула по лицу экзаменатора. — Но я не отговариваю Вас от принятого решения… Дерзайте…
После моих ответов на вопросы билета, посыпались «допы». Они касались не только Высшей математики, но и Теории относительности, квантовой физики и даже астрономии.
Глаза у преподавателя становились все круглее…Его четкая разборчивая речь, правильная артикуляция облегчали мое восприятие сказанного им при постановке вопросов.
Ответ на каждый последующий вопрос экзаменатора как будто высвечивался в моей голове в виде таблицы. Мне казалось, что вопросы были как выпады шпаги, которые я старательно отбивал…
Сколько прошло времени с начала бескровной дуэли, экзаменатор-студент, — не помню…
Я не обратил внимание, что дверь в аудиторию была открыта, и на ее пороге стояли студенты и преподаватели, на лицах которых сияли улыбки. Неожиданно наш диалог прервали хлопки. Сначала неуверенные, а затем, стихийно переросшие в бурные аплодисменты.
— Как Ваша фамилия, студент? – немного возбужденно, но сохраняя при этом достоинство и какую-то величественность, спросил экзаменатор.
— Ветров.
— Давайте Зачетку.
— У меня ее нет.
— То есть?
— Я только недавно подал документы на поступление в Ваш вуз, и сегодня прошел Первичную «Мандатную» комиссию.
В аудитории и, прилегающем к ней коридоре, наступила гробовая тишина.
— Хорошо. Подойдите завтра в 9 утра в Деканат факультета «Автоматика»…

Глава 3 Ярмарка чудес… абитуриент Ветров.
Вернувшись домой, я все еще чувствовал странную усталость, не покидавшую меня после собеседования в Первом отделе.
Арвид, увидев мое состояние, только покачал головой, сказав при этом:
— Иди, отдыхай. Поговорим позже…
Поднявшись к себе в комнату и приняв холодный душ, я плюхнулся в кровать и уснул.
Меня разбудил Томас.
— Вас ждут внизу, в гостиной.
— Хорошо. Я сейчас спущусь.
За окном уже смеркалось. Солнце плавно опускалось за горизонт. Его последние лучи ещё окрашивали небо, делая его загадочным.
Приведя себя в порядок, я спустился в гостиную.
Войдя в нее, увидел Арвида, стоявшего у окна, и какого-то пожилого мужчину, сидевшего у стола, в кресле, спиной ко мне.
— Алекс, присоединяйся к нам…- сказал Арвид, усаживаясь в одно из свободных кресел, показывая мне рукой, чтобы я присел в другое, рядом с ним.
Не успел я расположиться, как незнакомый мужчина воскликнул:
— Вот это ДА!… Ярмарка чудес… Абитуриент … Ветров … Ярмарка чудес…
Я поднял голову и узнал его. Передо мною сидел сегодняшний институтский экзаменатор. К своему стыду, я не удосужился узнать у ребят его имя. Мужчина побледнел. Его руки мелко задрожали, и кофейная чашка чуть не выпала из его рук.
— Ромуальд, что случилось? – в голосе Арвида звучала тревога. – С тобой все в порядке?.. Ром, очнись…
Мужчина тряхнул головой, приходя в себя.
— Не волнуйся… Я… в норме.
Арвид, глядя внимательно в глаза собеседнику, произнес:
— Позволь, представить тебе моего внучатого племянника, Алекса Ветрова.
Затем, повернувшись ко мне, Арвид спокойно продолжил:
— Мой давнишний приятель, коллега и Декан факультета Автоматика, вуза, в который ты, Алекс, поступаешь — Ромуальд Эрнестович Рейнхард.
Я встал с кресла и поклонился.
— Арвид, — пробурчал Рейнхард, — сегодня, увидев высокий уровень подготовки этого мальчика, я уверился, что остались еще знающие репетиторы у «малышей-первокурсников». Но… то, что репетитор — ТЫ… и он ТВОЙ РОДСТВЕННИК, для меня стало полной неожиданностью… ведь «предварительных» звонков ни от тебя, ни наших знакомых, — не поступало… Встретив пару часов назад, «всезнающего» Руководителя Первого отдела Ираклия Петерса и, узнав от него о Вашем РОДСТВЕ, я, чтобы рассеять сомнения, напросился к тебе на этот незапланированный «кофейный визит», чтобы, во-первых, наконец-то увидеть тебя, нашего «неуловимого Джо», во-вторых, узнать подробности из «первых рук», и, в-третьих, похвастаться находкой, редкой двухсотлетней давности эпиграммочки Акима Нахимова, и он процитировал:
«С забавным встретился сегодня я детиной;
За диво можно бы показывать его:
Петуший гребень у него
На голове ослиной.»
— Арвид, — Рейнхард состроил смиренную физиономию. — Я прощен?
— Конечно, Ром! «1:0» в твою пользу.
Мужчины заливисто рассмеялись.
— А теперь, – Арвид хитро улыбнулся, — рассказывай, что ты, как Декан, будешь делать с этим «недостудентом»?
Приятель, все еще открыто, по-детски, улыбаясь, продолжил:
— На завтрашнем личном приеме у Ректора, подам ему Докладную о необычном одаренном абитуриенте, поступающим в наш вуз на первый курс моего факультета, имеющего за плечами неплохие теоретические знания военного училища и практику по избранной специальности в «Горячих точках».
— Ром, а это не перебор? Тем более, что Алекс, как я понял, у Петерса «на крючке», как мой ближайший родственник.
— На счет этого не волнуйся. Я видел заключение комиссии. Оно положительное. Кроме того, Петерсу, после «копание в мозгах» твоего племянника, со слов нашего институтского доктора старушки Марты Аугустаускиене, пришлось не сладко: «Давление-с… Постельный режим-с… и Никаких умственных перегрузок…». Неприязненное отношение лично к тебе, мой друг, не должно перекидываться на твоих, ни в чем не повинных родственников, закрывать дорогу к знаниям и мешать взрослению «молодой поросли» на благо страны… «Административные» выводы в отношении Петерса, думаю, не заставят себя долго ждать.
Полагаю, что твой Алекс сможет, самостоятельно осилить спецкурсы и в ближайшее время сдать экстерном госэкзамены на получение Диплома об окончании нашего вуза…
Рейнхард повернулся о мне.
— А Вас, Алекс, прошу быть завтра в 9 утра в Деканате.
Разговор со мною на этом закончился. По взгляду Арвида я понял, что мне необходимо оставить наедине этих, давно знакомых между собой, пожилых людей.
Извинившись, я отправился к себе в комнату досыпать.
На следующий день, к назначенному времени, я прибыл в Деканат.
Рейнхарда на месте не было. Секретарь без лишних вопросов выдал мне Студенческий билет, Экзаменационную книжку и График сдачи мною зачетов и экзаменов по 4 предметам, «незачтенным» деканатом, по Выписке из Приложения к Диплому об окончании военного училища.
До конца декабря моя жизнь превратилась в сплошную круговерть: утром завтрак, физподготовка, работа, вечером учеба в институте, а ночью – написание рефератов, курсовых, подготовка к зачетам и экзаменам и затем их сдача.

Глава 4 Мамы больше нет…
Конец зимы — начало весны 1981 года в Таллинне выдались на редкость промозглыми: дождь со снегом и снег с дождем. Не обошла город и эпидемия, так называемого «русского» гриппа. Он был «последней волной» странного гриппа трехлетней давности, зафиксированного в мире и похожего на «испанку», свирепствовавшую в Европе в 20-х годах нашего века. В СССР статистика заболеваемости и смертности скрывалась, а в мире жертвами «русского» гриппа стали, по меньшей мере, около 500 тысяч человек.
Арвид болел тяжело. Никаких таблеток он не принимал и лечился средствами народной медицины: лук, чеснок, лимон, мед, имбирь, орехи, чага.
— Арвид, почему Вы не применяете для лечения Обруч?- спросил я.
Он рассмеялся и, как всегда, пошутил:
— Гриппом болеют семь дней, если принимают таблетки, а если не принимают — неделю. С болезнью должен бороться не Обруч, а организм. Я должен почувствовать, сколько сил еще осталось в моем «старческом» теле.
Однако в конце недели Арвид слег совсем: поднялась температура под сорок. Врач, приехавший со «Скорой помощью», вызванной Томасом, сделал больному укол, который немного сбил температуру, и предложил Арвиду проехать в больницу.
Тот наотрез отказался, сказав:
— Дома стены лечат…
На следующее утро к нам из Питера приехали мои отец и мама. Как хорошо, что в доме появилась женщина! Она с воодушевлением взялась откармливать нас: супы, котлеты, пирожки, рыба во всех видах… и ухаживать, за отвыкшим от женского внимания, «вредным» больным. От маминой теплоты и, конечно, вкусняшного изобилия, вся наша мужская половина воспрянула духом. По маминому требованию, наш больной, смешно кривя рот, через каждые три часа стойко принимал таблетки и микстуры, выписанные врачом.
Прошло несколько дней. Состояние Арвида улучшилось. Температура не поднималась выше 37 градусов. Он потихоньку начал вставать с постели, заниматься медитацией и даже спускаться в спортзал.
Мама, увидев прогресс от своих усилий по домашнему лечению Арвида, уехала в Питер, беспокоясь о своих «малых детках», домашних цветах, которые неделю не поливала. Вскорости, за нею уехал и отец…
Апрель принес нам тягостное известие. В середине месяца внезапно, от остановки сердца, умерла мама… Для отца и меня ее смерть стала не просто тяжелой утратой…а вселенской катастрофой: был сломан устоявшийся уклад жизни, исчезли добрая ненавязчивая забота и незримая дружеская поддержка самого ласкового и внимательного человека — МАМЫ…
Когда теряешь действительно близкого и родного человека, тогда и понимаешь его ценность. В памяти всплыло Есенинское: «Лицом к лицу — лица не увидать: большое видится на расстоянии...»
У меня в голове молоточками стучали слова Арвида: «Хранитель, по разным причинам, теряет на протяжении своей жизни, самых близких людей – родных, любимых и друзей… Он одиночка по жизни и в делах…» А мой отец был Хранителем. Слезы сами собой потекли по щекам…
Но «поезд жизни» мчался вперед и вперед…
В середине мая, после праздников, в Таллинн приехал отец…
Вот мы снова втроем: Арвид, отец и я, — сидим в гостиной старого особняка и пьем кофе.
— Николас, ты снова в Таллинн по работе?
— Нет. Теперь у меня полно свободного времени: дома, в Питере, никто не ждет… да и квартиру я уже продал, на заводе проводили с почетом, и я, наконец-то, стал «полноправным пессионером», но не пессимистом… Хочу продолжить заниматься тем, что по душе. В общем: принимайте «бобыля» в свою компанию…
— Николас, ты себя не дооцениваешь… Я без тебя как без рук… А Томас и Рыцарь без твоих усовершенствований, конструкторской и технической помощи просто никчемные игрушки… По поводу жилья не беспокойся: этот дом – твой дом. Не хочу разглагольствовать на тему жизни… сам знаешь, человек предполагает, а Создатель располагает…

Глава 5 Учиться, учиться и… еще раз… учиться
В начале июня я защитил Дипломную работу, сдал госэкзамены. В конце месяца получил Диплом об окончании вуза и стал дипломированным «специалистом».
А вечерами мои домашние учителя, Арвид и отец, продолжали преподавать мне иную науку. Арвид, как Главный Хранитель, рассказывал о теоретических возможностях Обруча, знакомил с копиями манускриптов и отчетами археологических экспедиций по поиску объектов технократической цивилизации аннунаков. А отец, как технарь, показывал мне порядок взаимодействия с Обручем — этим божественным инструментом.
Короче, я исполнял завет Ленина: «Учиться, учиться… учиться»…
Как-то вечером, расположившись в гостиной за чашечкой кофе, Арвид сказал:
— Алекс, мы с Николасом смогли дать тебе лишь начальные сведения об Обруче и его возможностях. К сожалению, как утверждают наши современные научные светила, эти знания «примитивны» и не соответствуют уровню современного технического прогресса. Но, я думаю, что они ошибаются. Меня познакомил с возможностями Обруча еще полтора века назад индус Тагорка. Он обучил меня многому, но, из-за объективных обстоятельств, не всему…. Сегодня, к сожалению, найденные археологами объекты и предметы древних культур — «замалчиваются». Знания прошлых цивилизаций целенаправленно «оглупляются» и сводятся кем-то, очень заинтересованным, к нулю, а затем… тихо уничтожаются…
Само существование Обруча — устройства, оставленного людям их Создателями для защиты жизни на Земле, представляется, в научных кругах, как нечто призрачное, эфемерное… Поэтому рассказывать о нем, демонстрировать его возможности, небезопасно, да и время еще не пришло…
— Арвид, а реальная помощь, оказанная мне при излечении ранения? Разве это не доказательство? Ведь без использования Обруча я бы не встал на ноги, не побывал в прошлом, в ином измерении, не стал достаточно хорошо понимать иностранные языки, не узнал много нового, о чем не пишут в газетах и не показывают в телепередачах.
— Это единичный случай…
— По Вашим словам, раз еще не пришло время предъявить людям Обруч, то он, пылящийся на полке, со временем, может превратиться в красивый дорогостоящий артефакт. Я правильно понял?
Арвид усмехнулся.
— Дорогой мой, это не совсем так. К сожалению, информация о наличии у меня Обруча каким-то образом «просочилась» в спецслужбы. Я не могу голословно обвинять кого-то из своих родственников, потому что об Обруче знал только очень узкий круг… Помнишь фотографию 1914 года из альбома — Семерых военных, входивших в Совет… Об Обруче знали лишь они… Однако получилось как в немецкой поговорке: Was zwei wissen, weiß auch der Dritte – «Что знают двое, знает третий». Или как сказал Шеф Гестапо Генрих Мюллер в фильме «Семнадцать мгновений весны»: Was zwei wissen, weiß das Schwein – «Что знают двое, знает и Свинья». В беседах с сотрудниками спецслужб, мне до сих пор приходится «вертеться как угрю на сковородке», отрицая, даже на «Полиграфе», имеющуюся у них информацию. Использованные в отношении меня, но официально не доказанные меры давления, гибель жены и детей, не заставили меня сдаться… Найдя Николаса и познакомившись с тобой, Алекс, я понял, что не все в моей жизни потеряно, может и проклятие одиночества, наконец, минует меня…

Глава 6 Эффект «бабочки»
Желая сменить тему разговора я спросил:
— Арвид, а «Ваш» Обруч – он «единственный»?
— Нет. В найденных и изученных мною манускриптах не говорилось о конкретном количестве. На сегодня я нашел упоминание лишь о четырех…
— Скажите, при каких условиях происходит передача Обруча в случае смены Хранителя?
— Во-первых, передача может быть только между посвященными Хранителями либо Хранителем и бескорыстным человеком, которого «почувствует» Хранитель; во-вторых, передача Обруча должна быть только добровольной; в-третьих, человек, получивший Обруч, должен ОСОЗНАННО принять этот ДАР и его ПРОКЛЯТИЕ (одиночество по жизни). Если такого человека не найдется, то Хранитель должен скрыть Обруч подальше от человеческих глаз…
— А может ли Хранитель, передающий Обруч, ошибиться?
— К счастью, в манускриптах я пока не нашел описаний подобных случаев, но жизнь сложна и непредсказуема…
— Арвид, почему Вы считаете, что из меня может получиться Хранитель?
— Уверен, что это твоя стезя… Алекс. Ты прекрасный воин, упорный, инициативный, ищущий, бескорыстный и доброй души человек, не жаждущий власти… А вот, чтобы тебе научиться в полном объеме владеть силой Обруча, необходимо вновь побывать в далеком прошлом… на сей раз… в МОЕМ ПРОШЛОМ…Ты не против?..
Я задумался…
— Дядя Арвид, а как Вы относитесь к «Эффекту бабочки», ведь, отправляясь в прошлое, мы фактически изменяем его.
Арвид внимательно посмотрел на меня и, прищурившись, произнес:
— Скажи, а ты уверен, что мы сейчас не находимся в измененном кем-то временном периоде? А забросками в прошлое лишь пытаемся вернуть исторические события к моменту начала этих изменений?
Если сравнить исторические летописи большинства европейских государств 12-15 веков, то НЕСООТВЕТСТВИЙ, касающихся даже одного события или временного периода, полным-полно.
Главная задача для меня и моих немногочисленных коллег-«пространственников», ученых-физиков: определить «точные» границы переломных периодов в истории, как во времени, так и в пространстве, а также найти событие, послужившее первопричиной, отправной точкой, в раскручивании спирали изменений, вызванной этой самой «бабочкой»…
То задание, с которым ты справился при прошлой заброске, не имело решающего значения для кардинального изменения хода истории, так как Мария Ангел и ее сыновья, а также Иоганн Штернберг, — после взятия Константинополя в 1204 году, остались в живых. Их социальный статус в течение последующих 7 лет не изменился. Игумения Мария Ангел, наложившая проклятие на род крестоносца Иоганна Штернберга и снявшая его — частный случай, не имеющий никаких непредсказуемых последствий для глобального изменения хода человеческой истории и истории государств. Так что, «эффект бабочки» в данном конкретном случае, касающемся рода фон Штернбергов, не сработал.
Алекс, я уверен, что возможность получить тобой новые знания и навыки имеются только в прошлом. Сегодня в стране наступили и действуют времена стагнации… развитие науки застопорилось – финансовая подпитка почти иссякла… на местах остались только бессеребренники — фанаты…
Я посмотрел ему в глаза: они быстро меняли цвет, становясь из серо-голубых — черными…
— Дядя Арвид, я чувствую, что в намечающейся заброске мне будет не просто сложно, а очень сложно…
— Алекс, я подробно расскажу тебе о своем прошлом… но какие решения ты примешь там, на месте… зависит только от тебя. Главное… не трусь и не комплексуй…
Над островом Сааремаа поднималось осеннее солнце. Вновь стояло Бабье лето. Дул приятный легкий ветерок.
Перед отъездом я уволился с работы и почувствовал себя сильной вольной птицей, способной без отдыха перелететь через всю Балтику…
Мы втроем, Арвид, отец и я, вновь стояли перед Родовым камнем, огромным валуном, с отпечатком большой человеческой руки с зияющими отверстиями для пальцев.
На моей шее, в яремной впадинке, как и при прошлой заброске, висел зачарованный кулон с камешком-оберегом, не видимый со стороны ни мне, ни окружающим, но который я всегда чувствовал…
Арвид взял меня под локоть и отвел в сторону.
— Алекс, прошу тебя не конфузиться в личных сексуальных отношениях с моей женой Магдой. Я не буду в претензии, ведь там… я — это ты… Осложнений с получением от обеих сторон родителей согласия на бракосочетание не будет. Сам понимаешь, не будет свадьбы, не будет детей, не будет будущего для рода, не будет Обруча … И будь осторожен: интриганы и откровенные недоброжелатели будут преследовать тебя, желая твоей смерти и исчезновения рода…
Подойдя к камню, я приложил к отпечатку левую руку, вложил пальцы в отверстия и прижался всем телом к валуну. Мою руку, как и в прошлый раз, охватил всепоглощающий огонь. И вновь пальцы как будто что-то стиснуло. Я побледнел и почувствовал, что теряю сознание…
А через мгновение наступила темнота…

Глава 7 Начало новых… испытаний. Смена профессии.
Я очнулся в малюсенькой комнатушке, лежа в койке-гамаке. За стеной слышался плеск воды. На мне была надета холщевая роба, похожая на ночную пижаму. На гвозде, вбитом в верхнюю планку входной двери, на самодельных плечиках, висела офицерская форма. На стене «распласталась» карта мира Меркатора, в верхнем правом углу которой на французском языке от руки была выведена надпись «Будёз» (Сердитый).
— Кто же я на сей раз?
В голове всплыли воспоминания Арвида…
Итак, я, Отто-Рейнгольд-Людовиг Унгерн фон Штернберг, родился 5 августа 1744 года в имении (мызе) Альт-Кустгоф на острове Даго в семье Рейнгольда и Кристины Унгерн фон Штернберг.
В 1766 году поступил на юридический факультет Лейпцигского университета, а в следующем году, сдав экзамены экстерном за полный курс обучения и получив Грамоту, подтверждающую мое образование и специальность, отправился в Дюнкерк, где началась моя деятельность в сфере юриспруденции, в качестве помощника нотариуса.
Дюнкерк был морским городом с большим торговым портом. Романтика моря, рассказы бывалых моряков о приключениях, богатствах экзотических стран манили меня больше, чем «копание» в книжной пыли законов, уставов, положений, договоров и в человеческом «грязном белье» интриг и споров.
Наша нотариальная контора «Морель и К*» оформляла сделки судовладельцев ремонтной верфи с «прибрежными» помещиками. Сделки касались вопросов страхования безвозмездно приобретенных этими «Freiherr»(Фрайхерр) — «вольными господами» — товаров и иных грузов с кораблей, разбитых в результате штормов на принадлежавших фрайхерам прибрежных участках береговой линии. «Приобретения» подобных товаров регистрировались, согласно сложившемуся традиционному «Праву кораблекрушений». Кроме того, контора занималась оформлением документов по Положению «О Смерти в море» членов экипажей торговых судов.
Жажда морских приключений была непреодолимой, растущей день ото дня. Исполнению моего желания помог случай. В сентябре 1766 года я, как помощник нотариуса, оформлял документы о смерти, вследствие болезни, второго помощника капитана французского фрегата «Будёз», который переоснащали во время стоянки в Дюнкерке из военного корабля в торговое судно, «купца».
Передавая оформленные документы капитану судна, я нагло предложил ему свои услуги на освободившуюся вакантную должность. Мое заявление насмешило капитана. Но поскольку время стоянки судна в порту было ограничено и подходило к концу, он согласился устроить мне экзамен на знание основ судостроения, судовождения, морской артиллерии, картографии, астролябии и медицины.
Экзамен длился часа четыре. К удивлению капитана и комиссии из Старших офицеров, я успешно ответил на все поставленные теоретические вопросы. Капитан рискнул и включил меня в состав команды на должность второго помощника с оговоркой, в случае нарушения мною его приказов во время переходов между портами-стоянками, недобросовестного исполнения возложенных немногочисленных обязанностей — меня спишут на берег в порту захода, без выплаты вознаграждения.
В процессе сдачи экзамена и после, во время переходов, я с благодарностью вспоминал своего отца, Рейнгольда-Людовига, владевшего верфью, и имевшего прямое отношение к кораблям и всему, что связано с ними, целенаправленно и планомерно вбивавшего в мою голову основы, как теоретических, так и практических знаний о морской науке.
И вот я на судне, член команды торгового судна «Будез»…

Глава 8 Команда судна «Будёз». Адмирал Луи Антуан де Бугенвиль.
Переодевшись в офицерскую форму, и убрав холщовую пижаму в рундук, я вышел на верхнюю палубу корабля…
Еще в Дюнкерке я узнал, что целью похода каравана французских военных кораблей-«перевертышей» в «торговые» суда являлось КРУГОСВЕТНОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ.
Оно было предпринято по высочайшему соизволению короля Франции, Людовика XV1, с целью «поднятия престижа» государства, после утраты Францией Канады, Луизианы, Гвианы и Мальвинских островов.
Отправка научной экспедиции также объяснялась верой в открытие новых земель, и если не огромного Южного материка, о котором мечтали мореплаватели и географы, то, по крайней мере, множества неизвестных островов, новых колоний Франции.
«Судовая» часть команды судна «Будёз», несмотря на свое «военное прошлое», состояла не только из французов, но голландцев и немцев, короче, была сборной «солянкой». Общались члены команды между собой, как на французском, так и на немецком языках, поэтому проблем с разноязычным общением у меня не было.
«Научная» группа команды была представлена исключительно французами под руководством Адмирала графа Луи Антуана де Бугенвиля.
В свободное от вахты время, офицеры и пассажиры судна, подолгу «зависали» в кают-компании, играли в шахматы, нарды, итальянскую игру Лото, так как книг на судне было мало, а игральные карты и игра в кости были запрещены. Собравшиеся с вниманием слушали рассказы де Бугенвиля о военной кампании в Новой Франции (Канаде), организации колоний в южной Атлантике на Мальвинских островах, и о развлечениях, сплетнях, куртуазных приключениях представителей высшего света Франции.
Рассказы де Бугенвиля, заядлого театрала, изысканного гурмана, любителя женщин и не только, искрились мужским юмором и сарказмом.
Де Бугенвиль, подолгу бывал в морских походах и из-за отсутствия на кораблях женщин, по физиологическим причинам, старался расположить меня к себе, несмотря на разницу: в возрасте — 15 лет, национальности (француз-немец), сословном статусе (граф-барон) и служебном положении (руководитель кругосветной экспедиции – второй помощник капитана).
Как-то за бокалом вина, подвыпивший де Бугенвиль, с которым, накоротке, мы общались без титулов, как всегда с веселой улыбкой, полушепотом, спросил о моей половой ориентации. Я, не задумываясь, ответил:
— Традиционная.
— Ты, Отто, еще очень молод…Но… «убеждения» есть убеждения.
И он сразу перевел разговор на другую тему.
Адмирал рассказал мне о своем прощальном визите к Морскому министру герцогу де Шуазёль, озвучившему ему главное распоряжение короля:
— Месье де Бугенвиль, Вам ДОЛЖНО объявлять собственностью Франции все территории, которые сумеет открыть экспедиция. Во благо Франции!
Наклонившись ко мне насколько это было возможно, де Бугенвиль шепотом продолжил:
— Отто, я почему-то надеюсь на Ваш скромный нрав и помощь в моих грешных делах, безусловно, не без благодарности и вознаграждения. Я понимаю, что Вы, не подданный короля Франции, но полагаюсь на Ваш трезвый ум и Ваше слово дворянина…
— Луи, Вы рискуете, ведь близко меня не знаете, тем более я иностранец – шведский барон…
— Отто, я редко ошибаюсь в людях, поэтому считаю, что риск — благородное дело…и мне хочется верить, что Вы будете молчать не только о полученных от меня поручениях, но и о наших близких отношениях.
— А если нет?
— Вы, барон, забыли, что находитесь на корабле Его величества Короля Франции Людовика XV1 и, надеюсь, обратили внимание, что команда фрегата «Будез», и остальных наших судов — военные моряки. Я не хочу пугать Вас, но в море случается всякое… Итак, принимаете мое предложение помогать в сборе политической и военной информации об английских, испанских и голландских колониях в южных морях?
Зло выматерившись про себя, по-русски, на угрозу де Бугенвиля, я тяжко вздохнул и утвердительно кивнул, ничего при этом не сказав.
— А насчет наших близких отношений… подумайте… я не тороплю.
Адмирал с удовлетворением похлопал меня по плечу.
Помимо де Бугенвиля, в научную группу команды судна «Будез», вошли Пьер-Антуан Верон — королевский астроном, и Филибер Коммерсон — королевский медик, ботаник и естествоиспытатель.
Задачей Верона было подтвердить определенный им ранее размер Тихого океана по широте, с помощью солнечного затмения и технологий, которыми он ранее воспользовался при определении размера океана по долготе, вблизи Порт-Праслина, в южной части острова Новая Ирландия в Тихом океане.
У Коммерсона все было сложнее: найти семена пряных растений, определить их всхожесть, условия хранения и транспортировки во Францию.
С этими господами у меня сложились вполне дружеские, но не близкие отношения.
После последнего разговора с де Бугенвилем, я старался как можно меньше общаться с ним, ссылаясь на необходимость углубления моих познаний в шкиперском деле, особенно в картографии, в чем мне охотно помогал капитан фрегата, который хорошо знал о «маленьких» причудах адмирала.
Вечерами, после вахты, находясь в своей каюте, я вспоминал рассказы Арвида о его жизни на судне «Будёз», сравнивая их с тем, что увидел здесь, в этой реальности…
Плавание проходило относительно спокойно: без грозных штормов, тайфунов, нападения пиратов…

Глава 9 Индия. Мадрасский Храм Капалисварар. Свиток Пуджари.
В начале мая 1769 года судно «Будез», и сопровождающие его суда, прибыли в Индию, порт Мадрас, который находился под контролем Британии после подписания 29 марта того же года мирного договора по итогам Первой англо-майсурской войны между индийским княжеством Майсур и Британской Ост-Индской компанией.
Британская военная портовая администрация предложила адмиралу убираться вон из Мадраса.
Однако, де Бугенвиль, пользуясь своей известностью и связями в высоких английских аристократических кругах, ссылаясь на свое членство в Лондонском Королевском обществе по развитию знаний о природе, — уговорил военного коменданта порта, заплатив ему немалую мзду, разрешить судну «Будез» пришвартоваться в порту. А судам конвоя оставаться в акватории порта, встать на якорь в фарватере, запретив, тем не менее, сход команды этих судов на берег.
К нашему всеобщему удовольствию, де Бугенвиль выторговал у начальника портовой администрации разрешение для научной группы на посещение мадрасского Храма Капалисварар, посвященный индуистскому Богу Шиве, и местного рынка.
Правда, время пребывания фрегата в порту Мадраса и, следовательно, нашей экскурсии, было ограничено четырьмя часами, включая посещение храма и прибрежного рынка, который был важен для королевского медика и ботаника Филибера Коммерсона.
В целях безопасности, комендант порта выделил двух человек из роты охраны для нашего сопровождения. Это были рослые рыжеволосые шведы — наемники, один из которых, представился как, Карл Юхан Мальма, немного знавший французский язык. Однако объем его знаний, в большей части, составляла ненормативная лексика, чем Мальма очень гордился.
От команды фрегата также было выделено два человека для охраны, в число которых попал и я.
Посещение храма до сих пор волнует меня до глубины души. Само его название: «капалам», что значит «голова», и «исварар» — одно из имен Шивы, — вызывает во мне священный трепет.
Внешние стены — Гопурам, украшали многочисленные ярко раскрашенные фигурки людей, животных и птиц. В главном святилище храма находилось несколько Вахана – фигурок, которые являлись своеобразными вместилищами сущности божества: слон, козел, попугай, бандикут и, конечно же, павлин и бык. Они считались одними из основных форм перевоплощения Шивы.
Пуджари – храмовый священник, прекрасно владевший французским, в общих чертах, на сколько позволяло отведенное время, рассказал об истории храма и передал де Бугенвилю шесть фигурок храмовых животных — воплощений Шивы.
Выводя нас из храма, Пуджари, трепещущий от страха перед «шведскими» охранниками, вдруг сунул в мои руки манускрипт, в простом кожаном чехле, и взволнованно прошептал:
— Хранитель…Сохрани…Воссоздай…Защити будущее…
Я вспомнил рассказ Арвида о том, как к нему попал манускрипт. Однако его повествование было кратким и неэмоциональным, а именно, священник подошел, ничего не говоря, отдал ему в руки свиток, развернулся и ушел.
Ожидаемая мною спокойная сцена передачи свитка священником, была нарушена внезапно возникшим у него эмоциональным всплеском. Пуджари заставил меня не только вздрогнуть, но от неожиданности, я чуть не выронил из рук полученный манускрипт.
На местном рынке ботанику Коммерсону удалось приобрести немного семян имбиря, аниса, кардамона, перца чили, пажитника, гвоздики, чему тот был несказанно рад.
По возвращении в порт, нас под охраной провели к коменданту, который приказал, сопровождавшим охранникам, произвести личный досмотр членов научной группы.
Мальма сразу полез обыскивать меня и вытащил свиток из рукава камзола.
Моему возмущению не было предела. Но я понимал, что если смолчу, то манускрипт будет навсегда для меня утрачен, оставаясь в руках англичан.
— На каком основании… Я шведский барон…- вскипев, выкрикнул я, и уже хотел вытащить шпагу, как портовые охранники заломили мои руки за спину, а свиток оказался в руках коменданта порта.
Все это время де Бугенвиль, Коммерсон и Верон молчали.
Фигурки из храма и товары, приобретенные на рынке, были им возвращены, а сами члены группы отпущены из кабинета коменданта.
Я же был арестован по обвинению в шпионаже против Британской Короны, доказательством чему послужил храмовый манускрипт, изъятый у меня.
На меня надели кандалы, сопроводили в подвал под казармой, толкнули на каменный пол и стали методично и с удовольствием избивать. Шведские наемники гордились тем, что служат в британской армии, находятся на британской территории, и никакой, пусть даже шведский аристократишко, им не указ.

Глава 10 Суд
Мое дело рассматривал Военный суд портовой администрации.
Помимо судьи – военного коменданта порта и военного прокурора гарнизона, мне, как иностранцу и не французу, был предоставлен адвокат, который был также офицером британской армии.
Адвоката звали Томас Эрскин, шотландский аристократ — виконт, получивший базовое образование в знаменитом Old College при Эдинбургском университете (Шотландия).
В 1764 году шестнадцатилетний Томас Эрскин отправился гардемарином на борту военного корабля «Тартер», в Вест-Индию. Через четыре года он получил чин офицера и начал заниматься юридической практикой, как и его старший брат Генри.
Томас скрупулезно изучил материалы дела и, обладая высоким эмоциональным интеллектом, выстраивал дружелюбные отношения со мною и окружающими, особенно после того, как узнал, что я, как и он, аристократ и его коллега – юрист.
В своей защитительной речи адвокат заявил:
— Подсудимый Отто Рейнгольд-Людовиг Унгерн фон Штернберг – шведский барон, в военных действиях на стороне французской армии не участвовал. Ранее в Мадрасе и вообще в Хиндустане никогда не был. Языком аборигенов не владеет. Находился на подконтрольной портовой территории в сопровождении шведских наемников 4 часа, из которых 2 часа в храме Капалисварар и на его территории, где, с разрешения Пуджари, зарисовывал фигурки божков местных аборигенов.
По свидетельству одного из сопровождавших группу, солдата портовой охраны, Карла Юхана Мальма, подсудимый общался на французском языке только с храмовым священником, который отдал ему манускрипт.
Однако изъятый документ не содержит схемы территории порта, расположения британских войск и военных сооружений. Манускрипт старый, сделан из кожи какого-то животного. Надписи на плохо понятном даже военным переводчикам старинном языке аборигенов. Поэтому этот документ, как доказательство шпионажа, является ничтожным.
И, наконец, Швеция не была стороной в военном конфликте между Британской Короной и Францией. Мирный договор уже вступил в силу, и все военнопленные, не подданные Французской короны, депортируются с территории, подконтрольной Британской Империи.
По приговору суда, я должен был самостоятельно «депортироваться», то есть покинуть Мадрас и индийские территории, отошедшие по мирному договору Британии, за счет собственных средств, в течение 24 часов. Кроме того, на меня был наложен штраф 1 фунт стерлингов или 20 шиллингов за оскорбление охранников порта при исполнении ими своих обязанностей – сопротивлении при моем задержании. Манускрипт все же мне возвратили.
Денег, присужденных ко взысканию, у меня при себе не было. Мое имущество осталось на судне. На помощь пришел все тот же адвокат, который предоставил судье Расписку капитана судна «Будёз» о передаче Томасу Эрскину 50 шиллингов для защиты Отто Рейнгольда-Людовига Унгерн фон Штернбергп в деле о шпионаже.
Адвокат отсчитал себе 20 шиллингов, оплатил судье наложенный на меня штраф 20 шиллингов, а 10 шиллингов отдал мне. С этим «богатством» я начал свое возвращение домой, в Европу, самостоятельно, так как судно «Будез» меня не ждал…

Глава 11 Вступление в члены польской Масонской Великой Ложи.
В феврале 1771 года, после двухгодичных странствий по Азии, я, наконец, достиг Европы и оказался в Речи Посполитой, где в Кракове встретил родственника, двоюродного дядю, Фридриха Густава Унгерн фон Штернберг, входившего в свиту молодого польского короля Станислава Августа Понятовского. Мне повезло. По протекции дяди, меня определили в свиту короля статс-секретарем.
Аристократы, входившие в ближний круг короля, и сам Станислав Август Понятовский являлись членами официально зарегистрированной и освященной польской Масонской Великой Ложи, Председателем которой был Магистр Август Мошинский, лютеранин, иезуит и приближенный короля.
Для расширения деловых связей и утверждения личного статуса в высшем обществе, в сентябре того же года я прошел Ритуал Посвящения в масонскую Великую Ложу.
Перед проведением ритуала мною были выполнены обязательные условия: представлены доказательства о моем баронском достоинстве; внесен вступительный взнос; письменно подтверждена обязанность о внесении ежегодного членского взноса и прочих сборов. Размер годового взноса был единым, обязательным и посильным для всех аристократов, членов ложи.
Для меня, человека ХХ века, условия, необходимые к исполнению до проведения Ритуала посвящения, не вызвали удивления, так как напомнили обязанности кандидата при вступление в любой Закрытый клуб.
Ритуал посвящения в Великую Ложу проводился в Кракове, лютеранском Костеле Святых Апостолов Петра и Павла, построенном в первой половине XVII века. В Речи Посполитой этот Костел был первым зданием в стиле барокко.
Основная заслуга в возведении храма принадлежала королю Сигизмунду ІІІ Вазе, который финансировал постройку, и ксендзу Петру Скарге, иезуиту и придворному казначею.
Костел был спроектирован и построен по канонам главных иезуитских соборов в Риме — церкви Иль Джезу и церкви Святой Сусанны. Фасадные ниши храма украшали статуи святых и королей. Над главным порталом красовался большой и заметный герб иезуитов, а над ним, в благодарность за финансирование в постройке костела, королевский герб Сигизмунда ІІІ Вазы. Интерьер храма был достаточно строгим, монументальным и величественным: высокие гранитные колонны светлого цвета, украшения с позолотой, боковые нефы с иконами, алтарями и декорациями в насыщенных темных тонах. Над западным входом располагался орган, украшенный позолотой.

Глава 12 Ритуал посвящения в Братство Вольных каменщиков
Ритуал моего посвящения пришелся на 23 сентября 1771 года в День Святых Петра и Павла, епископов Никейских, и начинался ровно в 12-часов по полудню.
У входа в Костел стоял Привратник, который ввел меня в храмину, небольшую комнату без окон, предложил снять камзол и передать ему имеющиеся при мне металлические предметы. Я повиновался. Привратник ловким движением ножа, больше похожего на стилет, разрезал мою одежду: рубашку и штаны, обнажив правое колено и левый бок. Затем, завязал мне глаза черным полупрозрачным шарфом, сквозь который пробивались размытые блики свечей.
— Барон, Вы не должны снимать шарф с глаз, пока не услышите трех ударов молотка.
Прошло некоторое время, меня начала охватывать паника и тут, в тишине, я услышал удар молотка, словно кто-то ударил в колокол. Затем второй удар и третий…
Я сорвал шарф с глаз и передо мною на стенах храмины всплыли черные надписи:
— Если тебя привлекло сюда пустое любопытство – уходи. Если ценишь в себе превосходство над людьми — уходи – здесь его не знают. Если боишься, что тебе укажут твои недостатки – уходи.
Возникший из-за спины, Привратник обкурил меня фимиамом, вновь завязал шарфом глаза, и надел на мою шею веревку… Мне стало страшно. Привратник дернул за веревку, и я послушно пошел за ним. Несколько раз Привратник выводил и вводил мое немеющее тело в какое-то помещение через разные двери. Когда Привратник опустил веревку, я вдруг почувствовал прикосновение острия шпаги в области сердца, которое учащенно забилось и услышал низкий рокочущий голос, похожий на голос Магистра:
— Зачем ты здесь?
— Я хочу вступить в Братство Вольных каменщиков.
После моего ответа, без каких-либо объяснений, меня сильно толкнули в спину. Я упал на пол, успев выставить перед собой руки. По ощущению в пальцах, подо мною был жесткий щит, не металлический, а похожий на твердую бумагу – картон.
Оглушенный, словно через какую-то пелену, я вновь услышал тот же голос:
— Не пытайся сползти с Тверди, вокруг нее пустота. Прорви Твердь и останешься жив…
Глаза были завязаны. Я попытался прорвать руками щит, содрал до крови ногти, и все же мне почти удалось проковырять маленькую дырочку. В тот же миг, блики света, которые пробивались сквозь шарф, полностью померкли, меня окутала темнота. В помещении воцарилось гробовое молчание.
Вдруг раздался звук удара молотка. Слух обострился. Сильные руки подняли меня, а голос Привратника прошептал мне в ухо:
— Встань на колени.
Я исполнил. Сквозь повязку вновь пробивались расплывчатые блики света.
В тишине раздался глубокий и спокойный голос Магистра:
— Пригуби чашу Бытия.
Я почувствовал, что кто-то поднес к губам чашу. Я сделал глоток. Содержимое было горьким и пахло полынью.
— А теперь пригуби чашу Желаний.
Я сделал глоток из второй поднесенной мне чаши. Содержимое было сладким и пахло медом и полевыми цветами.
Голос Магистра продолжил:
— Если в твоем сердце кроется измена, то выпитое превратится в яд.
Мне дали в руки чашу, пахнущую медом.
Магистр стал произносить слова клятвы, а я повторял за ним:
— Обязуюсь строго и точно исполнять обязанности, предписанные членам Братства. Если я нарушу мою клятву, пусть сладость этого напитка превратится в горечь и станет ядом.
Я выпил все содержимое в чаше.
Затем мне подали вторую чашу, и Магистр приказал выпить. Содержимое было горьким и пахло полынью, но я выпил все до дна.
В тишине я услышал голос Магистра:
— Что я вижу? Что означает перемена на вашем лице? Не изобличает ли вас совесть во лжи? Не превратился ли сладкий напиток в горький? Произнесенная Вами клятва — только начало испытания, трудности впереди.
Меня вновь взяли под руки, ведь глаза были завязаны, и снова стали водить по каким-то помещениям.
В одном из них меня подвели к лестнице и по ее ступенькам повели наверх. Когда я находился, как мне показалось, на верхней площадке лестницы, голос Привратника приказал мне:
— Прыгай!..
Я выполнил это требование и прыгнул, по ощущениям, с высоты своего роста, внизу меня поймали…
Я устал из-за невыносимого напряжения. Руки и ноги дрожали. Ручейки пота струились по лицу и спине. И вдруг я почувствовал на уровне груди острие многих шпаг.
Голос Магистра стал нараспев произносить Литанию, праздничную молитву, повторяя короткие молебные воззвания Святым Апостолам Петру и Павлу.
От удушливого тягучего воздуха, я пребывал в полуобморочном состоянии и услышал только окончание молитвы:
— Господи, Боже наш, через Апостолов Петра и Павла, даровавший Своей Церкви истоки христианской веры, их представительством, ниспошли нам помощь и препроводи нас к вечному спасению Ради Христа — Господа нашего, живущего и царствующего с Тобою во веки веков. Аминь…
К моему лицу поднесли яркую лампу и сняли с глаз шарф-повязку. Яркий свет полоснул по глазам. Я понял, что свет, как символ христианской веры, должен наполнить мой разум. Братья опустили шпаги, а я опустился на колени.
Магистр произнес:
— Во имя Великого Строителя Вселенной и в силу дарованной мне власти, я нарекаю Вас Масонским Учеником и членом Великой Ложи.
Меня подняли под руки.
Привратник надел на меня белый передник и передал белые перчатки Вольного каменщика.
На безымянный палец правой руки Магистр надел перстень с Черным Обсидианом, на котором золотом были выгравированы перекрещенные масонские символы: Циркуль и Наугольник, как инструменты Бога, Великого архитектора Вселенной.
Я получил первую степень посвящения.
Так в свите Короля Станислава Августа Понятовского появился новый член Великой Масонской Ложи.

Глава 13 Первый раздел Речи Посполитой
Я оказался в Речи Посполитой в начале февраля 1771 года, в тяжелые смутные времена. В стране росло недовольство пророссийской политикой короля Станислава Понятовсого– ставленника Екатерины II.
Искусно созданные и поддерживаемые Римским Папой религиозные противоречия во многоконфессиональной стране, Речи Посполитой, стали главной причиной открытого гражданского противостояния католической шляхты (большинство), с одной стороны, и королевской власти, поддерживаемой лютеранской и православной шляхтой (меньшинство — «диссиденты»), с другой. Повстанческое выступление Барской конфедерации продемонстрировали глубокие противоречия внутри государства: конфликт между стремлением к реформам и консерватизмом шляхты, религиозную нетерпимость, невозможность эффективно противостоять внешнему давлению.
В высшем обществе воцарились политическая апатия, полное равнодушие к культурным интересам и даже к чести страны. И как в зеркальном отражении состояния общества, члены Великой Ложи стали под любыми предлогами игнорировать поручения ее руководства. Они все больше сторонились друг друга. Многие члены Братства, понимая о том, что развал страны – неминуем, бежали на запад, в Австрию, Пруссию и другие «спокойные» государства с крепкой централизованной властью.
Фактически Великая Ложа перестала существовать. К сожалению, каких-либо письменных документов, подтверждающих прекращение ее деятельности, не составлялось.
Секретные соглашения между Прусским королевством, Российской империей и Австрийским эрцгерцогством об аннексии части земель Речи Посполитой нашли отражение в Конвенции о разделе, которая была ратифицирована всеми подписавшими сторонами 22 сентября 1772 года. Она документально закрепила Первый раздел Речи Посполитой, который стал классическим примером геополитической сделки Великих Держав за счёт слабого соседа.
В результате Первого раздела Речи Посполитой, страна потеряла треть своей территории и около трети населения. Все внутренние экономические связи были разрушены.
Особенно ощутимым оказался экономический удар, нанесённый Пруссией, которая ввела таможенные пошлины на транспортировку польского зерна по реке Висла. В результате экспорт зерна через порт Гданьска сократился более чем на половину, что привело к уменьшению доходов с земельных владений в королевскую казну.
И все же действие Конвенции внесло некоторый порядок в государственное хозяйство. Речь Посполитая продолжала существовать полунезависимым государством, этому помогло соперничество между собой Держав, подписавших Конвенцию.
Однако, номинальная независимость, при полном упадке духа дисциплины в обществе, при глубоком невежестве шляхты, всецело отдавшейся в руки фанатичного католического духовенства, при всеобщем обеднении населения, свидетельствовала о фактическом разложении польской нации, как социально-экономической, культурно-политической и духовной общности людей.
О подписании Конвенции я узнал, уже находясь в России, так как в конце июля 1772 года, из-за роста негативных националистических настроений в отношении «диссидентов»-лютеран и православных, я вынужден был уехать в Санкт-Петербург, где родители решали мою будущую жизнь, подбирая невесту…

Продолжение следует.